Роджер  Желязны 
Роджер Желязны «Князь Света»

«Роджер Желязны «Князь Света»»: АСТ, Ермак; Москва; 2004
ISBN 5-17-021993-8, 5-9577-1087-3
Аннотация

Роджер Желязны.
Легенда и гений мировой фантастики.
Лауреат множества престижнейших премий и наград жанра.
Автор культовых "Хроник Амбера".
И просто - великий писатель.
Перед вами - лучшее из творческого наследия Роджера Желязны. Произведения, о которых лучше всего скажут сами их названия: "Мастер снов", "Князь света", "Порождение света и тьмы", "Проклятая Дорога".

Роджер Желязны «Князь Света»

Роджер Желязны. Мастер снов (перевод О. Колесников) 

Глава 1 

Как бы ни было это восхитительно, с кровью и всем прочим, Рендер сознавал, что дело идет к концу.
"Значит, каждая микросекунда стоит минуты, — решил он, — и, возможно, следовало бы повысить напряженность…"
Где-то, на периферии всего, тьма остановила свое наступление. Нечто, как бы крещендо подсознательного грома, застыло на яростной ноте. Эта нота была квинтэссенцией стыда и боли.
Форум задержал дыхание.
Цезарь трусливо сжался за пределами неистовствующего круга. Он рукой прикрывал глаза, но так, что это не мешало ему видеть.
Лиц у сенаторов не было, и одежды их были запятнаны кровью, и голоса их напоминали крики птиц. С нечеловеческой неистовостью они вонзали кинжалы в поверженное тело.
Все, кроме Рендера.
Лужа крови, посреди которой он стоял, продолжала расширяться. Его рука тоже поднималась и опускалась с регулярностью механизма, и горло его могло издавать птичьи крики, но он был одновременно и частью сцены, и вне ее.
Ибо он был Рендером, Творцом.
Скорчившись, испытывая муку и зависть, Цезарь сквозь плач выкрикивал протесты:
— Ты убил его! Ты убил Марка Антония, безвинного и безобидного парня!
Рендер повернулся к нему. Кинжал в его руке был огромен и покрыт запекшейся кровью.
— Да! — сказал он.
Острие лезвия двигалось из стороны в сторону. Цезарь, зачарованный отточенной сталью, покачивался в том же ритме.
— Зачем? — закричал он. — Зачем?
— Потому что, — ответил Рендер, — он был более благородным римлянином, чем ты.
— Ты лжешь! Это не так!
Рендер пожал плечами и повернулся к бойне.
— Это неправда! — кричал Цезарь. — Неправда!
Рендер снова повернулся к нему и помахал кинжалом. Цезарь, словно марионетка, копировал его колебания.
— Неправда? — Рендер улыбнулся. — А кто ты такой, чтобы спрашивать? Величие происходящего значительно выше тебя. Уходи!
Человек с порозовевшим лицом одним прыжком поднялся на ноги. Волосы его были местами прилизаны, местами торчали, как пакля. Он повернулся и пошел прочь, оглядываясь через плечо.
Хотя он отошел далеко от круга убийц, сцена не уменьшилась в размерах. Она по-прежнему выглядела изумительно отчетливо. Это создавало у Цезаря ощущение, что чем дальше он отходит, тем более одинок и отстранен.
Рендер повернул за несуществующий угол — и вновь оказался перед Цезарем в виде слепого нищего.
Цезарь стискивал полы своей одежды.
— У тебя есть для меня на сегодня дурное предзнаменование?
— Берегись! — насмешливо выкрикнул Рендер.
— Да! Да! — закричал Цезарь. — "Берегись!" — это хорошо. Но чего беречься?
— Ид…
— Да? Ид?.. Каких?
— Октябрьских.
— О чем ты говоришь? Что такое октябрь?
— Месяц.
— Ты лжешь. Такого месяца нет.
— Дата, которую должен бояться благородный Цезарь — в несуществующем времени и не отмечена на календарях.
Рендер исчез, как бы снова свернув за несуществующий угол.
— Подожди! Вернись!
Рендер засмеялся, и Форум засмеялся вместе с ним. Птичьи крики стали хором нечеловеческой насмешки.
— Вы смеетесь надо мной! — всхлипнув, выкрикнул Цезарь.
Форум был разогрет как печь, и испарина стекловидной маской покрывала лоб Цезаря, его острый нос и слабо выраженный подбородок.
— Я хочу, чтобы меня тоже убили! — Он рыдал. — Все это несправедливо!
И в этот момент Рендер разметал Форум, сенаторов и оскалившегося мертвого Антония на клочки и смел их в черный мешок. Последним исчез Цезарь.

Чарльз Рендер сидел перед девятью десятками белых кнопок и двумя красными, но не смотрел ни на одну из них. Его правая рука бесшумно скользила по гладкой поверхности консоли, нажимая одни кнопки, пропуская другие, двигаясь дальше по пути, создающему Последовательность Возвращения.
Ощущения тускнели, эмоции сходили на нет. Член палаты представителей Эриксон погружался в негу материнской утробы.
Мягкий щелчок.
Рука Рендера в своем движении дошла до конца нижнего ряда. Для пробуждения сознания и воли теперь требовалось нажать красную кнопку.
Рендер убрал руку с панели и снял корону, словно украшенную волосами Медузы — проводами и миниатюрной электроникой. Затем соскользнул со своего специально оборудованного ложа и поднял крышку. Подойдя к окну, сделал его прозрачным и взял сигарету.
"Дам одну минуту неги в утробе,   — решил он. — Не больше. Это критично… Будем надеяться, что прямо сейчас снег не пойдет, хотя эти тучи  …"
Под глинистого цвета небом слабо светились аккуратные желтые линии и высокие башни; город состоял из вулканических островов, уходящих глубоко под землю, обтекаемых нескончаемыми потоками спешащего транспорта.
Рендер отвернулся от окна и подошел к громадному «яйцу», гладкому и сверкающему, лежавшему возле его стола. На его поверхности было искаженное отражение, смазавшее горбинку носа Рендера, сделавшее его глаза серыми блюдцами, трансформировавшее волосы в прочерченный молнией горизонт; красноватый галстук казался широким языком вампира.
Рендер улыбнулся, потянулся через стол и нажал вторую красную кнопку.
"Яйцо" со вздохом утратило свою зеркальную непрозрачность. В середине его появилась горизонтальная трещина. Через просвечивающую теперь скорлупу Рендер увидел, как Эриксон гримасничает и плотнее сжимает веки, борясь с возвращением сознания и всем тем, что оно с собой несет. Верхняя половина «яйца» поднялась вертикально на свое место в неактивном положении, открывая розового Эриксона, лежащего в нижней раковине. Когда глаза члена палаты представителей открылись, он не посмотрел на Рендера, а быстро поднялся на ноги и принялся одеваться. Рендер воспользовался этим временем, чтобы проверить колыбель. Он снова наклонился над столом и стал нажимать кнопки: температурный контроль, полный спектр — ПРОВЕРЕНО; экзотические звуки — он поднял наушники — ПРОВЕРЕНО на колокольчики, жужжание, на ноты скрипки и свист, на крики и стоны, на шум дорожного движения и звук прибоя; цепь обратной связи, содержащую собственный голос пациента, который был записан при обследовании — ПРОВЕРЕНО; смешение звуков, брызги влаги, запах — ПРОВЕРЕНО; цветные молнии, возбудители вкусовых ощущений…
Рендер закрыл «яйцо» и выключил его. Затолкнул агрегат в стенной шкаф, ладонью прихлопнул дверцу. Лента зарегистрировала нужную последовательность.
— Садитесь, — сказал он Эриксону.
Тот сел, суетливо дергая шеей.
— У вас было полноценное осмысление происходящего, — сказал Рендер, — так что мне не требуется подводить резюме событиям. От меня ничто не скрылось. Я был там.
Эриксон кивнул.
— Смысл эпизода должен быть вам ясен.
Эриксон снова кивнул и, наконец, обрел голос.
— Но это действительно было? — спросил он. — Я имею в виду, что вы конструировали сон и все время контролировали его. Я ведь не просто видел это во сне — ну, как если бы нормально спал. Вы нагромоздили события для чего-то, на что хотели указать — верно?
Рендер медленно покачал головой, стряхнул пепел в южное полушарие шарообразной пепельницы и встретился взглядом с Эриксоном.
— Это правда, я устанавливаю общие черты ситуации и создаю формы. Но именно вы наполнили их эмоциональным содержанием, продвинули их к статусу символов, соответствующих вашей проблеме. Если бы сон не был действительной аналогией, он не вызвал бы такой реакции. Был бы лишен того тревожного рисунка, который зарегистрировала лента.
Вы анализируетесь вот уже много месяцев, — продолжал Рендер, — но все, что я узнал, не могло убедить меня в том, что ваша боязнь быть убитым имеет под собой фактические основания.
Эриксон уставился на него.
— Тогда какого же дьявола эта боязнь у меня есть?
— Потому что, — ответил Рендер, — вам очень хотелось бы стать объектом убийства.
Эриксон улыбнулся. К нему начало возвращаться хладнокровие.
— Уверяю вас, доктор, я никогда не помышлял о самоубийстве и не имею намерения прекратить жить. — Он закурил. Руки его дрожали.
— Когда вы пришли ко мне летом, то уверяли, что боитесь покушения на свою жизнь. Но затруднялись ответить, почему кто-то мог хотеть убить вас…
— Мое положение! Невозможно быть членом палаты представителей и не иметь врагов!
— И все же, — возразил Рендер, — вы, похоже, ухитрились не иметь их. Когда вы позволили мне поговорить с вашими детективами, я узнал, что они не откопали никаких свидетельств того, что ваши опасения имеют хоть какое-то реальное основание. Никаких.
— Они слишком близоруки или копали не там, где надо. Видимо, они что-то пропустили.
— Боюсь, что нет.
— Почему?
— Повторяю: потому что ваши предчувствия не имеют никакого реального основания. Будьте честны со мной: получалили ли вы откуда бы то ни было информацию, что кто-то вас так ненавидит, что хочет убить?
— Я получаю множество угрожающих писем…
— Как все члены палаты представителей… но все угрожающие письма, направленные вам в течение прошлого года, расследовались, и было установлено, что это работа разных чокнутых. Можете вы предложить мне хоть одно   доказательство, подтверждающее ваши заявления?
Эриксон рассматривал кончик своей сигары.
— Я пришел к вам по совету одного коллеги. Пришел к вам, чтобы вы порылись в моем мозгу и нашли что-то такое, чтобы моим детективам было с чем работать. Может, я кого-то сильно оскорбил, или неудачно применил закон, имея дело с…
— …но я ничего не нашел, — сказал Рендер, — ничего, кроме причины вашего недовольства. Сейчас, конечно, вы боитесь услышать ее и пытаетесь отвести меня от объяснения моего диагноза…
— Нет, не буду!
— Тогда слушайте. Потом можете комментировать, если хотите, но вы проявляли любопытство и тратили здесь время, не желая принять то, что я предлагал вам в десятке разных форм. Теперь я хочу сказать вам прямо, в чем дело, и делайте с этим, что хотите.
— Прекрасно…
— Во-первых, вы очень хотели бы иметь множество врагов обоего пола…
— Это смешно!
— …потому что это единственная альтернатива при невозможности иметь друзей…
— У меня куча друзей!
— …потому что никому не хочется быть полностью игнорируемым, быть тем, к кому никто не испытывает по-настоящему сильных чувств. Любовь и ненависть — высшие формы человеческих отношений. Не имея первой и не в силах добиться ее, вы желаете второй формы. Вы так сильно желали ее, что убедили себя в ее существовании. Но подобное не проходит бесследно для психики. Подлинная эмоциональная нужда, отвечая телу суррогатом желания, не приносит реального удовлетворения, а дает тревогу и дискомфорт, потому что в этих делах психика должна быть открытой системой. Вы не ищете человеческих отношений вне себя самого. Вы закрыты. То, в чем вы нуждаетесь, вы творите из материала собственного «я». Вы человек, очень сильно нуждающийся в крепких связях с другими людьми.
— Дерьмо!
— Можете принять это или отвергнуть, — сказал Рендер. — Я советую вам принять.
— Я платил вам полгода, чтобы вы обнаружили, кто хочет убить меня. А вы теперь говорите, что я все выдумал, чтобы удовлетворить свое желание иметь кого-то, ненавидящего меня.
— Ненавидящего или любящего. Именно так.
— Это абсурд! Я регулярно встречась с таким количеством людей, что даже ношу в кармане записывающий аппарат и камеру на лацкане, чтобы иметь возможность запомнить их всех…
— Я говорю не о том, чтобы встречаться со множеством людей. Скажите, эта последовательность сновидений много ли значила для вас?
Эриксон молчал в течение нескольких тиканий больших настенных часов.
— Да, — наконец сознался он. — Много. Но все равно, ваша интерпретация этого — абсурд. Но допустим, просто ради обсуждения, что ваши слова справедливы; что я должен делать, чтобы избавиться от этих снов?
Рендер откинулся в кресле.
— Пустите энергию, которая произвела это, по новому пути. Встречайтесь с некоторыми людьми не как член палаты, а просто как Джо Эриксон. Делайте вместе с другими что-нибудь не относящееся к политике, скажем, в чем-то соревнуйтесь — так вы сможете создать себе несколько настоящих друзей или врагов, желательно друзей. Я все время вас к этому подталкивал.
— В таком случае, скажите мне кое-что еще.
— Охотно.
— Допустим, вы правы; так почему я никогда не любил и не ненавидел никого, и почему меня — тоже никто? Я занимаю ответственный пост в правительстве; я все время встречаюсь с людьми; почему же я такой… нейтральный?
Хорошо знакомый теперь с карьерой Эриксона, Рендер отогнал свои истинные мысли на этот счет, потому что они не имели непосредственной полезности. Он хотел бы процитировать Эриксону замечание Данте насчет тех душ, которые, не имея добродетелей, отрицают небо, а по недостатку существенных пороков отрицают также и ад; они поднимают паруса и идут, куда несет их ветер времени, без направления, без реального представления, к какому порту они прибьются. Такова была долгая и бесцветная карьера Эриксона, карьера мигрирующей преданности, политических перемен. Но вместо этого Рендер сказал:
— В наше время все больше и больше людей оказывается в таких обстоятельствах. Это происходит из-за растущей сложности общества и обезличивания индивидуума, превращающегося в деталь общественной структуры. В результате даже влечение к другим особям становится скорее вынужденным. Сейчас таких много.
Эриксон кивнул, и Рендер внутренне улыбнулся.
"Иногда нужна грубая линия, а затем нотация  ", — подумал он.
— У меня такое чувство, что вы, может, и правы, — сказал Эриксон. — Иногда я и в самом деле чувствую то, что вы только что описали — деталь, нечто безличное…
Рендер глянул на часы.
— Как вы поступите, выйдя отсюда — конечно, решать вам. Я думаю, что продолжать анализ будет пустой тратой времени. Теперь мы оба знаем причину ваших жалоб. Я не могу водить вас за ручку и подсказывать, как вам строить свою жизнь. Я могу посоветовать, посочувствовать, но без глубокого зондирования. Договоритесь о встрече, когда почувствуете необходимость поговорить о вашей деятельности и соотнести ее с моим диагнозом.
— Обязательно, — кивнул Эриксон. — Черт побери этот сон! Он захватил меня. Вы делаете их такими же живыми, как сама жизнь… даже еще более живыми… Наверное, я не скоро забуду его.
— Надеюсь на это.
— Хорошо, доктор. — Эриксон встал и протянул руку. — Вероятно, вернусь через пару недель. Попробую сделать честную попытку к общению. — Он ухмыльнулся при этих словах, от которых обычно хмурился. — В сущности, начну немедленно. Могу я угостить вас выпивкой внизу, за углом?
Рендер пожал влажную руку, утомленную действием, как у ведущего актера после очень удачной игры, и почти с сожалением сказал:
— Благодарю, но у меня назначена встреча.
Он помог Эриксону надеть пальто, подал ему шляпу и проводил до двери.
— Ну, спокойной ночи.
— Спокойной ночи.
Когда дверь бесшумно закрылась, Рендер снова прошел к своей крепости красного дерева и затушил сигарету в южном полушарии. Он откинулся в кресле, заложил руки за голову и закрыл глаза.
— Конечно, он более реален, чем жизнь, — сказал он в пространство. — Ведь я создал   его.
Улыбаясь, он снова просмотрел шаг за шагом последовательность сцен, жалея, что никто из его учителей не мог быть свидетелем. Сон был хорошо сконструирован, мощно реализован и точно соответствовал данному случаю. Но ведь он Рендер, Творец, один из двухсот особых аналитиков, чья психика позволяла входить в невротические системы и выносить оттуда только эстетическое удовлетворение имитацией отклонения, — Разумный Шляпник.
Рендер покопался в своих воспоминаниях. Его самого тоже анализировали и, как гранитно-волевого, ультрапрочного аутсайдера, заставляли переносить ядовитый газ фиксации, и он прошел невредимым через химеры искажений, заставив темную Мать Медузу закрыть глаза перед кадуцеем его искусства.
Анализ его самого был гораздо проще. Девять лет назад (как давно это было!) он добровольно подвергся новокаиновой инъекции в самую болезненную область своей души. Это было после автокатастрофы, когда погибли Рут и их дочь Миранда, и он хотел выйти из игры. Возможно, он не хотел вновь обрести переживания; возможно, его собственный мир теперь базировался на некоторой черствости в чувствах. Но если и так, он достаточно хорошо разбирался в работе сознания, чтобы понять это, и, видимо, решил, что такой мир имеет свои преимущества.
Его сыну Питеру было теперь десять лет. Он учился в хорошей школе и писал отцу каждую неделю. Письма постепенно становились грамотными, показывали признаки раннего развития, чему Рендер мог только радоваться. Он собирался взять мальчика на лето с собой в Европу.
Что касается Джил — Джил ДеВилл (какая же вычурная, смешная фамилия — он и любил ее за эту фамилию), то она увлекала его все сильнее и сильнее. Он иногда задумывался, не признак ли это преждевременной старости. Его привлекал ее немузыкальный голос, ее внезапный интерес к архитектуре, ее беспокойство по поводу неизлечимой родинки на правой стороне ее во всех других отношениях красивого носа. Сейчас следовало бы немедленно позвонить ей и отправиться на поиски нового ресторана, но почему-то не хотелось.
Он уже несколько недель не был в своем клубе "Куропатка и Скальпель" и сейчас испытывал желание поесть за дубовым столиком один, в многоярусном зале с тремя каминами, под искусственными факелами и кабаньими головами, как на этикетке джина. И потому он сунул свою членскую карточку с перфорацией в прорезь телефона на столе, и позади голосового экрана дважды прожужжало.
— "Куропатка и Скальпель", — сказал голос, — чем могу служить?
— Говорит Чарльз Рендер, — сказал он. — Я хотел бы столик примерно через полчаса.
— На сколько человек?
— На меня одного.
— Очень хорошо, сэр. Значит, через полчаса. Рендер? Р-е-н-д-е-р?
— Правильно.
— Спасибо.
Он выключил связь и встал. Снаружи день уже начал тускнеть. Монолиты и башни теперь отбрасывали собственный свет. Мягкий снег, похожий на сахар, падал вниз и превращался в капли на оконных стеклах.
Рендер влез в пальто, выключил свет, запер внутреннюю дверь из приемной. На книге записей миссис Хиджс лежала записка. "Звонила мисс ДеВилл". Он скомкал записку и бросил в мусоропровод. Придется позвонить ей завтра и сказать, что работал допоздна над лекцией.
Он выключил последний свет, надел шляпу, вышел и запер за собой наружную дверь. Лифт доставил его в подземный гараж, где была припаркована его машина.
Здесь было холодно, и его шаги гулко отдавались по цементу. В ярком свете его спиннер «С-7» казался гладким серым коконом, из которого вот-вот появятся буйные крылья. Два ряда антенн, веером склоняющихся вперед над капотом, усиливали это впечатление. Рендер прижал большой палец к дверце.
Усевшись, он включил зажигание, и раздалось жужжанье одинокой пчелы, проснувшейся в большом улье. Дверца бесшумно закрылась, когда он поднял руль и зафиксировал его в положении для вождения. Покрутившись по спиральному скату, он подъехал к двери перед выходом наружу.
Когда дверь с грохотом поднялась, он включил экран назначения и стал крутить ручку, управляющую отображением карты. Слева направо, сверху вниз он сменял секцию за секцией, пока не нашел часть Карнеги-авеню, где хотел оказаться. Он задал эти координаты и опустил руль. Машина переключилась на монитор и выехала на скоростную полосу шоссе. Рендер закурил.
Отодвинув свое сиденье назад и в центр, он сделал все стекла прозрачными. Приятно было откинуться и смотреть на машины, пролетающие мимо, как рой светлячков. Он сдвинул шляпу на затылок и посмотрел вверх.
Было время, когда он любил снег, когда снег напоминал ему романы Томаса Манна и музыку скандинавских композиторов. Но теперь в его мозгу был другой элемент, от которого он никак не мог полностью отделаться. Он слишком отчетливо видел облачка молочно-белого холода, кружащиеся вокруг его старой машины с рулевым управлением, текущие в ее оплавленное огнем нутро, чтобы почернеть там; видел ясно, будто бы идет по известковому дну озера к машине — затонувшему обломку — и он, водитель, не может раскрыть рта и заговорить — боится утонуть; и он знает, когда бы ни увидел падающий снег, — что где-то точно так же белеют черепа. Но девять лет вымыли большую часть боли, поэтому он также сознавал очарование этого вечера.
Машина быстро неслась по широкой дороге, проносилась по высоким мостам, чья гладкая поверхность, блестящая в свете фар, была соткана из листьев дикого клевера, ныряла в туннели, где тускло светящиеся стены расплывались как мираж. Наконец Рендер затемнил окна и закрыл глаза.
Он не смог вспомнить, дремал он или нет, и это означало, что скорее всего дремал. Почувствовав, что машина замедляет ход, он подвинул сиденье вперед. Почти тотчас же раздалось жужжание сигнала отключения от монитора. Он поднял руль, въехал в паркинг-купол, остановился у ската и оставил машину в секции, получив талон от обслуживающего бокс робота, который торжественно мстил человеческому роду, показывая картонный язык всем, кого обслуживал.
Как всегда, шум был приглушен, как и освещение. Помещение, казалось, поглощало звук и превращало его в тепло, успокаивало нос и язык вкусными запахами, гипнотизировало ухо потрескиванием живого огня в трех каминах.
Рендер был рад, что ему оставили его любимый столик в углу, справа от меньшего камина. Меню он знал наизусть, но рьяно изучал его, потягивая «манхеттен» и подбирая заказ с соответствии с аппетитом. Сеансы формирования всегда пробуждали в нем волчий голод.
— Доктор Рендер…
— Да? — он поднял глаза.
— С вами желает поговорить доктор Шаллот, — сказал официант.
— Не знаю никакого Шаллота, — сказал Рендер. — Может, ему нужен Бендер? Это хирург из «Метро», он иногда обедает здесь…
Официант покачал головой.
— Нет, сэр, именно Рендер. Вот, взгляните, — он протянул карточку размером три на пять дюймов, на которой было отпечатано заглавными буквами полное имя Рендера. — Доктор Шаллот в последние две недели обедает здесь почти каждый вечер и всегда спрашивает, не пришли ли вы.
— Хм… — задумался Рендер. — Странно. Почему он не позвонил мне в офис?
Официант сделал неопределенный жест и замер со стандартной улыбкой.
— Ну, ладно, скажите, пусть подойдет, — сказал Рендер, допивая манхеттен, — и принесите мне еще бокал.
— К несчастью, доктор Шаллот не видит, — объяснил официант. — Может быть, проще было бы вам…
— Да, конечно. — Рендер встал, оставляя любимый столик с сильным предчувствием, что сегодня к нему не вернется. — Проводите.
Они прошли между обедающими и поднялись на следующий уровень. Знакомое лицо сказало "Привет!" от столика у стены, и Рендер ответил приветливым кивком одному из учеников его семинара, которого звали не то Юргенс, не то Джирканс, или еще как-то в этом роде.
Он вошел в меньший по размерам зал, где были заняты только два столика. Нет, три. Один стоял в углу у дальнего конца затемненного бара, частично скрытый древними рыцарскими латами. Официант повел Рендера туда.
Они остановились перед столиком, и Рендер уставился на темные очки, которые тут же откинулись вверх. Доктор Шаллот оказалась женщиной чуть старше тридцати. Низкая бронзовая челка не поностью закрывала серебряное пятно на лбу, похожее на кастовую метку. Рендер затянулся дымом, и голова женщины слегка дернулась, когда вспыхнул кончик его сигареты. Она, казалось, смотрела ему прямо в глаза. Он почувствовал себя неловко, хотя знал, что она могла увидеть лишь то, что крошечное фотоэлектрическое устройство передало в соответствующий участок коры мозга по имплантированному тонкому как волос проводку, ведущему от этого преобразователя световых волн: горящую сигарету.
— Доктор Шаллот, это доктор Рендер, — сказал официант.
— Добрый вечер, — сказал Рендер.
— Добрый вечер, — ответила она. — Меня зовут Эйлин, и я страшно хотела встретиться с вами. Вы не пообедаете со мной?
Ему показалось, что голос ее слегка дрогнул.
— С удовольствием, — сказал он, и официант выдвинул ему стул.
Рендер сел и заметил, что женщина уже пьет. Он напомнил официанту о своем втором манхеттене.
— Вы уже получили заказ? — спросил он у официанта.
— Нет.
— Дайте два меню… — начал он, но прикусил язык.
— Только одно, — улыбнулась женщина.
— Не надо, — поправился он и стал по памяти зачитывать меню вслух.
Они сделали заказ. Она спросила:
— Вы всегда так?
— То есть?
— Держите все меню в голове?
— Только иногда, — сказал он, — для тяжелых случаев. Так о чем вы хотели поговорить со мной?
— Вы врач нейросоучастник, — сказала она. — Творец.
— А вы?
— Я психиатр при госпсихцентре. Мне остался еще год.
— Значит, вы были знакомы с Сэмом Рискомбом.
— Да, он помог мне получить эту работу. Он был моим советником.
— А мне — близким другом. Мы вместе учились у Менниндгера.
Она кивнула.
— Я часто слышала от него о вас — это одна из причин, почему я хотела встретиться с вами. Он поддерживал меня в моих планах, несмотря на мой недостаток.
Рендер внимательно оглядел ее. Она была в темно-зеленом вельветовом платье. На корсаже с левой стороны приколота брошь, вероятно, золотая, с красным камнем — возможно, рубином, контур оправы которого напоминал кубок. А может быть, это два профиля, смотрящие друг на друга через камень? В этом было что-то смутно знакомое, но что — он не мог сейчас вспомнить. Камень ярко блестел в слабом освещении.
Рендер принял от официанта свою выпивку.
— Я хочу стать врачом-нейросоучастником, — сказала она. Если бы его собеседница обладала зрением, Рендер подумал бы, что она в упор смотрит на него в надежде получить ответ по выражению его лица. Он не сразу понял, что именно она имеет в виду.
— Приветствую ваш выбор и уважаю ваши стремления, — сказал он, пытаясь выразить в голосе улыбку. — Дело это нелегкое, и одного только образования здесь недостаточно.
— Знаю. Я слепа от рождения, и мне нелегко было достичь нынешнего положения.
— С рождения? — повторил он. — Я думал, вы недавно потеряли зрение. Значит, вы делали дипломную работу и прошли медицинскую школу без глаз… Просто поразительно.
— Благодарю, но это не совсем так. Я слышала о первых нейросоучастниках — Бартельметце и других — когда была еще ребенком, и тогда же решила, что хочу стать им. И с тех пор моя жизнь подчинена этому желанию.
— Как же вы работали в лабораториях? — допытывался он. — Не видя образец, не глядя в микроскоп… А чтение учебников?
— Я нанимала людей читать мне мои задания. И все записывала на ленту. Все понимали, что меня интересует только психиатрия, и специально договаривались в лабораториях. Лабораторные ассистенты вскрывали трупы и все мне описывали. Я все знаю на ощупь… И память у меня вроде как у вас — на меню. — Она улыбнулась. — Качество феномена психосоучастия может определить только сам врач — в тот момент вне времени и пространства, когда он стоит среди мира, созданного из ткани снов другого человека, узнает неевклидову архитектуру заблуждения, а затем берет пациента за руку и ведет его по ландшафту… Если он способен отвести пациента обратно в обычный мир — значит, его суждения здравы, его действия имеют ценность.
"Из "Почему у нас нет психометрии" Чарльза Рендера, доктора медицины", — отметил про себя Рендер.
— А вот и наш обед, — сказал он, поднимая свой бокал, в то время как перед ним ставили быстро приготовленное мясо.
— Это одна из причин, по которой я хотела встретиться с вами, — продолжала она, тоже подняв бокал, когда к ней подвинули блюдо. — Я хочу, чтобы вы помогли мне стать Творцом. — Ее туманные глаза, пустые, как у статуи, вновь обратились к нему.
— У вас совершенно уникальное положение, — начал он. — Еще никогда не бывало нейросоучастника, слепого от рождения — по очевидным причинам. Мне надо бы обдумать все аспекты ситуации, прежде чем советовать вам что-либо. Но давайте сначала поедим. Я проголодался.
— Ладно. Но моя слепота не означает, что зрение никогда не было мне доступно.
Он не спросил ее, что она имеет в виду, потому что перед ним уже стояла первоклассная грудинка, а рядом бутылка «Шамбертена». Когда его собеседница подняла из-под стола левую руку, он заметил, что она не носит колец.
— Интересно, идет ли еще снег, — начал он, когда они пили кофе. — Он шел чертовски сильно, когда я въезжал в купол.
— Надеюсь, что идет, — сказала она, — хотя он рассеивает свет, и тогда я совершенно ничего не вижу. Но мне приятно чувствовать, как он падает вокруг и бьет в лицо.
— Как же вы ходите?
— Моя собака Зигмунд — сегодня я дала ей выходной, — она улыбнулась, — может вести меня куда угодно. Это мутированная овчарка.
— Ого! — Рендер заинтересовался. — Он говорит?
Она кивнула.
— Хотя с ним эта операция прошла не так успешно, как у других. В его словаре приблизительно 400 слов, но, мне кажется, говорить ему тяжело. Он вполне разумен. Вы как-нибудь с ним встретитесь.
Рендер тут же пустился в размышления. Недавно он разговаривал с такими животными на медицинской конференции и был поражен комбинацией их рассудительной способности с преданностью хозяевам. Надо было изрядно повозиться с хромосомами, с последующей тонкой эмбриохирургией, чтобы мозг собаки стал обладать бóльшими способностями, чем у шимпанзе. Затем требовалось еще несколько операций для создания голосовых способностей. Большая часть таких экспериментов кончалась неудачей, а примерно дюжина годовалых щенков, у которых все заканчивалось успешно, ценились по сто тысяч долларов каждый. Тут он сообразил, что камень в броши мисс Шаллот — подлинный рубин. И он начал подозревать, что ее поступление в медицинскую школу обеспечивалось не только хорошим образованием, но и солидным доходом выбранного ею колледжа. Хотя, может, это и не так, упрекнул он себя.
— Да, — сказал он, — вы могли бы сделать диссертацию на собачьих неврозах. Называл ли он когда-нибудь своего отца "этот сукин сын"?
— Своего отца он никогда не видел, — ответила она спокойно. — И вырос без обещния с другими собаками. Его поведение вряд ли можно назвать типичным. Не думаю, что можно изучать собачью психологию на примере собаки-мутанта.
— Вы правы, — согласился он. — Еще кофе?
— Нет, спасибо.
Решив, что пора продолжить беседу, он сказал:
— Итак, вы хотите стать Творцом…
— Да.
— Терпеть не могу разрушать чьи-то высокие устремления. Ненавижу. Но если они не имеют реальной основы, тогда я безжалостен. Таким образом — честно, откровенно и со всей искренностью — я не вижу, как это можно устроить. Может быть, вы и хороший психиатр, но, по моему мнению, для вас физически и ментально невозможно стать нейросоучастником. По моим представлениям…
— Подождите, — перебила она, — давайте не здесь. Я устала от этого душного помещения. Увезите меня куда-нибудь, где можно поговорить. Я думаю, что смогла бы убедить вас.
— Почему бы и не поехать? У меня уйма времени. Но, конечно, выбираете вы. Куда?
— Слепой виток?
Он подавил смешок при этом выражении, она засмеялась открыто.
— Прекрасно, — сказал он, — но мне хочется пить.
Тут же выросла бутылка шампанского в пестрой корзинке с надписью "Пейте, пока вы за рулем в машине". Он подписал счет, несмотря на протесты мисс Шаллот, и они встали. Она была высокой, но он выше.

Слепой виток.
Общее название для множества мест, через которые идет машина под автоматическим управлением. Пронестись по стране в надежных руках невидимого шофера, с затемненными окнами, в темной ночи, под высоким небом, с поглощающими дорогу четырьмя призраками жужжащих пил; начать со стартовой черты, закончить в том же месте, так и не узнав, куда вы едете и где были — это, вероятно, пробуждает ощущение индивидуальности в самом холодном черепе, дает познать себя через добродетель отстранения от всего, кроме чувства движения, потому что движение сквозь тьму есть высшая абстракция самой жизни — по крайней мере, так сказал один из персонажей Человеческой Комедии, и все смеялись.
И в самом деле, развлечение под названием "слепой виток" сначала стало превалирующим (как можно было предполагать) среди некоторой части молодежи, когда управляемые дороги лишили их возможности пользоваться своими автомобилями какими-нибудь более индивидуалистическими способами, заставляющими хмуриться начальство контроля национального движения. Надо было что-то делать.
И сделали.
Первой смертельной уловкой был инженерный подвиг отключения радиоконтроля машины после того, как она выходила на управляемое шоссе. Это приводило к тому, что машина исчезала из поля зрения монитора и переходила обратно под управление ее пассажиров. Монитор, ревнивый, как Бог, не мог терпеть отрицания его запрограммированного всеведения и метал громы и молнии на контрольную станцию, ближайшую к точке последнего контакта, чтобы выслали крылатых серафимов на поиски ускользнувшей машины.
Но часто серафимы прибывали слишком поздно, поскольку дороги имели хорошее покрытие, и скорость у машин была немалая. Другие машины вынужденно вели себя так, словно бунтарей вообще не существовало. Окруженный потоком транспорта, нарушитель подвергался немедленной аннигиляции в случае превышения скорости или сдвига с правильной схемы движения, даже при движении через теоретически свободные зоны. В ранние дни мониторного контроля такое поведение вызывало частые аварии.
Позднее мониторные приборы стали более искушенными и механизировали обгон, уменьшив количество аварий, возникающих в результате одного такого действия. Но вмятины и ушибы по-прежнему имели место.
Следующая хитрость основывалась на обстоятельстве, которое проглядели из-за его очевидности. Мониторы вели машины людей туда, куда те желали, только потому, что люди говорили, куда они хотят ехать. Человек, наугад нажимающий кнопки координат, не сообразуясь с картой, либо оставался на стоянке, и ему высвечивалось табло: ПРОВЕРЬТЕ ВАШИ КООРДИНАТЫ, либо внезапно отправлялся в произвольном направлении. Позднее люди нашли некое романтическое очарование в том, что предлагало скорость, неожиданные зрелища и свободные руки. К тому же, это было законно. Стало возможным проехать так по двум континентам, если достаточно денег и жизненных сил.
Как и всегда в таких делах, практика распространялась вверх по возрастным группам. К добропорядочным гражданам, совершающим дальние поездки только по воскресеньям, относились как к недоумкам. Таков наш путь к концу мира, говорил один комик.
Конец это или нет, но машина, предназначенная для движения по управляемым дорогам, была эффективной транспортной единицей, укомплектованной туалетом, шкафом, холодильным отделением и откидным столиком. В ней также можно было спать — двоим свободно, четверым в некоторой тесноте. Впрочем, в некоторых случаях трое — это уже слишком много.
Рендер вывел машину из купола и перешел на самую крайнюю полосу.
— Хотите пройтись по клавиатуре? — спросил он.
— Вы уж сами. Мои пальцы помнят слишком много.
Рендер нажал кнопки наобум. Спиннер двинулся на скоростную дорогу. Рендер потребовал увеличить скорость, и машина перешла на полосу высокой скорости.
Фары спиннера прожигали дыры в темноте. Город быстро удалялся назад; по обеим сторонам дороги горели дымные костры, раздуваемые случайными порывами ветра, прячущиеся в белых клубах, затемняемые ровным падением серого пепла. Рендер знал, что сейчас скорость составляет лишь 60 процентов той, какая могла быть в ясную, сухую ночь.
Он не стал затемнять окна, а откинулся назад и смотрел в них. Эйлин «смотрела» перед собой. Минут десять-пятнадцать они ехали молча.
Город перешел в пригород, и еще через некоторое время стали появляться короткие секции открытой дороги.
— Опишите мне, что снаружи, — попросила Эйлин.
— А почему вы не просили меня описать ваш обед или рыцарские доспехи возле вашего столика?
— Потому что первый я ела, а вторые ощупала. А тут совсем другое дело.
— Снаружи все еще идет снег. Уберите его — и останется только чернота.
— А еще что?
— Слякоть на дороге. Когда она начнет замерзать, скорость упадет до черепашьей, пока мы не минуем полосу снегопада. Слякоть похожа на старый черный сироп, начавший засахариваться.
— Больше ничего?
— Нет, леди.
— Снегопад сильнее, чем был, когда мы вышли из клуба?
— Определенно, сильнее.
— У вас есть что-нибудь выпить?
— Конечно.
Они повернули сиденья внутрь машины. Рендер поднял столик, достал из шкафчика два бокала и налил.
— Ваше здоровье.
— Оно зависит от вас.
Рендер опустил свой бокал и ждал следующего ее замечания. Он знал, что двое не могут играть в Сократа, и рассчитывал, что будут еще вопросы, прежде чем она скажет то, что хотела сказать.
— Что самое прекрасное из того, что вы видели? — спросила она.
"Да, — подумал он, — я правильно угадал". И вслух сказал:
— Погружение Атлантиды.
— Я серьезно.
— И я тоже.
— Вы стараетесь усложнять?
— Я лично утопил Атлантиду. Это было года три назад. О, боже, как она была красива! Башни из слоновой кости, золотые минареты, серебряные балконы, опаловые мосты, малиновые знамена, молочно-белая река между лимонно-желтыми берегами. Там были нефритовые шпили, древние как мир деревья, задевающие подбрюшья облаков, корабли в громадной гавани Ксанаду, сконструированные так изящно, как музыкальные инструменты. Двенадцать принцев королевства собрались в двенадцатиколонном Колизее Зодиака, чтобы слушать играющего на закате грека, тенор-саксофониста.
Этот грек, конечно, был моим пациентом-параноиком. Этиология дела довольно сложная, но именно это я создал для его мозга. Дал ему на некоторое время покуражиться в волю, а затем расщепил Атлантиду пополам и всю погрузил на пять фатомов. Теперь он снова выступает, и вы, без сомнения, слушали его, если вообще любите такие звуки. Психически здоров. Я периодически вижу его, но теперь он уже больше не последний потомок величайшего менестреля Атлантиды. Он просто хороший саксофонист конца двадцатого столетия.
Но иногда, оглядываясь назад, на тот апокалипсис, который я сотворил над его видением величия, я испытываю чувство потери красоты — потому что на один момент его чрезмерно обостренные чувства были моими, а он ощущал, что тот сон был самой прекрасной вещью в мире.
Рендер снова наполнил бокалы.
— Это не совсем то, что я имела в виду, — сказала она.
— Знаю.
— Я имела в виду нечто реальное.
— Это было более реально, чем сама реальность, уверяю вас.
— Я не сомневаюсь, но…
— Но я разрушил основание, на котором вы собирались строить доводы. О'кей, прошу прощенья. Беру свои слова назад. Есть кое-что, что могло бы стать реальным.
Мы идем по краю большой чаши из песка. В нее нападал снег. Весной он растает, вода впитается в землю или испарится от солнечного жара. И останется только песок. В песке ничего не вырастет, разве что случайный кактус. В песке никто не живет, кроме змей, немногих птиц, насекомых и пары бродячих койотов. В послеполуденные часы все эти существа будут искать тени. В любом месте, где есть старая изгородь, камень, череп или кактус, могущие укрыть от солнца, вы увидите жизнь, съежившуюся от страха перед стихиями. Но цвета невероятны, и стихии более красивы, чем то, что они уничтожают.
— Поблизости такого места нет, — сказала она.
— Если я говорю, значит есть. Я видел его.
— Да… вы правы.
— И не имеет значения, лежит ли это прямо за нашим окном или нарисовано женщиной по имени О'Киф, если я это видел?
— Подтверждаю истинность диагноза, — сказала Эйлин. — Вы хотите сказать мне это сами?
— Нет, пойдем дальше. — Он снова наполнил бокалы.
— У меня ущербны глаза, но не мозг, — сказала она.
Он зажег ей сигарету и закурил сам.
— Я увижу чужими глазами, если войду в чужой мозг?
— Нейросоучастие основано на факте, что две нервные системы способны разделить тот же импульс, те же фантазии… контролируемые   фантазии.
— Я могла бы производить терапию и в то же время испытывать подлинные визуальные впечатления.
— Нет, — сказал Рендер.
— Вы не представляете, что значит быть отрезанной от целой области ощущений! Знать, что монголоидный идиот может испытывать нечто такое, чего вы никогда не узнаете, и что он не может оценить это, поскольку он, как и вы, еще до рождения осужден судом биологической случайности — это не правосудие, а чистый случай.
— Вселенная не ведает справедливости. Это понятие изобрел человек. Но, к несчастью, человеку приходится жить во вселенной.
— Я не прошу вселенную помочь мне; я прошу вас  .
— Мне очень жаль.
— Почему вы не хотите помочь мне?
— Сейчас вы демонстрируете мою главную причину.
— А именно?
— Эмоции. Это дело очень много значит для вас. Когда врач настроен в фазе с пациентом, его нарко-электрическое возбуждение отгоняет большую часть собственных телесных ощущений. Это необходимо, потому что его мозг должен полностью погрузиться в данную задачу. Необходимо, чтобы его эмоции подверглись временному отключению. Полностью убрать их, конечно, невозможно. Но эмоции врача возгоняются в общее ощущение хорошего настроения, или, как у меня, в артистическую мечтательность. А у вас будет слишком много «видения». И вы будете в постоянной опасности утратить контроль над сном.
— Не согласна с вами.
— Ясное дело, не согласны. Но факт, что вы постоянно будете иметь дело с ненормальностью. О силе невроза не имеет понятия девяносто девять, запятая и так далее процентов населения, потому что мы не можем адекватно судить об интенсивности собственного невроза — мы отличаем один от другого только когда смотрим со стороны. Вот почему не-нейросоучастник никогда не возьмется лечить полного психа. Немногие пионеры в этой области сейчас сами все на излечении. Это вроде затягивания в водоворот. Если врач теряет высший контроль в интенсивной работе, он становится творимым, а не творящим. Действие синапсов распространяется подобно цепной реакции, когда нервные импульсы искусственно усилены. Эффект передачи почти мгновенен.
Пять лет назад у меня была клаустрофобия; потребовалось шесть месяцев, чтобы победить эту штуку — и все из-за крошечной ошибки, случившейся за неизмеримую долю секунды. Того пациента я передал другому врачу. И это было самое минимальное из возможных побочных последствий. Если вы оступитесь в сценарии, девочка, то на всю жизнь попадете в лечебницу.
Наступала ночь. Город остался далеко позади, дорога была открытая, чистая. Тьма между падающими хлопьями становилась все гуще. Спиннер набирал скорость.
— Ладно, — согласилась она, — может, вы и правы. Но я все-таки думаю, что вы можете мне помочь.
— Как?
— Приучите меня видеть, чтобы образы потеряли свою новизну, эмоции стерлись. Возьмите меня в пациенты и избавьте от страстного желания видеть. Тогда то, о чем вы говорили, не повлияет на меня. Тогда я смогу заняться тренировкой и все внимание отдам терапии. Я смогу возместить зрительное удовольствие чем-то другим.
Рендер задумался. Наверное, можно. Но трудно. И это может войти в историю терапии. Никто не был достаточно квалифицирован, чтобы взяться за такое дело, потому что никто никогда и не пытался.
Но Эйлин Шаллот тоже была редкостью — нет, уникумом, поскольку она, вероятно, была единственной в мире, соединившей необходимую техническую подготовку с уникальной проблемой.
Он допил свой бокал и снова налил себе и ей.
Он все еще обдумывал эту проблему, когда вспыхнули буквы: "Задайте новые координаты". Машина вышла на обходную дорогу и остановилась. Рендер выключил зуммер и надолго задумался.
Редко кому удавалось слышать, чтобы он хвастался своим уменьем. Коллеги считали его скромным, хотя бесцеремонно отмечали, что если когда-то объявится лучший нейросоучастник, это станет днем, когда больного гомо сапиенса   будет лечить не менее чем сошедший с небес ангел.
В обоих бокалах оставалось шампанское. Пустую бутылку Рендер бросил в специальный бункер сзади.
— Знаете что? — сказал он наконец.
— Что?
— Пожалуй, стоит попробовать.
Он наклонился, чтобы задать новые координаты, но она уже сделала это. Когда он нажал кнопку и машина повернулась, Эйлин поцеловала Рендера. Ниже очков щеки ее были влажными.

Глава 2 

Самоубийство расстроило его больше, чем следовало бы, и еще миссис Ламберт позвонила накануне и отменила встречу, так что Рендер решил потратить утро на размышления. Он вошел в офис хмурый, жуя сигару.
— Вы видели?.. — спросила миссис Хиджс.
— Да. — Он бросил пальто на стол в дальнем углу комнаты, подошел к окну и уставился в него. — Да, — повторил он. — Я ехал мимо с прозрачными стеклами, и его еще не убрали.
— Вы его знали?
— Даже не знаю его имени. Откуда мне знать?
— Мне только что звонила Прайс Толли, секретарша инженерной компании на 86-м. Она сказала, что это был Джеймс Иризари, дизайнер, офис которого дальше по коридору. Долго оттуда падать! Он, наверное, был уже без сознания, когда ударился? Его отнесло от здания. Если вы откроете окно и выглянете, то увидите — слева…
— Не беспокойтесь, Бинни. Ваша приятельница имеет какое-нибудь представление, почему он это сделал?
— Вообще-то, нет. Его секретарша выскочила в коридор с воплем. Похоже, она вошла в его кабинет по вопросу какого-то чертежа как раз когда он перемахивал через подоконник. На столе лежала записка: "У меня было все, чего я хотел. Чего ждать?" Занятно, а? Я не имею в виду — забавно…
— Угу. Что-нибудь известно о нем самом?
— Женат. Пара детишек. Хорошая профессиональная репутация. Куча работы. Спокойный и рассудительный, как все такие люди. Мог позволить себе иметь офис в этом здании.
— О, господи! У вас на всех здесь есть досье?
— Видите ли, — она пожала пухлыми плечами — у меня в этом улье повсюду друзья. Мы часто болтаем, когда нечего делать. А Прайс к тому же моя золовка…
— Вы хотите сказать, что если я нырну в это окно, то моя биография через пять минут пойдет по кругу?
— Вероятно. — Она скривила в улыбке яркие губы. — Плюс-минус пара минут. Но ведь вы сегодня этого не сделаете, а? Знаете, это будет повторение, произойдет нечто вроде девальвации, и не даст такого резонанса, как в единичном случае. Впрочем, вы человек, с уважением относящийся к окружающим. Вы такого не сделаете.
— Статистика с вами не согласится, — заметил Рендер. — С медиками, как и с юристами, такое случается примерно втрое чаще, чем с другими специалистами.
— Эй! — она, похоже, расстроилась. — Ну-ка, отойдите от моего окна! А то мне придется работать у доктора Хансену. Он зануда.
Рендер подошел к ее столу.
— Я никогда не знаю, когда воспринимать вас всерьез, — сказала она.
— Ценю ваши заботы. В самом деле, ценю. Дело в том, что я никогда не был склонен доверять статистике — иначе мне следовало бы прекратить все свои игры четыре года назад.
— Хотя нет, о вас писали бы на первых полосах газет, — задумалась она. — Все репортеры спрашивали бы меня о вас… Слушайте, зачем это делают?
— Кто?
— Кто угодно.
— Откуда я знаю, Бинни? Я всего лишь скромный возбудитель души. Если бы я мог точно указать общую подспудную причину и найти способ предупреждения таких вещей — это было бы куда лучше всех моих попыток. Но я не могу этого сделать по одной простой причине: не могу придумать.
— Ох!
— Примерно тридцать пять лет назад самоубийство считалось в США девятой по значимости причиной смерти. Теперь она шестая для Северной и Южной Америки. В Европе, я думаю, седьмая.
— И никто так и не узнает, почему Иризари выбросился?
Рендер отставил стул, сел, стряхнул пепел в ее маленький сверкающий подносик. Она тут же опорожнила его в корзинку для бумаг и многозначительно кашлянула.
— О, всегда можно попробовать догадаться, — сказал он, — особенно человеку моей профессии. Во-первых, посмотрим, не было ли личных наклонностей, предрасполагающих к периодам депрессии. Люди, держащие свои эмоции под жестким контролем, люди, добросовестно и, может быть, с некоторым принуждением занимающиеся мелкими делами… — он снова скинул пепел в ее подносик и следил, как она потянулась было вытряхнуть пепел, но быстро отдернула руку. Он оскалился в злой усмешке. — Короче говоря, это нечто типичное для людей тех профессий, которые требуют скорее индивидуального, чем группового действия — медицина, юриспруденция, искусство.
Она задумчиво смотрела на него.
— Не беспокойтесь, — хохотнул он, — я чертовски доволен жизнью.
— Но сегодня вы несколько унылы.
— Пит звонил. Он сломал лодыжку на уроке гимнастики. Они должны были внимательнее смотреть за такими вещами. Я думаю найти ему другую школу.
— Опять?
— Может быть. Посмотрим. Директор собирается позвонить мне вечером. Мне вовсе не нравится переводить мальчика, но я хочу, чтобы он окончил школу целым и невредимым.
— Мальчики не вырастают без одного-двух происшествий. Такова статистика.
— Статистика не судьба, Бинни. Каждый делает свою.
— Статистику или судьбу?
— То и другое, я думаю.
— Я думаю, если что-то должно случиться, то оно и случится.
— А я нет. Я думаю, что человеческая воля при поддержке здравого смысла в какой-то мере управляет событиями. Если бы я так не думал, то не занимался бы своими авантюрами.
— В механистическом мире известны причины и их последствия. Статистика — это проверка.
— Человеческий мозг не машина, и я не знаю причин и последствий. И никто не знает.
— У вас звание химика. Вы ученый, док.
— Однако я троцкистский уклонист, — улыбнулся он, — а вы когда-то были преподавательницей танцев. — Он встал и взял свое пальто.
— Кстати, мисс ДеВилл звонила, просила передать: "Как насчет Сент-Морица?"
— Слишком церемониально, — сказал он. — Лучше Давос.
Самоубийство расстроило Рендера больше, чем следовало бы, поэтому он закрыл дверь своего кабинета, закрыл окна, включил фонограф и только одну настольную лампу.
"Какие качественные изменения в человеческой жизни, — записал он, — произошли после промышленной революции?"
Он перечитал фразу. С такой темой его просили выступить в субботу. Как обычно в таких случаях, он не знал, что говорить, потому что сказать он мог многое, а ему давался только час.
Он встал и начал ходить по кабинету, наполненному теперь звуками Восьмой симфонии Бетховена.
— Способность причинять вред, — сказал он, щелкнув по микрофону и включив записывающий аппарат, — росла в прямой связи с развитием технологии. — Его воображаемая аудитория притихла. Он улыбнулся. — Потенциал человека в нанесении физических повреждений усиливался с развитием массового производства; его способность вредить психике через личные контакты возрастала в точной пропорции с ростом легкости общения. Но все это — общеизвестное, не об этом я хотел бы говорить сегодня. Мне хотелось бы обсудить то, что я называю аутопсихомимикрией — самогенерирующиеся комплексы тревоги, которые на первый взгляд кажутся подобными классическим образцам, но в действительности представляют собой выбросы психической энергии… — Он сделал паузу, чтобы положить сигару и сформулировать следующую фразу. — Аутопсихомимикрия — самоподдерживающийся комплекс имитации — почти всегда дело, привлекающее внимание. Например, один джазист полжизни играл в состоянии возбуждения, хотя никогда не пользовался сильными наркотиками и вряд ли знает кого-либо из тех, кто ими пользовался — потому что сегодня все стимуляторы и транквилизаторы очень слабые. Как Дон Кихот, он шел за легендой, и самой музыки было бы достаточно, чтобы вызывать особое состояние. Или один корейский военный сирота, который жив и сейчас благодаря Красному Кресту, ЮНИСЕФ и приемным родителям — которых у него никогда не было. Он так отчаянно хотел иметь семью, что выдумал ее. И что в результате? Он ненавидел воображаемого отца и нежно любил воображаемую мать, потому что он был высокоинтеллигентным парнем и слишком сильно стремился к частично истинным традиционным комплексам. Почему?
Сегодня каждый достаточно искушен, чтобы знать про освященные веками образцы психического расстройства. Сегодня многие причины для этих расстройств устранены — не радикально, как у моего взрослого теперь сироты, но с заметным эффектом. Но все же мы живем в невротическом прошлом. Почему? Потому что наше настоящее направлено на физическое здоровье, безопасность и благополучие. Мы уничтожили голод, но сирота из глуши охотнее примет пачку пищевых концентратов от людей, которые о нем заботятся, чем горячую еду из автоматического устройства.
Физическое благополучие доступно теперь каждому человеку. Реакция на это происходит в области ментального здоровья. Благодаря развитию технологии, причины многих прежних социальных проблем исчезли, и с ними ушли многие причины психических бедствий. Но между черным вчера и светлым завтра огромное серое сегодня, полное ностальгии и страха перед будущим, что не выражается в чисто материальном плане, а представлено старательным подражанием устаревшим беспокойствам.
Коротко прожужжал телефон. Рендер не услышал его за звуками Восьмой.
— Мы боимся того, чего не знаем, — продолжал он, — а завтрашний день полностью неизвестен. Область моей специализации в психиатрии тридцать лет назад еще не существовала. Наука способна так быстро развиваться, что становится подлинным неудобством, я бы даже сказал — бедствием для общества, и логически следует, что полная механизация всего в мире…
Он проходил мимо стола, когда телефон снова зажужжал. Рендер выключил микрофон и приглушил Восьмую.
— Алло!
— Сент-Мориц, — произнес женский голос.
— Давос, — решительно сказал он.
— Чарли, ты страшно упрям!
— Как и ты, дорогая Джил.
— Будем спорить об этом вечером?
— Не о чем спорить.
— Надеюсь, заедешь за мной в пять?
Он поколебался.
— Ладно, в пять.
— Я сделала прическу. Хочу снова удивить тебя.
Подавив смешок, он сказал:
— Надеюсь, приятно удивить? Хорошо, до встречи. — Дождавшись ее "до свидания", он отключил связь.
Он сделал окна прозрачными, погасил свет и посмотрел на улицу.
Небо серое, медленно падают хлопья снега, опускаются вниз и теряются в беспорядке…
Открыв окно и перегнувшись через подоконник, он увидел место, где Иризари оставил на земле свою последнюю отметину.
Рендер закрыл окно и дослушал симфонию. Прошла неделя с тех пор, как он совершил "слепой виток" с Эйлин. Встреча назначена через час.
Он вспомнил, как ее пальцы прошлись по его лицу, легко, как листья или как лапки насекомых, изучая его внешность по древнему методу слепых. Воспоминание было не очень приятным — непонятно почему.
Пятно на мостовой далеко внизу было хорошо заметным: будучи вымытым, оно заледенело и стало скользким, как стекло. Сторож при здании поспешно вышел и стал набрасывать на пятно соль, чтобы кто-нибудь не поскользнулся и не покалечился.

Зигмунд был ожившим мифическим Фенрисом. После того как Рендер отдал миссис Хиджс распоряжение впустить гостей, дверь стала открываться, потом вдруг распахнулась, и пара дымчато-желтых глаз уставилась на Рендера. Глаза располагались на странно уродливой собачьей голове.
У Зигмунда был не обычный низкий собачий лоб, идущий слегка покато от морды, а высокий лохматый череп, отчего глаза казались посаженными даже глубже, чем сидели на самом деле. Рендер слегка вздрогнул от вида и размера этой головы. Все мутанты, которых он видел, были щенятами, а Зигмунд был вполне взрослым, и его серо-черная шерсть топоршилась, из-за чего он казался больше, чем средний представитель его породы.
Он посмотрел на Рендера совсем не по-собачьи и проворчал нечто очень похожее на "Привет, доктор".
Рендер кивнул и встал.
— Привет, Зигмунд. Входи.
Пес повернул голову, понюхал воздух в комнате, как бы решая, вверить или нет опекаемую этому пространству. Затем утвердительно наклонил голову и прошел в открытую дверь. Весь его анализ длился не более секунды.
Следом за ним вошла Эйлин, держа двойной поводок ненатянутым. Собака бесшумно шла по толстому ковру, опустив голову, словно подкрадывалась к чему-то. При этом глаза ее все время смотрели на Рендера.
— Значит, это и есть Зигмунд? Ну, как вы, Эйлин?
— Прекрасно… Да, он ужасно хотел пойти со мной, и я тоже хотела, чтобы вы с ним встретились.
Рендер подвел ее к креслу и усадил. Она отстегнула двойной поводок от собачьего ошейника и положила его на пол. Зигмунд сел рядом, продолжая внимательно смотреть на Рендера.
— Как дела в госпсихцентре?
— Как всегда. Могу я попросить сигарету, доктор? Забыла свои.
Он вложил ей сигарету в пальцы, поднес огонь. На Эйлин был темно-синий костюм, стекла очков тоже отливали синим. Серебряное пятно на лбу отражало свет лампы. Она продолжала смотреть в одну точку, когда он убрал руку. Ее волосы, длиною до плеч, казались немного светлее, чем в тот вечер: сегодня они были похожи на новенькую медную монету.
Рендер сел на угол стола, мыском ботинка передвинул по полу пепельницу-глобус.
— Вы говорили мне, что быть слепой — не значит, что вам недоступна возможность видеть. Тогда я не просил вас объяснить это. Но сейчас хотел бы попросить.
— У меня был сеанс нейросоучастия с доктором Рискомбом до того, как с ним произошел несчастный случай. Он хотел приспособить мой мозг к зрительным впечатлениям. К несчастью, второго сеанса не случилось.
— Понятно. Что вы делали на том сеансе?
Она скрестила ноги, и Рендер заметил, что они красивой формы.
— Главным образом, были цвета. Ощущения совершенно потрясающие.
— Хорошо ли вы их помните? Когда это было?
— Около шести месяцев назад… и я никогда не забуду их. Иногда я даже думаю цветными узорами.
— Часто?
— Несколько раз в неделю.
— Какого рода ассоциации их приносят?
— Никакие в особенности. Просто появляются в сознании наряду с другими сильными ощущениями — в случайном порядке.
— Например?
— Ну, вот сейчас, когда вы задали мне вопрос, я увидела его желтовато-оранжевым. Ваше приветствие было серебряным. А сейчас, когда вы просто сидите, слушаете меня и ничего не говорите, я ассоциирую вас с глубоким синим, почти фиолетовым.
Зигмунд перевел взгляд на стол и уставился на боковую панель.
"Слышит ли он, как крутится кассета магнитофона?   — подумал Рендер. — А если слышит, то знает ли, что это такое и для чего служит?" 
Если так, собака, без сомнения, скажет Эйлин. Хотя та и сама знает об этой общепринятой практике, но ей может не понравиться, что Рендер рассматривает общение с ней как лечение, а не как механический адаптационный процесс. Он поговорил бы с собакой частным образом насчет этого, если бы думал, что это что-то даст. При этой мысли Рендер внутренне улыбнулся и пожал плечами.
— Я сконструирую мир из простейших фантазий, — сказал он наконец, — и познакомлю вас сегодня с кое-какими основными формами.
Она улыбнулась. Рендер посмотрел вниз, на мифического персонажа, скорчившегося рядом с ней и вывесившего язык через частокол зубов.
"Он тоже улыбается?" 
— Спасибо, — сказала она.
Зигмунд поколотил по ковру хвостом.
— Вот и хорошо. — Рендер положил сигарету рядом с Мадагаскаром. — Сейчас я достану «яйцо» и проверю его. А пока, — он нажал незаметную кнопку, — немного музыки может подействовать расслабляюще.
Она хотела ответить, но увертюра Вагнера заглушила слова. Рендер снова прижал кнопку и в наступившей тишине сказал:
— Хм… Думал, следующий Респиги. — И коснулся кнопки еще дважды.
— Вы могли бы оставить Вагнера, — заметила она. — Я люблю его.
— Не стоит, — сказал он, открывая шкаф, — сейчас это изобилие лейтмотивов будет лишним.
В кабинет вкатилось громадное «яйцо» — бесшумно, как облако. Подтянув его к столу, Рендер услышал тихое ворчанье и быстро обернулся. Зигмунд как тень уже метнулся к его ногам, кружил вокруг машины и обнюхивал ее, напружинив хвост и оскалив зубы.
— Полегче, Зиг, — сказал Рендер. — Эта машина не кусается и ничего плохого не делает. Это просто машина, как, скажем, спиннер, телевизор или посудомойка. Мы ей воспользуемся сегодня, чтобы показать Эйлин, как выглядят некоторые вещи.
— Не нравится, — громко сказала собака.
— Почему?
Зигмунд не ответил, вернулся к Эйлин и положил голову на ее колени.
— Не нравится, — повторил он, глядя на нее.
— Почему?
— Нет слов. Пойдем домой?
— Нет, — ответила она. — Ты свернешься в углу и вздремнешь, а я свернусь в машине и тоже вздремну… или вроде этого.
— Нехорошо, — сказала собака, опуская хвост.
— Иди, — она погладила собаку, — ляг и веди себя прилично.
Зигмунд так и сделал, но заскулил, когда Рендер затемнил окна и коснулся кнопки, трансформирующей его стол в сиденье оператора.
Он заскулил еще раз, когда «яйцо», включенное теперь в розетку, раскололось в середине и верх отошел, показывая его внутренность.
Рендер сел. Его сиденье начало принимать контуры ложа и наполовину вдвинулось под консоль. Рендер сел прямо — ложе двинулось обратно и снова стало креслом. Он коснулся стола, и половина потолка отошла, изменила форму и повисла в виде громадного колокола. Рендер встал и обошел «яйцо». Респиги навевал мысли о соснах и тому подобном, а Рендер достал из-под аппарата наушники. Закрыв наушником одно ухо и плечом прижав микрофон к другому, он свободной рукой играл кнопками. Лиги прибоя утопили поэму; мили дорожного движения перекрыли ее; повторное воспроизведение записи вдруг выдало: "…сейчас, когда вы просто сидите, слушаете меня и ничего не говорите, я ассоциирую вас с глубоким синим, почти фиолетовым".
Он включил маску и проверил: раз   — корица, два   — сгнивший лист, три   — сильный змеиный мускусный запах… и далее, через вкус меда, уксуса, соли, и вверх, через запах сирени и мокрого бетона, и предгрозовой запах озона, и все основные обонятельные и вкусовые сигналы, обычные для утра, дня и вечера.
Ложе, как полагалось, плавало на подушке из ртути и стабилизировалось магнитами стенок «яйца». Рендер поставил ленты.
Все было в полнейшем порядке.
— Хорошо, — сказал Рендер, поворачиваясь, — все проверено.
Эйлин как раз клала очки поверх своей аккуратно сложенной одежды. Она разделась, пока Рендер проверял машину. Его взволновала ее тонкая талия, большие груди с темными сосками, длинные ноги. 2Она отлично сложена для женщины ее роста", — подумал он. Но, глядя на нее, он понимал, что главная проблема, конечно, в том, что она его пациентка.
— Готова, — сказала она.
Он подвел ее к машине. Ее пальцы ощупали внутренность «яйца». Когда он помогал ей войти в аппарат, то увидел, что глаза у нее яркого цвета морской волны. И этого он тоже не одобрил.
— Удобно?
— Да.
— Хорошо, устраивайтесь. Сейчас я закрою. Приятного сна.
Верхняя часть «яйца» медленно опустилась. Оно стало непрозрачным, затем пронзительно блестящим. Рендер перевел взгляд вниз и убедился, что рефлексы тела выдают его отношение к увиденному. Затем двинулся обратно к столу.
Зигмунд прижался к его ноге, не давая пройти. Рендер потянулся погладить его, но пес отдернул голову.
— Возьми меня тоже с вами, — проворчал он.
— Боюсь, что этого сделать просто невозможно, дружище, — сказал Рендер. — К тому же, мы в сущности никуда не уходим. Мы подремлем прямо здесь, в этой комнате.
Но собака не успокоилась.
— Зачем?
Рендер вздохнул. Спор с псом был, пожалуй, самой нелепой вещью, какую он мог себе представить в трезвом виде.
— Зиг, — сказал он, — я пытаюсь помочь ей узнать, на что похожи разные вещи. Ты делаешь прекрасную работу — водишь ее в этом мире, которого она не видит, но ей нужно знать, как он выглядит, и я собираюсь показать ей.
— Тогда я стану ей не нужен.
— Конечно же, будешь нужен. — Рендер чуть не засмеялся. Патетичность собаки была настолько абсурдной, что Рендер не мог отказать ей в помощи. — Я не могу вернуть ей зрение, — объяснил он. — Я просто собираюсь передать ей некоторое абстрактное видение — ну, вроде как даю ей ненадолго взаймы свои глаза. Усек?
— Нет, — сказал пес. — Лучше возьми мои.
Рендер выключил музыку
"Полное описание системы взаимоотношений между собакой-мутантом и ее хозяином наверняка займет не менее шести солидных томов — на немецком",   — решил он.
Затем указал на дальний угол.
— Ляг там, как велела Эйлин. Это не очень долго, и когда все кончится, ты по-прежнему будешь водить ее. Идет?
Зигмунд не ответил, повернулся и поплелся в угол, опустив хвост.
Рендер сел и опустил купол — операторский вариант «яйца». Перед ним было девяносто белых кнопок и две красные. Мир кончался в темноте под консолью. Рендер ослабил узел галстука и расстегнул воротничок. Он достал шлем из гнезда и проверил его. Затем надел на нижнюю часть лица полумаску и опустил на нее забрало шлема. Правую руку положил в перевязь; и одним слабым нажатием отключил сознание пациентки.
Творец не нажимает белые кнопки сознательно. Он задумывает условия. Тогда глубоко внутренние мышечные рефлексы оказывают почти незаметное давление на чувствительную перевязь; та скользит в нужном положении и заставляет вытянутый палец двинуться вперед. Кнопка нажата. Перевязь движется обратно.
Рендер чувствовал покалывание в основании черепа; пахло свежескошенной травой.
И вдруг — он уже идет по громадному серому проходу между мирами…
Через какое-то, показавшееся очень долгим, время Рендер почувствовал, что находится на странной, чуждой Земле. Он ничего не видел, только ощущение присутствия информировало его о том, что он куда-то прибыл. Такого полного мрака он еще ни разу не встречал.
Он пожелал, чтобы мрак рассеялся. Ничего не произошло. Часть его сознания снова проснулась — та часть, которую он не погрузил в сон; он вспомнил, в чей мир он вошел. Он прислушался к Эйлин. Услышал страх и ожидание. Он пожелал цвет. Сначала красный.
Он ощутил соответствие. Значит, воздействие имеется.
Все стало красным; он находился в центре бесконечного рубина.
Оранжевый, желтый…
Он оказался в куске янтаря.
Теперь зеленый, и он добавил к нему соленые испарения моря.
Синий и вечерняя прохлада.
Он напряг мозг и произвел все цвета сразу. Они закружились громадными перьями.
Затем он разогнал их и заставил принять форму. Сияющая радуга выгнулась через темное небо.
Он постарался создать под собой коричневый и серый. Эти цвета появились — полупрозрачные, мерцающие, исчезающие пятна.
Где-то — ощущение страха, но ни следа истерии, поэтому он продолжил творить.
Он создал горизонт, и мрак утянулся за него. Небо чуть заголубело, и он запустил в него стаю темных облаков. Усилия создать расстояние и глубину натолкнулись на сопротивление, и тогда он подкрепил картину очень слабым звуком прибоя. Когда он разгонял облака, от его зрителя пришло ощущение концепции расстояния, и он спешно воздвиг высокий лес, чтобы подавить поднимающуюся волну агорафобии.
Паника исчезла.
Рендер сфокусировал свое внимание на высоких деревьях — дубах, соснах, секвойях. Он раскидал их вокруг как копья, в рваных зеленых, коричневых и желтых нарядах, раскатал толстый ковер влажной от утренней росы травы, разбросал с неравными интервалами серые булыжники и зеленоватые бревна, перепутал и сплел ветви над головой. Бросил однообразные тени через узкую долину.
Эффект был потрясающий. Казалось, весь мир вздрогнул с рыданием, а затем стих.
Сквозь тишину он ощущал ее присутствие. Он решил, что с фоном лучше быстро закончить и создать осязаемые центры, подготовить поле действий. Позднее он может изменить, исправить или улучшить результаты в последующих сеансах, но сейчас необходимо было уже что-то начинать делать.
Перейдя к действиям, он сразу понял, что тишина вокруг — это не отстраненность Эйлин: она отождествляла себя с деревьями, травой, кустами и камнями; олицетворяла себя в их формах, соотносилась с их ощущениями, звуками, ароматами…
Легким ветерком он пошевелил ветви деревьев. За пределами видимости создал плещущие звуки ручья.
Пришло ощущение радости. Его это тоже порадовало.
Она переносила все исключительно хорошо, и он решил расширить опыт. Он пустил свое сознание блуждать среди деревьев. И вот он рядом с ручьем и ищет Эйлин.
Он плыл по воде, еще не обретя формы. Плеск превратился в журчание, когда он вывел ручей на глубокое место над камнями. По его настоянию вода стала выговаривать слова.
— Где вы? — спросил ручей.
"Здесь! Здесь!" 
"Здесь!" 
"  … и здесь!"   — отозвались деревья, кусты, камни, трава.
— Выбирайте одно, — сказал ручей, расширился, обогнул скалу и стал спускаться по склону к голубому бассейну.
"Не могу",   — ответил ветер.
— Вы должны. — Ручей влился в бассейн, покружился на поверхности, затем успокоился и отразил ветви и темные облака. — Скорее!
"Прекрасно,   — отозвалось дерево. — Минутку"  .
Розовый туман поднялся над озером и потянулся к берегу.
— Давайте, — зазвенел он.
"Тогда здесь  …" 
Она выбрала маленькую иву; та качалась на ветру и тянула ветки к воде.
— Эйлин Шаллот, — сказал Рендер, — смотритесь в озеро.
Ветер усилился, ива наклонилась. Рендеру нетрудно было вспомнить ее лицо, ее тело. Дерево крутилось, как будто не имело корней. Эйлин стояла в тумане смятения листьев и со страхом смотрела в глубокое голубое зеркало мозга Рендера — в озеро. Она закрыла лицо руками, но все-таки смотрела.
— Смотрите на себя, — сказал Рендер.
Она опустила руки и посмотрела вниз, а затем стала медленно поворачиваться, изучая себя со всех сторон.
— Я чувствую, что выгляжу вполне приятно, — сказала она наконец. — Я чувствую это, потому что вы так хотите, или это так и есть? — Она все время оглядывалась вокруг, ища Творца.
— Это так и есть, — сказал Рендер отовсюду.
— Спасибо.
Взметнулось белое, и Эйлин оказалась одетой в узорчатое шелковое платье. Далекий свет стал чуть ярче. Нижний слой облаков окрасился нежно-розовым.
— Что там происходит? — спросила Эйлин, глядя туда.
— Я хочу показать вам солнечный восход, — сказал Рендер, — но, возможно, чуточку испорчу его, потому что это мой первый профессиональный солнечный восход при таких обстоятельствах.
— Где вы? — спросила она.
— Всюду.
— Пожалуйста, примите форму, чтобы я могла видеть вас.
— Сейчас сделаю.
— Вашу естественную форму.
Он пожелал очутиться рядом с ней на берегу — и очутился.
Испуганный лязгом металла, он оглядел себя. Мир исчез на миг, но тут же стабилизировался. Рендер засмеялся, но смех замер, когда он подумал кое о чем.
На нем были доспехи, стоявшие рядом со столиком в "Куропатке и Скальпеле" в вечер его встречи с Эйлин.
Она потянулась и потрогала костюм.
— Броня возле нашего стола, — узнала она, пробежав пальцами по пластинам и застежкам. — Я ассоциировала ее с вами в тот вечер.
— …и не задумываясь засунули меня в этот костюм, — прокомментировал Рендер. — Вы волевая женщина.
Броня исчезла. Рендер был в своем серо-коричневом костюме, в свободно завязанном галстуке цвета свернувшейся крови и с профессиональным выражением на лице.
— Смотрите, каков я на самом деле, — он слегка улыбнулся. — Ну, вот и восход. Я хотел продемонстрировать все цвета. Следите.
Они сели на зеленую парковую скамейку, появившуюся позади них, и Рендер указал направление.
Солнце неторопливо проводило свою утреннюю процедуру. Впервые в этом их личном мире оно выплыло снизу, как божество, отразилось в озере, разбило облака, и ландшафт покрылся дымкой от тумана, поднимающегося от влажного леса.
Пристально, напряженно вглядываясь прямо в восходящее светило, Эйлин долгое время сидела неподвижно и молча. Рендер чувствовал, что она очарована.
Она смотрела на разгорающееся сияние; солнце отражалось в сияющей монете на ее лбу, как капля крови.
Рендер сказал:
— Вот солнце, а вот облака — он хлопнул в ладоши, и облака закрыли солнце, и прокатился тихий рокот. — А это гром, — закончил он.
Пошел дождь, испортивший гладь поверхности озера, щекочущий их лица; он резко стучал по листьям и с мягким звуком капал с ветвей вниз; он мочил одежду и приглаживал волосы, стекал по шее, слепил глаза и превращал землю в грязь.
Вспышка молнии озарила небо, и гром прогремел еще и еще.
— А это летняя гроза, — говорил Рендер. — Вы видите, как дождь воздействует на растительность и на нас. То, что вы видели в небе перед громом — это молния.
— Слишком сильно, — сказала она. — Уберите его, пожалуйста.
Дождь тут же прекратился, солнце пробило тучи.
— Мне чертовски хочется закурить, — сказала Эйлин, — но я оставила сигареты в другом мире.
В ее пальцах тут же появилась уже зажженная сигарета.
— У нее, наверное, слабый вкус, — странным тоном сказал Рендер, внимательно посмотрел на Эйлин и добавил: — Я не давал вам эту сигарету; вы сами взяли ее из моих мыслей.
Дым спирально пошел вверх и исчез.
— …Это означает, что я сегодня второй раз недооценил притяжение этого вакуума в вашем мозгу — того места, где должно было быть зрение. Вы исключительно быстро приспособились к этим новым впечатлениям. И даже собираетесь продолжить и увидеть еще что-то. Будьте осторожны. Сдержите этот импульс.
— Это как голод, — сказала она.
— Наверное, нам лучше сейчас закончить сеанс.
Одежда их высохла. Запели птицы.
— Нет, подождите! Прошу вас! Я буду осторожна. Я хочу увидеть многое.
— Будет следующий визит, — сказал Рендер, — но, думаю, кое-что можно устроить и сейчас. Есть что-нибудь, чего вы особенно хотели бы увидеть?
— Да. Зиму, снег.
— Хорошо. — Творец улыбнулся. — Тогда закутайтесь в этот мех…

После ухода пациентки день прошел быстро. Рендер был в хорошем настроении. Он чувствовал себя опустошенным и снова наполненным. Первое испытание прошло без страданий от каких-либо последствий. Удовлетворение было сильнее страха. И он с удовольствием вернулся к работе над своей речью.
— …и что есть способность причинять вред? — вопросил он микрофон и сам же ответил:
— Мы живем радостью и болью. Можем огорчаться, можем бодриться, но хотя радость и боль коренятся в биологии, они обуславливаются обществом. И они имеют цену. Огромные массы людей, лихорадочно меняющие положение в пространстве, перемещаясь через города планеты, приходят к необходимости существования полностью автоматизированного контроля над их передвижениями. Каждый день этот контроль пробивает себе путь в новые области — водит наши машины, наши самолеты, опрашивает нас, диагностирует наши болезни, и я не рискую морально осуждать это вторжение. Этот контроль становится необходимым. В конце концов он может оказаться целительным.
Однако я хочу указать, что мы часто плохо представляем наши собственные ценности. Мы не можем действительно определить, что означает для нас та или иная вещь, пока не удалим ее из наших жизненных условий. Если ценный предмет перестает существовать, психическая энергия, связанная с ним, высвобождается. Мы ищем новые ценности, в которые вкладываем эту энергию — «ману», если угодно, или либидо, если предыдущий термин вас не устраивает. И нет такой вещи, исчезнувшей три, четыре, пять десятилетий назад, которая много значила сама по себе; и нет новой вещи, появившейся за это же время, которая много вредила бы тем, кто заменил ею утраченное, или тем, кто в какой-то степени управляет ею. Общество, однако, придумывает много новых вещей, и когда вещи меняются слишком быстро, то результат непредсказуем. Внимательное изучение душевных болезней часто вскрывает природу стрессов в обществе, где появились болезни. Если схемы тревоги указывают на особые группы и классы, значит по ним можно изучить какое-то общественное недовольство. Карл Юнг указывал, что когда сознание неоднократно разочаровывается в поиске ценностей, оно начинает искать в бессознательном; потерпев неудачу и в этом, оно пробивает себе путь в гипотетическую коллективную бессознательность. Юнг отметил в послевоенных исследованиях психологии бывших нацистов, что чем сильнее они хотят восстановить что-то из руин своей жизни, — если они пережили период классического иконоборчества и увидели, что их новые идеалы также опрокинуты, — тем больше они ищут в прошлом и втягиваются в коллективное бессознательное своего народа. Даже сны их были основаны на тевтонских мифах.
Это же, в менее драматической форме, происходит сегодня. Есть исторические периоды, когда групповая тенденция обратить сознание внутрь себя сильнее, чем в другие времена. Мы живем в период донкихотства в первоначальном значении этого слова. Это потому, что способность причинять вред в наше время — это возможность не знать, отгородиться, и это более не является исключительным свойством человеческих существ…
Его прервало жужжание. Он выключил записывающий аппарат и коснулся кнопки телефона.
— Чарльз Рендер слушает.
— Это Пол Гертер, — прошепелявил телефон, — директор Диллингской школы.
— Да?
Экран прояснился. Рендер увидел человека с высоким морщинистым лбом и близко посаженными глазами.
— Хочу еще раз извиниться за случившееся. Виною была неисправность в оборудования, ставшая причиной…
— Разве вы не в состоянии приобрести приличное оборудование? Плата у вас достаточно высока…
— Оно было новое  . Заводской брак..
— Разве никто не следил за классом?
— Следил, но…
— Почему же он не проверил оборудование? Почему не оказался рядом, чтобы предупредить падение?
— Он был рядом, но не успел: все произошло слишком быстро. А проверять заводской брак не его дело. Я очень извиняюсь. Мне нравится ваш мальчик. Могу заверить вас, что ничего подобного больше не случится.
— В этом вы правы, но только потому, что завтра утром я возьму его и переведу в такую школу, где соблюдаются правила безопасности. — И легким движением пальца Рендер закончил разговор.
Через несколько минут он встал и подошел к шкафу, частично замаскированному книжной полкой. Он открыл его, достал дорогую шкатулку, содержавшую дешевенькое ожерелье и фотографию в рамке; на ней были изображены мужчина, похожий на Рендера, только моложе, и женщина с высоко зачесанными волосами и маленьким подбородком; между ними стояла улыбающаяся девочка с младенцем на руках. Как всегда, Рендер несколько секунд нежно смотрел на ожерелье, затем закрыл шкатулку и снова убрал — на многие месяцы.

"Бум! Бум!"   — гремел турецкий барабан. "Чик-чик-чига-чик",   — бутылочки.
Возникли цвета — красный, зеленый, синий и божественно-величественный желтый — вокруг удивительных металлических танцоров.
"Люди?" — вопрошала надпись на крыше.
"Роботы?" — непосредственно ниже.
"Зайдите и посмотрите сами!" — в самом низу, таинственно.
Так они и сделали
Рендер и Джил сидели за микроскопическим столиком, к счастью, поставленным у стены, под нарисованными углем карикатурами на неизвестных личностей. Среди субкультур четырнадцатимиллионного города было слишком много деятелей. Морща нос от удовольствия, Джил восторгалась самым колоритным зрелищем этой особой субкультуры, время от времени поднимая плечи к ушам, чтобы подчеркнуть молчаливый смех или слабый протест, потому что исполнители были слишком   людьми — то, как черный робот брался рукой за предплечье серебряного робота, как они сходились и расходились…
Рендер делил свое внимание между Джил, танцорами и скверно выглядевшим пойлом, больше всего походившим на плохой коктейль с водорослями (словно в любой момент мог подняться Кракен, чтобы утащить на дно какой-нибудь беспомощный корабль).
— Чарли, я все-таки думаю, что это люди!
Рендер отвел взгляд от ее волос и прыгающих колец-сережек и осмотрел танцоров на площадке, которая была ниже места, где стоял столик.
Несмотря на металлические корпуса, это могли быть люди. Если так, их танец был исключительно ловким. Хотя использование легких сплавов не было проблемой, все равно требовалось искусство, чтобы танцор, закованный с головы до ног в броню, мог прыгать так свободно и как бы без усилий, и продолжительное время, да еще без раздражающего звяканья и лязга. Беззвучно…
Они скользили, как две чайки: одна покрупнее, цвета полированного антрацита, а вторая как лунный свет, падающий через окно на закутанный в шелк манекен.
Даже когда они соприкасались, звука не было… А может, и был, но заглушался ритмами джаза.
"Бум-бум! Чига-чик!" 
Их танец медленно перешел в танец апачей. Рендер взглянул на часы. Слишком долго для нормальных артистов — решил он. Видимо, это роботы. Когда он снова взглянул на них, черный робот оттолкнул от себя серебряного футов на десять и повернулся к нему спиной.
Звука столкновения металла не было.
"Интересно, сколько подобное стоит?"   — подумал Рендер.
— Чарли, не было никакого звука! Как они это делают?
— В самом деле? — спросил Рендер.
Смесь в стакане стала снова желтой, затем красной, затем синей, затем зеленой.
— Тебе не кажется, что они могут сломаться?
Белый робот сделал несколько шагов назад, а черный крутил шарнир своего запястья кругом и кругом, держа в пальцах зажженную сигарету. Раздался хохот, когда он машинально прижал ее к своему гладкому безротому лицу. Серебряный робот бросился к черному. Черный бросил сигарету и снова повернулся к партнеру. Неужели он снова оттолкнет серебряного? Нет…
Медленно, как длинноногие восточные птицы, они снова начали свой танец со множеством поворотов.
Чему-то в глубине Рендера это доставляло удовольствие, но он сам не мог понять, что тут приятного. Поэтому стал высматривать Кракена на дне бокала.
Джил вцепилась в его бицепс, привлекая внимание к площадке. Пока спектр терзал световое пятно, черный робот поднял серебряного высоко над головой и закружился с ним, выгнувшим спину и разведшим ноги ножницами — сначала медленно, а потом быстрее и быстрее. Затем он завертелся с невероятной скоростью, и полосы спектра вращались все быстрее.
Рендер потряс головой, чтобы в ней прояснить.
Они двигались так быстро, что просто должны   были упасть — люди они или роботы. Но не упали. Они слились в одну серую фигуру. Затем стали замедлять вращение. Все медленнее, медленнее… Остановились.
Музыка смолкла. Наступила темнота, наполненная аплодисментами. Когда свет загорелся снова, оба робота стояли как статуи, лицом к публике. Затем медленно, очень медленно поклонились.
Аплодисменты усилились. Роботы повернулись и ушли.
Снова зазвучала музыка, свет стал ярким. Поднялся шум голосов. Рендер прикончил Кракена.
— Что ты об этом думаешь? — спросила Джил.
Рендер сделал серьезное лицо и сказал:
— Кто я — человек, воображающий себя роботом, или робот, воображающий себя человеком? — Он ухмыльнулся и добавил: — Не знаю.
Она шутя стукнула его за это по плечу, и он заметил ей, что она пьяна.
— Нет, — протестовала она. — Разве чуточку. Не так, как ты.
— Все же, думаю, тебе нужно показаться врачу. Например, мне. Лучше прямо сейчас. Давай уедем отсюда.
— Не сейчас, Чарли. Мне хочется посмотреть на них еще раз. Ну, пожалуйста.
— Если я еще выпью, я не буду способен видеть их.
— Тогда закажи чашку кофе.
— Фу!
— Ну, пива.
— Лучше уж буду страдать без него.
На площадке народ начал танцевать, но ноги Рендера как свинцом налились. Он закурил.
— Итак, ты сегодня разговаривал с собакой?
— Да. От этого несколько странные ощущения…
— Она хорошенькая?
— Это был кобель. И безобразный.
— Дурачок, я имею в виду хозяйку.
— Ты знаешь, что я никогда не говорю о делах, Джил.
— Но ты же сам сказал мне насчет ее слепоты и насчет собаки. Я только хочу знать, хорошенькая она или нет.
— Ну… и да и нет. — Он сделал неопределенный жест. — Знаешь…
— Повторить то же самое, — сказала она официанту, внезапно возникшему из смежного озера тьмы; он поклонился и столь же быстро исчез.
— Вот как пропадают мои добрые намерения, — вздохнул Рендер. — Посмотрим, как тебя будет обследовать пьяный дурак — вот и все, что я могу сказать.
— Ты быстро протрезвеешь. Ты всегда так. Гиппократ и все такое.
Он фыркнул и посмотрел на часы.
— Завтра я должен быть в Коннектикуте. Забрать Пита из этой проклятой школы.
Джил вздохнула. Она уже устала от этой темы.
— Мне кажется, ты слишком уж нянчишься с ним. Любой парнишка может повредить ногу. Это часть проблемы роста. Когда мне было семь лет, я сломала запястье. Несчастный случай. И школа не виновата, что такие вещи случаются.
— К дьяволу, — сказал Рендер, беря свою темную выпивку с темного подноса, принесенного темным человеком. — Если они не могут работать как следует, я найду тех, кто может.
Она пожала плечами.
— Тебе решать. А я знаю только то, о чем читаю в газетах. И ты все-таки настаиваешь на Давосе, хотя знаешь, что в Сент-Морисе общество приличнее?
— Мы же собирались прокатиться, верно? Я предпочитаю прокатиться в Давос.
— Значит, я не каждый вечер выигрываю?
Он погладил ее по руке.
— Со мной ты всегда в выигрыше, милочка.
Они выпили, закурили и держались за руки, пока люди расходились с танцевальной площадки и снова тянулись к своим крохотным столикам, а разноцветные пятна закружились, окрашивая облака дыма тонами от цвета ада до солнечного восхода и обратно, и барабан ухнул: "Бом!" 
"Чига-чига!" 

— О, Чарли, они опять идут сюда!
Небо было чистое, как кристалл. Дороги чистые. Снегопад прекратился.
Джил сонно дышала. С-7 выбирался через городские мосты. Если бы Рендер сидел неподвижно, он убедил бы себя, что пьяно только его тело, но как только он поворачивал голову, мир вокруг начинал танцевать. И тогда он воображал себя спящим и Творцом всего этого. В какой-то миг это было правдой. Он улыбнулся, задремывая. Но в следующий миг проснулся и уже не улыбался.
Вселенная взяла реванш над его самонадеянностью. За один миг триумфа над беспомощностью, которой он хотел помочь, ему снова пришлось заплатить видением дна озера; и когда он опять двинулся к гибели на дне мира — как пловец, как неспособный говорить, — он слышал откуда-то с высоты над Землей вой Волка Фенриса, готовящегося пожрать луну; и услышав, он понял, что вой этот так же похож на трубный глас правосудия, как женщина рядом похожа на луну. В каждой малости. Во всех отношениях. И его охватил страх.

Глава 3 

Он был собакой.
Но не обычной собакой.
Он выехал за город сам по себе.
По виду крупная немецкая овчарка, если не принимать во внимание голову — он сидел на переднем сиденье, смотрел в окно на другие машины и на все, что видел вокруг. Он обгонял другие машины, потому что ехал по самой скоростной полосе.
День был холодный, на полях лежал снег; деревья были в ледяных куртках, и все птицы в небе и на земле казались удивительно черными.
Его голова была больше, чем у любой другой собаки, за исключением, быть может, ирландского волкодава. Глаза темные, глубоко сидящие, а рот был открыт, потому что пес смеялся. Он ехал дальше.
Наконец машина перешла на другую полосу, замедлила ход, перешла на крайнюю правую и через некоторое время свернула и проехала несколько миль по сельской дороге, а затем свернула на тропинку и припарковалась за деревом. Она остановилась, и дверца открылась. Собака вышла и закрыла дверцу плечом. Увидев, что свет погас, пес повернулся и пошел через поле к лесу.
Он осторожно поднимал лапы. Он осматривал свои следы. Войдя в лес, несколько раз глубоко вздохнул, встряхнулся, залаял странным, несобачьим лаем и пустился бегом.
Он бежал меж деревьев и скал, перепрыгивал через замерзшие лужи, узкие овражки, взбегал на холмы и сбегал по склону, проносился мимо застывших кустов в радужных пятнах, вдоль ледяного ложа ручья.
Он остановился, отдышался и понюхал воздух.
Затем открыл пасть и засмеялся — этому он научился у людей.
Затем глубоко вздохнул, запрокинул голову и завыл — этому он у людей не учился. И даже не знал точно, у кого научился этому.
Вой прокатился по холмам, и эхо было подобно громкой ноте горна.
Уши его встали торчком, пока он прислушивался к этому звуку.
Затем он услышал ответный вой, похожий и не похожий на его. Совсем похожего не могло быть, потому что его голос не был вполне собачьим. Он прислушался, принюхался и снова завыл.
И снова пришел ответ, теперь уже ближе…
Он ждал, нюхая воздух, который нес сообщение.
К нему на холм поднималась собака, сначала быстро, потом перешла на шаг и, наконец, остановилась в сорока футах от него. Вислоухая крупная дворняжка…
Он снова принюхался и тихо заворчал. Дворняга оскалила зубы. Он двинулся к ней. Когда он был примерно в десяти футах, она залаяла.
Он остановился. Собака стала осторожно обходить его кругом, нюхая ветер. Наконец, он издал звук, удивительно похожий на «привет». Дворняжка заворчала. Он шагнул к ней.
— Хорошая собака, — сказал он.
Собака склонила голову набок.
— Хорошая собака, — повторил он, сделал еще шаг к ней, еще один и сел. — Оч-чень хорошая собака.
Собака слегка вильнула хвостом. Он встал и подошел к ней. Она обнюхала его. Он ответил тем же. Она замахала хвостом, обежала его дважды, подняла голову и пролаяла. Потом двинулась по более широкому кругу, время от времени опуская голову, а затем бросилась в лес.
Он понюхал землю, где только что стояла собака, и пустился вслед за ней. Через несколько секунд он догнал ее, и они побежали рядом.
Из-под кустика выскочил кролик. Он догнал кролика и схватил его своими громадными челюстями. Кролик отбивался, затем спина его хрустнула, и он затих.
Некоторое время он держал кролика, оглядываясь вокруг. Собака подбежала к нему, и он уронил кролика к ее ногам.
Собака посмотрела на него с надеждой. Он ждал. Тогда она опустила голову и разорвала маленький труп. Кровь дымилась на холодном воздухе. Собака жевала и глотала, жевала и глотала. Наконец и он опустил голову и оторвал кусок. Мясо было горячее, сырое и дикое. Собака отпрянула, когда он схватил кусок, рычанье замерло в ее глотке.
Он был не очень голоден, поэтому бросил мясо и отошел. Собака снова наклонилась к еде.
Потом они еще несколько часов охотились вместе. Он значительно превосходил дворнягу в искусстве убивать, но всегда отдавал добычу ей.
Они вместе загнали семь кроликов. Последних двух не съели. Дворняга села и посмотрела на него.
— Хорошая собака, — сказал он.
Она вильнула хвостом.
— Плохая собака, — сказал он.
Хвост перестал вилять.
— Очень плохая собака.
Она опустила голову. Он повернулся и пошел прочь. Она пошла за ним, поджав хвост. Он остановился и оглянулся через плечо. Собака съежилась. Он несколько раз пролаял и завыл. Уши и хвост собаки поднялись. Она подошла и снова обнюхала его.
— Хорошая собака, — сказал он.
Хвост завилял.
Он засмеялся.
— Микроцефал, идиот  .
Хвост продолжал вилять.
Он снова засмеялся. Собака покружилась, положила голову между передних лап и посмотрела на него. Он оскалил зубы, прыгнул к собаке и укусил ее за плечо.
Собака взвизгнула и пустилась наутек.
— Дурак! — зарычал он. — Дурак!
Ответа не было. Он снова завыл; такого воя не издало бы ни одно земное животное. Затем он вернулся к машине, открыл носом дверцу и залез внутрь.
Он нажал кнопку, и машина завелась. Затем лапой набрал нужные координаты. Машина задом выбралась из-за дерева и двинулась по тропе к дороге, быстро выбралась на шоссе и исчезла.

Где-то в то же самое время гулял человек.
В это холодное утро ему следовало бы одеться потеплее, но он предпочел легкое пальто с меховым воротником.
Заложив руки в карманы, он шел вдоль охранного забора. По ту сторону забора ревели машины.
Он не поворачивал головы.
Он мог бы выбрать множество других мест, но выбрал это.
В это холодное утро он решил погулять.
Он не хотел думать ни о чем, кроме прогулки.
Машины неслись мимо, а он шел медленно, но ровно.
И не видел никого, кто шел бы пешком.
Поднятый воротник защищал его от ветра, но от холода не спасал.
Он шел, а утро кусало его и дергало за одежду. День удерживал его в своей бесконечной галерее картин, неподписанных и незамеченных.

Канун Рождества.
…в противоположность Новому году:
Это время семейных сборищ, пылающих дров, время подарков, особых кушаний и напитков; время скорее личное, а не общественное; время сосредоточиться на себе и семье, а не на обществе; время замерзших окон, ангелов в обрамлении звезд, горящих поленьев, плененной радуги и толстых Санта-Клаусов с двумя парами брюк — потому что самые маленькие, садящиеся к ним на колени, легко грешат; и время кафедральных окон, снежных бурь, рождественских гимнов, колоколов, представлений возле ясель, поздравлений от далеко и не очень далеко живущих, постановок Диккенса по радио, время падуба и свеч, пуанцетий и вечнозеленых растений, снежных сугробов, огней, елок, сосен, Библии и средневековой Англии, песни "О маленький город Вифлеем", время рождения и обещания, света и тьмы, ощущения до осознания, осознания до свершения, смены стражи года, время традиций, одиночества, симпатий, сочувствия, сентиментальности, песен, веры, надежды, милосердия, любви, желания, стремления, страха, осуществления, реализации, веры, надежды, смерти; время собирать камни и время разбрасывать камни, время обнимать, получать и терять, смеяться, танцевать, умирать, возвращаться, молчать, говорить; время разрушать и время строить, время сеять и время собирать посеянное…
Чарльз Рендер, Питер Рендер и Джил ДеВилл праздновали сочельник вместе.
Квартира Рендера располагалась на самом верху башни из стали и стекла. Здесь царила некая атмосфера постоянства. Ряды книг вдоль стен; в некоторых местах полки прерывались скульптурами; примитивная живопись, в несколько красок, занимала свободные места. Маленькие зеркала, вогнутые и выпуклые, теперь обрамленные ветвями падуба, повешены в разных местах.
На каминной доске лежат поздравительные открытки. Горшечные растения — два в гостиной, одно в кабинете и целый куст в спальне — осыпаны блестками и звездочками. Льется музыка.
Пуншевая чаша была из драгоценного розового камня в ромбовидной оправе. Она стояла на низком кофейном столике грушевого дерева в окружении бокалов, сверкающих в рассеянном свете.
Настало время развернуть рождественские подарки…
Джил развернула свой и закуталась в нечто похожее на полотно пилы с мягкими зубьями.
— Горностай! — воскликнула она. — Какой величественный! Какой прекрасный! О, спасибо, дорогой Творец!
Рендер улыбнулся и выпустил кольца дыма.
Свет упал на мех.
— Снег, но теплый! Лед, но мягкий… — говорила Джил.
— Шкурки мертвых животных, — заметил Рендер, — высокая награда за доблесть охотника. Я охотился за ней для тебя, я исходил вдоль и поперек всю землю. Я пришел к самым красивым из белых животных и сказал: "Отдайте мне ваши шкурки", и они отдали. Рендер могучий охотник.
— У меня есть кое-что для тебя, — сказала она.
— Да?
— Вот. Вот тебе подарок.
Он развернул обертку.
— Запонки, — сказал он. — Тотемические. Три золотых лица одно над другим. Ид, эго и суперэго — так я назову их. Самое верхнее лицо — наиболее экзальтированное.
— А самое нижнее улыбается, — сказал Питер.
Рендер кивнул сыну.
— Я не уточнил, какое из них самое верхнее, — сказал он мальчику. — А улыбается оно потому, что имеет собственные радости, каких вульгарное стадо никогда не поймет.
— Бодлер? — спросил Питер.
— Хм, — сказал Рендер. — Да, Бодлер.
— …Чертовски неудачно сказано.
— Обстоятельства, — сказал Рендер, — это дело времени и случая. Бодлер на Рождество — дело чего-то старого и чего-то нового.
— Звучит, как на свадьбе, — сказал Питер.
Джил вспыхнула над своим снежным мехом, а Рендер как бы не заметил.
— Теперь твоя очередь открыть свои подарки, — сказал он сыну.
— Отлично. — Питер разорвал пакет. — Набор алхимика, — заметил он, — как раз то, что я всегда хотел — перегонный куб, реторты, водяная баня и запас жизненного эликсира. Мощно! Спасибо, мисс ДеВилл.
— Пожалуйста, называй меня Джил.
— Хорошо. Спасибо, Джил.
— Открой и второй.
— Хорошо. — Он сорвал белую бумагу с падубом и колокольчиками. — Сказочно! Вторая вещь, которую я всегда хотел: нечто заимствованное и голубое: семейный альбом в голубом переплете и копия отчета Рендера сенатской подкомиссии протоколов о социопатическом неумении приспособиться к обстановке среди правительственных служащих. А также комплект трудов Лофтинга, Грэхема и Толкиена. Спасибо, папа. Ох! Еще! Таллис, Лорели, Моцарт и добрый старый Бах. Мою комнату наполнят прекрасные звуки! Спасибо, спасибо вам. Что я дам вам взамен? Так, мелочь… Как вам это? — Он протянул один пакет отцу, другой Джил.
Оба раскрыли свои пакеты.
— Шахматы. — Рендер.
— Пудреница с пудрой и румянами. — Джил.
— Спасибо. — Рендер.
— Спасибо. — Джил.
— Не за что.
— Почему ты пришел с флейтой? — спросил Рендер.
— Чтобы вы послушали.
Питер поднял флейту и заиграл.
Он играл о Рождестве и святости, о вечере и пылающей звезде, о горячем сердце и доброте, о пастухах, королях, о свете и о голосах ангелов.
Закончив, он разобрал флейту и убрал ее.
— Очень хорошо, — сказал Рендер.
— Да, хорошо, — сказала Джил. — Очень…
— Спасибо.
— Как школа? — спросила Джил.
— Хорошая, — ответил Питер.
— Много было беспокойства с переходом?
— Нет. Потому что я хороший ученик. Папа меня здорово учил, очень здорово.
— Но тут будут другие учителя…
Питер пожал плечами.
— Если знаешь учителя, то знаешь только учителя. А если знаешь предмет, то и знаешь его. Я знаю много предметов.
— А ты знаешь что-нибудь об архитектуре? — спросила вдруг Джил.
— Что вы имеете в виду? — спросил Питер с улыбкой.
— По твоему виду похоже, что ты кое-что знаешь об архитектуре.
— Да, — согласился он. — Я недавно изучал ее.
— В сущности, я именно это и хотела узнать.
— Спасибо. Я рад, что вы думаете, что я кое-что знаю.
— А зачем ты изучал архитектуру? Я уверена, что она не входит в учебный план.
— Nihil hominum…   — он пожал плечами.
— Ладно, я просто поинтересовалась. — Она бросила взгляд на свою сумочку и достала сигареты. — И что ты о ней думаешь?
— Что можно думать об архитектуре? Она как солнце, которое большое, яркое и просто существует. Вот примерно и все — если только вы не хотите спросить что-то конкретное.
Она снова покраснела.
— Я имею в виду — она тебе нравится?
— Если она старая и издали, или если новая, а я внутри, когда снаружи холодно. Я утилитарен в том, что связано с физическими удовольствими, и романтичен в том, что относится к чувствительности.
— Боже! — сказала она и поглядела на Рендера. — Чему ты учил своего сына?
— Всему, чему мог и насколько мог.
— Зачем?
— Не хочу, чтобы он вдруг когда-нибудь оказался раздавленным небоскребом фактов и современной физики.
— Дурной тон — говорить о человеке, как будто его тут нет, — сказал Питер.
— Правильно, — сказал Рендер, — но хороший тон не всегда уместен.
— По-твоему, человек и извиняться не должен?
— Это каждый решает сам для себя, иначе это не имело бы смысла.
— В таком случае, я решил, что не требую ни от кого извинения, но если кто-то желает извиниться, я приму это как джентльмен, в соответствии с хорошим тоном.
Рендер встал и поглядел на сына.
— Питер… — начал он.
— Можно мне еще пунша? — спросила Джил. — Мне понравилось.
Рендер потянулся к чаше.
— Я подам, — сказал Питер, взял чашу и встал, опираясь локтем на спинку кресла.
Локоть соскользнул. Чаша упала на колени Джил. По белому меху побежала полоса земляничного цвета. Чаша скатилась на софу, изливая на нее остатки пунша.
Питер, сидя на полу, вскрикнул и схватился за лодыжку. Зажужжал телефон. Рендер произнес длинную тираду по латыни, взял одной рукой колено сына, а другой лодыжку.
— Здесь больно?
— Да!
— А здесь?
— Да! Везде больно!
— А тут?
— Сбоку… Вот!
Рендер помог ему встать и держал его, пока мальчик тянулся за костылями.
— Пошли. Опирайся на меня. Внизу, у доктора Хейделла в квартире, есть домашняя лаборатория. Я хочу еще раз просветить ногу рентгеном.
— Нет! Это не…
— А что будет с моим мехом? — спросила Джил.
Телефон зажужжал снова.
— Черт бы вас всех побрал! — буркнул Рендер и включил связь. — Да! Кто это?
— Ох, это я, босс. Я не вовремя?
— Бинни! Послушайте, я не собирался рычать на вас, но тут случилось черт знает что. Поднимитесь сюда. К тому времени, как вы придете, тут все придет в порядок…
— Хорошо, если вы считаете, что это так. Только я на минутку. Я иду в другое место.
— Понятно. — Он выключил связь. — Останься здесь и впусти ее, Джил. Мы вернемся через несколько минут.
— А что делать с мехом? И с софой?
— Потом разберемся. Не переживай. Пошли, Пит.
Он вывел сына в коридор. Они вошли в лифт и направили его на шестой этаж. На пути вниз они встретили другой лифт, поднимавший Бинни наверх.
— Питер, почему ты ведешь себя, как сопливый подросток?
Пит вытаращил глаза.
— У меня просто ускоренное развитие, а что касается сопливости… — он шмыгнул носом.
Рендер вздохнул.
— Поговорим позднее.
Дверь открылась.
Квартира доктора Хейделла находилась в конце коридора. Большая гирлянда из вечнозеленых растений и сосновых шишек висела над дверью, окружая дверной молоток. Рендер поднял молоток и постучал.
Изнутри доносились слабые звуки рождественской музыки. Через минуту дверь открылась. Перед ними стоял доктор Хейделл, глядя на них из-за толстых очков.
— Добро пожаловать, певцы гимнов! — проговорил он низким голосом. — Входите, Чарльз и…
— Мой сын Питер, — сказал Рендер.
— Рад встретиться с тобой, Питер. Входи и присоединяйся к празднеству. — Он распахнул дверь и посторонился.
Они вошли в праздничный взрыв, и Рендер объяснил:
— У нас маленькое несчастье. Питер недавно сломал лодыжку, а вот сейчас опять упал на нее. Я хотел бы воспользоваться вашим рентгеновским аппаратом, чтобы проверить ногу.
— Конечно, пожалуйста, — сказал маленький доктор. — Пройдите сюда. Очень грустно слышать об этом.
Он провел их через гостиную, где в разных местах сидели семь или восемь человек.
— Счастливого Рождества!
— Привет, Чарли!
— Счастливого Рождества, док!
— Как идет промывка мозгов?
Рендер автоматически поднял руку и помахал в четырех разных направлениях.
— Это Чарльз Рендер, нейросоучастник, — объяснил Хейделл остальным, — и его сын Питер. Мы вернемся через несколько минут. Им нужна моя лаборатория.
Они вышли из комнаты, сделали два шага по вестибюлю. Хейделл открыл дверь в свою отдельную лабораторию. Эта лаборатория стоила ему немало времени и средств. Потребовалось согласие местных строительных властей, подписей больше чем для целого госпиталя, согласие квартирного хозяйства, которое в свою очередь упирало на письменное согласие всех других жильцов. Как понял Рендер, для некоторых жильцов потребовалось экономическое уговаривание.
Они вошли в лабораторию, и Хейделл пустил в ход свою аппаратуру. Он сделал нужные снимки, быстро проявил их и высушил.
— Хорошо, — сказал он, изучив снимки. — Никакого повреждения, перелом прекрасно заживает.
Рендер улыбнулся и заметил, что руки его дрожат. Хейделл хлопнул его по плечу.
— Итак, вернемся к гостям и попробуем наш пунш.
— Спасибо, Хейделл. Попробую. — Он всегда звал Хейделла по фамилии, потому что они оба были Чарльзами.
Они выключили оборудование и вышли из лаборатории.
Вернувшись в гостиную, Рендер пожал несколько рук и сел с Питером на софу.
Он потягивал пунш, а один из мужчин, с которым он только сейчас познакомился, доктор Минтон, обратился к нему.
— Вы Творец, да?
— Да.
— Меня всегда интересовала эта область. На прошлой неделе в госпитале мы как раз обсуждали отказ от этого.
— Вот как?
— Наш главный психиатр заявил, что нейротерапия не более и не менее успешна, чем обычный терапевтический курс.
— Я вряд ли поставил бы его судьей, особенно, если вы говорите о Майке Майсмере, а я думаю, вы говорите именно о нем.
Доктор Минтон развел руками.
— Он сказал, что собрал цифры.
— Изменение пациента при нейротерапии — это качественное изменение. Я не знаю, что ваш психиатр подразумевал под «успешностью». Результаты успешны, если вы ликвидируете проблему пациента. Для этого есть различные пути, их так много, как и врачей, но нейротерапия качественно выше некоторых, вроде психоанализа, потому что она производит крайне малые органические изменения. Она действует непосредственно на нервную систему под патиной реальности и сквозь центростремительные импульсы. Она вызывает желаемое состояние самосознания и создает неврологическое основание для поддержки этого состояния. Психоанализ же и смежные с ним области чисто академичны. Проблема менее склонна к рецидиву, если она скорректирована нейротерапией.
— Тогда почему вы не пользуетесь ей для лечения психотиков?
— Раза два это делалось. Но вообще-то это слишком рискованное дело. Не забывайте, что ключевое слово — «соучастие». Участвуют два мозга, две нервные системы. Это может обернуться в свою противоположность — антитерапию, если отклонение слишком сильно для контроля оператора. Его   состояние самосознания может ухудшиться, его   неврологический фундамент измениться. Он сам станет психотиком, страдающим повреждением разума.
— Наверное, есть какая-то возможность выключить обратную связь? — спросил Минтон.
— Пока нет. Этого нельзя сделать, не пожертвовав эффективностью оператора. Как раз сейчас над этим работают в Вене, но до решения еще очень далеко.
— Если вы найдете решение, то, вероятно, сможете зайти в область более серьезных душевных болезней, — сказал Минтон. Рендер допил свой пунш. Ему не понравилось подчеркнутое слово "серьезных".
— А пока, — сказал он после паузы, — мы лечим то, что можем  , и лучшим из всех возможных способов, а нейротерапия — лучшее из того, что мы знаем.
— Кое-кто утверждает, что вы в действительности не лечите неврозы, а угождаете им — удовлетворяете пациентов, давая им маленькие миры, в которых их собственные неврозы свободны от реальности; миры, где они командуют как помощники Бога.
— Не тот случай, — сказал Рендер. — То, что случается в этих маленьких мирах, не обязательно приятно пациенту. И он почти ничем не командует; командует Творец — или, как вы сказали, Бог. Вы познаете радость и познаете боль. Как правило, при лечении больше боли, чем радости. — Он закурил и получил вторую чашу пунша. — Так что я не считаю эту критику ценной, — закончил он.
— А она все шире распространяется.
Рендер пожал плечами.
Он прослушал рождественский гимн и встал.
— Огромное спасибо, Хейделл, — сказал он, — мне пора.
— Куда вы торопитесь? — спросил Хейделл. — Оставайтесь подольше.
— Рад бы, но у меня наверху люди, так что я должен вернуться.
— Да? Много?
— Двое.
— Давайте их сюда. У меня тут запасов предостаточно. Накормлю и напою их.
— Договорились, — сказал Рендер.
— Ну и прекрасно. Почему бы вам не позвонить им отсюда?
Рендер так и сделал.
— Лодыжка Питера в порядке, — сообщил он.
— Замечательно. А как насчет моего манто? — спросила Джил.
— Забудь пока о нем, я займусь этим позднее.
— Я попробовала теплой водой, но розовое пятно осталось…
— Положи его обратно в коробку и больше не морочь мне голову! Я же сказал  , что займусь им.
— Ладно, ладно. Мы через минуту спустимся. Бинни принесла подарок для Питера и кое-что для тебя. Она собирается к сестре, но сказала, что не спешит.
— Прекрасно. Тащи ее вниз. Она знает Хейделла.
— Отлично. — Она выключила связь.

Канун Рождества.
В противоположность Новому году:
Это скорее личное, а не общественное время; время сосредоточиться на себе и семье, а не на обществе; это время многих вещей: время получать и время терять; время хранить и время выбрасывать; время сеять и время собирать посеянное…
Они ели возле буфета. Большинство пили горячий ренрико с корицей и гвоздикой, фруктовый коктейль и имбирный пунш. Разговаривали об искусственных легких, о компьютерной диагностике, о бесценных свойствах пенициллина. Питер сидел, сложив руки на коленях, слушал и наблюдал. Костыли лежали у ног. Комната была полна музыки.
Джил тоже сидела и слушала.
Когда говорил Рендер, слушали все. Бинни улыбалась, взяв второй бокал. Рендер говорил как диктор и с иезуитской логичностью. Ее босс — человек известный. А кто знает Минтона? Только сослуживцы. Творцы знамениты, а она секретарша Творца. О Творцах знает всякий. Подумаешь — быть специалистом по сердцу или по костям, анестезиологом или по внутренним болезням! А ее босс был мерилом славы. Девушки вечно спрашивали ее о нем, о его магической машине…
"Электронные Свенгали", так назвал их «Тайм», и Рендеру было отведено три столбца — на два больше, чем другим (не считая Бартельметца, конечно).
Музыка сменилась легкой классической, балетом. Бинни почувствовала ностальгию, ей вновь хотелось танцевать, как бывало в давние времена. Праздник, компания вкупе с музыкой, пуншем и декорацией заставили ее ноги медленно притоптывать, а мозг — вспоминать свет, сцену, полную цвета и движения, и себя. Она прислушалась к разговору.
— …если вы можете передавать им и воспринимать их, значит, можете и записывать? — спрашивал Минтон.
— Да, — ответил Рендер.
— Я вот что подумал: почему не пишут больше об этих ангельских вещах?
— Лет через пять-десять, а может и раньше — напишут. Но сейчас использование прямой записи ограничено — только для квалифицированного персонала.
— Почему?
— Видите ли… — Рендер сделал паузу, чтобы закурить, — если быть полностью откровенным, то вся эта область под особым контролем, пока мы не узнаем о ней побольше. Если это дело широко обнародовать, его могут использовать в коммерческих целях… и, возможно, с катастрофическими последствиями.
— Что вы имеете в виду?
— Я имею в виду, что мог бы взять вполне стабильную личность и построить в ее мозгу любой вид сна, какой вы способны представить, и множество таких, каких вы представить не сможете — полный диапазон от насилия и секса до садизма и извращений, сон о заговоре с полностью исторической основой или сон, граничащий с безумием; сон о немедленном выполнении любого желания. Я даже мог использовать визуальное искусство, от экспрессионизма до сюрреализма, если хотите. Сон о насилии в кубистической постановке — нравится? Пожалуйста. Можете даже стать лошадью в «Гернике». Я мог бы записать все это и проиграть вам или кому угодно множество раз.
— Вы бог!
— Да, бог. Я мог бы сделать богом и вас тоже, если бы вы захотели, мог бы сделать вас Создателем и дать пережить все Семь Дней. Я управляю чувством времени, внутренними часами и могу растянуть реальную минуту в субъективные часы.
— Рано или поздно такие вещи произойдут, не так ли?
— Да.
— И каковы будут результаты?
— Никто не знает.
— Босс, — тихо сказала Бинни, — вы могли бы снова вернуть к жизни воспоминания? Могли бы воскресить что-то из прошлого и дать ему жизнь в мозгу человека, и чтобы все это было бы реальным?
Рендер прикусил губу и как-то странно поглядел на нее.
— Да, — сказал он после долгой паузы, — но это не было бы добрым делом. Это поощряло бы жизнь в прошлом, которое сейчас не существует. Нанесло бы ущерб умственному здоровью. Это регресс, атавизм, невротический уход в прошлое.
Комната наполнилась звуками "Лебединого озера".
— И все-таки, — сказала Бинни, — я хотела бы снова стать лебедем.
Она медленно встала и сделала несколько неуклюжих па — отяжелевший, подвыпивший лебедь в красновато-коричневой одежде. Затем она покраснела и поспешно села, но засмеялась, и все засмеялись с ней.
— А куда бы хотели вернуться вы? — спросил Минтон Хейделла.
Маленький доктор улыбнулся.
— В один летний уикэнд моего третьего года в медицинской школе, — сказал он. — Да, я истрепал бы эту ленту за неделю. А как насчет тебя, сынок? — спросил он Питера.
— Я слишком мал, чтобы иметь какие-то хорошие воспоминания, — ответил Пит. — А вы, Джил?
— Не знаю… Думаю, хотела бы снова стать маленькой девочкой, и чтобы папа, мой любимый папа, читал мне воскресными зимними вечерами. — Она взглянула на Рендера. — А ты, Чарли? Если бы ты не был в данный момент профессионалом, в каком времени ты хотел бы быть?
— В этом самом, — с улыбкой ответил он. — Я счастлив как раз там, где я есть, в настоящем, которому принадлежу.
— Ты и в самом деле счастлив?
— Да, — сказал он и взял еще бокал пунша. — Я и в самом деле счастлив. — Он засмеялся.
Позади него послышалось тихое посапывание. Бинни задремала.
А музыка кружилась и кружилась, и Джил смотрела на Рендеров — то на отца, то на сына. Лодыжка Питера снова была в гипсе. Сейчас мальчик зевал. Она разглядывала его. Кем он будет через десять-пятнадцать лет? Знаменитым гением? Светилом какой-нибудь еще неизвестной науки? Она смотрела на Питера, а он следил за отцом.
— …но это могло быть подлинной формой искусства, — говорил Минтон, — и я не понимаю, чего ради цензура…
Она посмотрела на Рендера.
— Человек не имеет права быть безумным, — сказал Рендер, — и никто в наше время не имеет права на самоубийство…
Она коснулась его руки. Он вздрогнул, как бы проснувшись, и отдернул руку.
— Я устала, — сказала она. — Ты не отвезешь меня домой?
— Чуть позже, — ответил он. — Дай Бинни еще немножко подремать. — И он снова повернулся к Минтону.
Питер повернулся к Джил и улыбнулся.
Она внезапно почувствовала, что и в самом деле очень устала. А ведь раньше она очень любила Рождество.
Бинни продолжала посапывать; время от времени слабая улыбка мелькала на ее лице. Видимо, она танцевала.

Где-то кричал человек по имени Пьер — вероятно, потому, что больше не был человеком по имени Пьер.
— Я? Я жизнелюбивый, как уверяет ваш еженедельник Тайм. Спокойно переносящий удары по морде, Чарли. Нет, не по твоей   морде! По моей! Понятно? Вот так. Такое выражение всегда приходит к человеку, когда он смотрит на заголовок, уже прочтя статью от начала до конца. Но тогда уже поздно. Да, конечно, они желают добра, но ведь понятно…
Пришли мальчика с кувшином воды и тазиком, ладно? "Смерть номер", как это называют. Говорят, что человек может исполнять тот же «номер» много лет, обходя обширную и сложную социологическую структуру, «контур», и преподнося этот «номер» в новые девственные уши при всяком удобном случае. О, живущая смерть! Когда-то мировые телекоммуникации толкали это инвалидное кресло по склону бесчисленных выборов. Теперь оно прыгает по камням Лимбо. Мы входим в новую, счастливую и энергичную эру… Так вот, все твои люди отправились в Хельсинки и Тиерра дель Фуэго; скажи, слышал ли ты такую штуку: речь идет об одном старинном комике, имевшем всего лишь один удачный «номер», хорошую шутку. Однажды вечером он участвовал в радиопостановке и, по своему обыкновению, выдал шутку. Хорошая была шутка, удачная и совершенно к месту, полная смысла, значения и антитезиса. К сожалению, после этого он лишился работы, потому что эта шутка дошла до каждого. В отчаянии он взобрался на перила моста и уже собирался броситься вниз, как его остановил голос: "Не бросайся вниз, в темный текучий символ смерти, и слезай с перил". Обернувшись, он увидел странное создание, к слову сказать, безобразное, все в белом, смотревшее на него и улыбавшееся беззубым ртом. "Кто ты, странное улыбающееся создание в белом?" — спросил он. "Я Ангел Света", — ответило создание. — "Я пришла, чтобы остановить тебя от самоубийства". Он покачал головой. "Увы, — сказал он, — я должен покончить с собой, потому что моя шутка полностью устарела". Она подняла руку и сказала: "Не отчаивайся, мы, Ангелы Света, способны творить чудеса. Я могу дать тебе втрое больше «номеров», чем может быть использовано за короткий слабый виток существования смертных". — "Тогда, умоляю, скажи, что я должен сделать для этого". — "Спать со мной", — ответила она. "Но в этом что-то неправильное, неангельское". — "Ничуть, — возразила Ангел, — почитай внимательно Ветхий Завет, и узнаешь об ангельских отношениях". "Ладно", — согласился он, и они ушли. Он сделал с ней «номер», несмотря на тот факт, что она едва ли была самой привлекательной из Дочерей Света. На следующее утро он встал и закричал: "Проснись! Проснись! Пора уже отдать мне вечный запас шуток". — "Давно ли ты занимаешься шутками?" — спросила она. "Тридцать лет". — "А сколько лет тебе?" — "Сорок пять". — "Не многовато ли, чтобы верить в Ангелов Света?" — засмеялась она. Он ушел и, конечно, придумал еще одну шутку. А теперь дай мне немного спокойной музыки. Вот хорошо. Вообще-то она заставляет морщиться, и знаешь почему? Где ты в наше время слышишь спокойную музыку? В кабинете дантиста, в банке, в магазине и тому подобных местах, где всегда приходится долго ждать обслуживания. Ты слышишь успокаивающую музыку, когда твое сознание подвергается травмам. И что в результате? Успокаивающая музыка становится самой беспокоящей вещью в мире. И она всегда вызывает у меня голод, потому что ее играют в тех ресторанах, где медленно обслуживают. Ты ждешь еды, а тебе играют эту проклятую музыку. Да… Ну, где мальчик с кувшином и тазиком? Я хочу вымыть руки…
А ты слышал про пилота, который был на Центавре? Он обнаружил там расу гуманоидов и стал изучать их обычаи, нравы, табу. Наконец, затронул тему воспроизводства. Изящная молодая девица взяла его за руку и отвела на завод, где собирали центаврийцев. Да, именно собирали — торсы шли по конвейеру, к ним привинчивали суставы, в черепа бросали мозги, внутрь тела заталкивали органы, приделывали к пальцам ногти и т. д. Он выразил изумление, и она спросила: "Почему? А как это делают на земле?" Он взял ее за нежную ручку и сказал: "Пойдем за холмы, и я продемонстрирую". Во время демонстрации она вдруг истерически захохотала. "В чем дело? — спросил он. — Почему ты смеешься?" "Потому что, — ответила она, — таким способом мы делаем машины"… Выключи меня, бэби, и продай немного зубной пасты!
…Эй! Это я, Орфей, должен быть разорванным на куски такими, как вы! Но в одном смысле это, пожалуй, подходяще. Что ж, приходите, корибанты, и творите свою волю над певцом!
Темнота. Вопль.
Тишина.
Аплодисменты!

Она всегда приходила рано и входила одна; и всегда садилась на одно и то же место. Сидела в десятом ряду в правом крыле, и единственной досадой для нее были антракты: она не могла предвидеть, когда кто-нибудь захочет пройти мимо нее.
Она приходила рано и оставалась до тех пор, пока театр не погружался в тишину.
Она любила звук хорошо поставленного голоса, поэтому предпочитала британских актеров американским.
Музыкальные спектакли она любила не потому, что очень любила музыку, а потому что ей нравилось чувство волнения в голосах. Поэтому же ей нравились стихотворные пьесы.
Ее вдохновляли древнегреческие пьесы, но "Царя Эдипа" она терпеть не могла.
Она надевала подкрашенные очки, но не темные. И никогда не носила трость.
Однажды вечером, когда должен был подняться занавес перед последним актом, темноту прорезало световое пятно. В него шагнул мужчина и спросил:
— Есть ли в зале врач?
Никто не отозвался.
— Это очень важно, — продолжал он. — Если здесь есть доктор, просим немедленно пройти в служебный кабинет в главном фойе.
Он оглядывался вокруг, но никто не шевельнулся.
— Благодарю, — сказал он и ушел со сцены.
Затем поднялся занавес, и снова возникли движение и голоса. Она подождала, прислушиваясь. Затем встала и двинулась вверх по крылу, ощупывая стену пальцами. Выйдя в фойе, она остановилась.
— Могу я помочь вам, мисс?
— Да, я ищу служебный кабинет.
— Вот он, слева от вас.
Она повернулась и пошла влево, слегка вытянув вперед руку. Коснувшись стены, вела по ней рукой, пока не нащупала дверь. Тогда постучала.
— Да? — дверь открылась.
— Вам нужен врач?
— Вы врач?
— Да.
— Быстрее! Сюда!
Она пошла по звуку его шагов внутрь и в коридор, параллельный крылу зала. Услышала, что человек поднимается по лестнице, и последовала за ним.
Они дошли до костюмерной и вошли в нее.
— Вот он.
— Что случилось? — спросила она, вытянув руку и коснувшись человеческого тела.
Послышался булькающий звук и кашель без дыхания.
— Это рабочий сцены, — сказал мужчина. — Думаю, он подавился ириской. Он вечно жует их. Видимо, она застряла в горле, и вытащить нельзя.
— Вы вызвали скорую?
— Да, но вы посмотрите на него, он же весь посинел! Не знаю, успеют ли они.
Она откинула голову пострадавшего и ощупала горло внутри.
— Да, какое-то препятствие. Я тоже не могу его извлечь. Дайте мне короткий, острый нож — простерилизованный. Быстро!
— Сию минуту, мэм.
Она осталась одна. Нащупала пульс сонной артерии. Положила руки на напряженную грудь больного, откинула его голову еще больше назад и нащупала горло.
Прошла минута с небольшим. Звук поспешных шагов.
— Вот… Мы вымыли лезвие спиртом…
Она взяла нож в руки. Вдалеке послышалась сирена скорой помощи, но она не была уверена, что врачи успеют вовремя.
Поэтому она проверила нож кончиком пальца, а затем повернулась к тому, чье присутствие рядом ощущала.
— Не думаю, что вам стоит смотреть. Я собираюсь сделать ему срочную трахеотомию. Это неприятное зрелище.
— Ладно, я подожду за дверью.
Удаляющиеся шаги…
Она разрезала.
Вздох, затем поток воздуха. Затем мокрое… пузырящийся звук.
Она повернула голову больного. Когда врач «скорой» появился через дверь сцены, ее руки снова лежали спокойно, потому что она знала: человек будет жить.
— …Шаллот, — сказала она врачу. — Эйлин Шаллот, госпсихцентр.
— Я слышал о вас. Но ведь вы…
— Да, но людей я читаю лучше, чем по Брейлю.
— Да, вижу. Значит, мы можем встретиться с вами в психцентре?
— Да.
— Спасибо, доктор. Спасибо вам, — сказал менеджер.
Она вернулась на свое место в зрительный зал.
Последний занавес. Она сидела, пока зал не опустел.
Сидя здесь, она все еще чувствовала сцену.
Сцена для нее была центральной точкой звука, ритма, чувства движения, некоторых нюансов света и тьмы — но не цвета; это был центр особого рода блеска для нее: место пульса, конвульсии жизни через цикл страстей и восприятий; пифагорейская триада: страсти, наука и поэтика; место, где спосбные к благородным страдаиям — благородно страдали, место, где остроумные французы ткали легкую ткань комедий, место, где черная поэзия нигилистов продавала себя за доступную цену тем, кто над ней насмехался, место, где проливалась кровь, и крики имели хорошую дикцию, а песни звенели, и где Аполлон и Дионис ухмылялись из-под крыльев, где Арлекин постоянно ухитрялся извлечь капитана Спеццафера из его штанов. Это было место, где любое действие можно имитировать, но где за всеми действиями реально стоят лишь две вещи: счастье и горе, комическое и трагическое, то есть любовь и смерть — две вещи, определяющие состояние человека; это было место героев и не вполне героев; это было место, которое она любила, и она видела там только одного человека, лицо которого знала, он шел через это место, осыпанный символами… Поднять руки против моря тревог, злой встречи в лунном свете, и обратить это в их противоположность, призвать силу мятежных ветров и создать ревущую битву между зеленью моря и лазурным сводом… Какое же это великое творение — человек! Обладающее бесконечным разнообразием способностей, форм, движения!
Она знала его во всех его ролях, того, кто не мог существовать без зрителей. Он был жизнью.
Он был Творцом.
Он был Действующим и Двигающим.
Он был более велик, чем герои.
Мозг может содержать множество вещей. Он учится. Но он не может научиться не думать.
Эмоции качественно сохраняются неизменными всю жизнь; стимулятор, на который они отвечают, имеет количественные вариации, но ощущения — это основа дела.
Вот почему театр выжил: это перекресток культур; он содержит северный и южный полюсы человеческого состояния; эмоции падают в его притяжение, как железные опилки.
Мозг не может научиться не думать, но ощущения следуют заранее заданным узорам.
Он был ее театром.
Он был полюсами мира.
Он был всеми действиями.
Он был не имитацией действий, но самими действиями. Она знала, что он очень способный человек, и зовут его Чарльз Рендер.
Он Творец.
В мозгу содержится много вещей. Но он   больше любой другой вещи. Он был всем.
Она чувствовала это.
Когда она встала и пошла, ее каблуки гулко стучали в опустевшей тьме.
Пока она поднималась по крылу, звуки собственных шагов снова и снова возвращались к ней.
Она шла по пустому театру, уходила от пустой сцены. Она была одна.
У верхнего ряда она остановилась.
Как далекий смех внезапно обрывается шлепком, упала тишина.
Она не была теперь ни зрительницей, ни актрисой. Она была одна в темном театре.
Она разрезала горло и спасла жизнь.
Вечером она чувствовала, слушала, аплодировала.
А сейчас все исчезло, и она одна в темном театре.
И ей стало страшно.

Человек продолжал идти вдоль шоссе, пока не дошел до вполне определенного дерева. Там он остановился, держа руки в карманах, и долго смотрел на дерево. Затем повернулся и пошел обратно, откуда пришел.
Завтра будет другой день.

— О, увенчанная скорбью любовь моей жизни, почему ты покинул меня? Разве я не красива? Я давно любила тебя, и все тихие места слышат мои стенания. Я любила тебя больше себя, и страдала от этого. Я любила тебя больше жизни со всей ее сладостью, и сладость стала гвоздичной и миндальной. Я готова оставить эту свою жизнь для тебя. Почему ты должен был отбыть на ширококрылом, многоруком корабле за море, взяв с собой свои лавры и пенаты, а я — остаться здесь одна? Я бы сделала себя костром, чтобы сжечь пространство и время, разделяющие нас. Я должна быть с тобой всегда. Я пошла бы на это сожжение не тихо и молча, но с рыданиями. Я не обычная девушка, чтобы чахнуть всю жизнь и умереть пожелтевшей и с потухшими глазами: во мне кровь Принцев Земли, и моя рука — рука воина в битве. Мой поднятый меч разрубает шлем моего врага, и враг падает. Я никогда не была покорной, милорд. Но глаза мои болят от слез, а язык мой — от воплей. Заставить меня увидеть тебя, чтобы затем никогда больше не иметь этой возможности — это преступление хуже убийства. Я не могу забыть ни свою любовь, ни тебя. Было время, когда я смеялась над любовными песнями и жалобами девушек у реки. А теперь мой смех вырван, как стрела из раны, и я без тебя одинока. И не взыскивай с меня, любимый, потому что я любила тебя. Я хочу разжечь костер моими воспоминаниями и надеждами. Я хочу сжечь мои уже горящие мысли о тебе, положить их тебе поэмой на лагерный костер, чтобы ритмичные фразы превратились в пепел. Я любила тебя, а ты уехал. Никогда в жизни я не увижу тебя, не услышу музыку твоего голоса, не почувствую трепета от твоего прикосновения. Я любила тебя, и я покинута и одинока. Я любила тебя, а мои слова попадают в глухие уши, и сама я стою перед невидящими очами. Разве я не красива, о ветры Земли, омывающие меня, раздувающие мои костры? Почему же он покинул меня, о жизнь сердца в моей груди? Я иду теперь к пламени моего отца, чтобы тот приласкал меня. Из всех любимых всех времен никогда не было такого, как ты. Пусть боги благословят тебя и поддержат, пусть не слишком строго судят они тебя за то, что ты делал. Я сгорю из-за тебя, Эней! Костер, будь моей последней любовью!
Когда она качнулась в круге света и упала, раздались аплодисменты. Затем зал потемнел.
Через мгновение свет снова загорелся, и другие члены клуба "Искусство и миф" встали и выступили вперед, чтобы поздравить ее с удачной интерпретацией. Они говорили о значении народных мотивов от сати до жертвоприношения Брунхильды.
"Огонь в основе всего — это хорошо", — решили они. "Костер… моя последняя любовь" — хорошо: Эрос и Танатос в финальном очищении взрыва пламени.
Когда они высказывали свою оценку, в центр зала вышли маленький сутулый мужчина и его похожая на птицу и по-птичьи идущая жена.
— "Элоиза и Абеляр", — объявил мужчина.
Вокруг воцарилось почтительное молчание. Высокий мускулистый человек средних лет с блестящим от пота лицом подошел к нему.
— Мой главный кастратор, — сказал Абеляр.
Крупный мужчина улыбнулся и поклонился.
— Ну, давайте начнем…
Хлопок — и упала тьма.

Глубоко зарытые в землю, как мифологические черви, силовые линии, нефтепроводы и пневматические трубы тянутся через континент. Перистальтически пульсирующие, они гложут недра Земли; несут масло и электричество, воду и уголь, посылки, тюки и письма. Все эти вещи, пройдя под землей, извергаются в местах назначения, и машины, работающие в этих местах, принимают их.
Они слепы и прячутся подальше от солнца; они не имеют вкуса и не переваривают землю; они не имеют ни обоняния, ни слуха. Земля — их каменная тюрьма. Они знают только то, к чему прикасаются, и прикосновение — это их постоянная функция.
Такова глубинная суть червя.

В новой школе Рендер поговорил со штатным психологом и осмотрел оборудование физвоспитания. Затем осмотрел квартиры учащихся и был удовлетворен.
Но сейчас, снова оставив Питера одного в учебном заведении, он чувствовал какое-то недовольство. И сам не знал, почему. Все, казалось, было в полном порядке, как и в первое его посещение. Питер вроде бы был в хорошем настроении. Даже в исключительно хорошем.
Рендер вернулся в свою машину и выехал на шоссе — громадное дерево без корней, ветви которого покрывают два континента (а когда закончат мост через Берингов пролив — будут протягиваться по всему миру, кроме Австралии, полярных областей и островов), — раздумывал и удивлялся, что не находит причин своего недовольства. Руки его лежали на коленях, ландшафт прыгал вокруг вверх и вниз, потому что он ехал по холмам.
Рука снова поднялась к панели.
— Алло?
— Эйлин, это Рендер. Не имел возможности позвонить вам раньше, но слышал, что вы сделали трахеотомию в театре.
— Да. Я сделала доброе дело — я и острый нож. Откуда вы звоните?
— Из машины. Я только что отвез Питера в школу и теперь возвращаюсь.
— Да? Как он? Как его лодыжка?
— Отлично. Мы тут слегка испугались на Рождество, но все обошлось. Расскажите, что случилось в театре, если это вас не смущает.
— Разве врача смущает кровь? — она тихо засмеялась. — Так вот, было уже поздно, перед последним актом…
Рендер откинулся, закурил и с улыбкой слушал.
Местность снаружи стала гладкой равниной, и машина катилась по ней, как кегельный шар, точно по канавке.
Он проехал мимо идущего пешком человека.

Под проводами высокого напряжения, над захороненными кабелями, он снова шел рядом с главной ветвью дороги-дерева, шел сквозь заснеженный воздух, пронизанный радиоволнами от различных приборов.
Мимо неслись машины, и некоторые пассажиры видели его.
Руки он держал в карманах, голову опустил, потому что не смотрел ни на что. Воротник пальто был поднят, и тающие дары небес — снежные хлопья — приклеивались к полям его шляпы. Он был в галошах. Земля была мокрая и грязноватая.
Он шел медленно, с трудом — случайная заряженная частица в поле громадного генератора.

— …обедаем вечером в "КиС"?
— Почему бы и нет? — сказал Рендер.
— Скажем, в восемь?
— В восемь. Договорились.

Некоторые из них падали с неба, но большинство пробирались по дорогам…
Машины высаживали своих пассажиров на платформы в больших механизированных ульях. Возле будок выхода с кольцевой линии подземки стояли на стоянках аэротакси.
Но заходили в выставочный зал люди пешком. Здание было восьмиугольное. Крыша напоминала перевернутую супницу. Восемь нефункциональных треугольников из черного камня украшали каждый угол снаружи.
"Супница" была избирательным светофильтром. Сейчас она высосала всю голубизну серого вечера и слабо светилась, белая, белее выпавшего вчера снега. Внутри потолок был как небо безоблачным летним днем, но без солнца.
Люди шли под этим небом среди экспонатов, как темный поток среди скал.
Они двигались волнами и редкими водоворотами. Они клубились, сбивались, журчали и бормотали. Иногда мелькали яркие вспышки…
Ровный поток изливался из припаркованных за голубым горизонтом машин. Закончив обход, он возвращался к выходу наружу, под стальные облака.
Так выглядела выставка "Лики космоса", организованная ВВС. Она работала уже две недели по двадцать четыре часа в сутки и привлекала посетителей со всего мира.
Это была выставка достижений Человека в космосе.
Ее руководителем был двухзвездный генерал, в его штате — дюжина полковников, восемнадцать подполковников, много майоров, капитанов и бесчисленное количество лейтенантов. Самого генерала никто не видел, кроме полковников и работников "Выставки, Инк.". Выставочный зал принадлежал компании "Выставки, Инк." и был аэровокзалом, время от времени превращающимся в выставки.
Как входишь в Зал-Поганку, как его кто-то окрестил, сразу же направо идет Галерея.
В Галерее вся стена была увешана огромными фотографиями, так что посетитель почти мог войти в них, потеряться в громадных стройных горах за Лунной Базой III, выглядевших так, словно они покачиваются от ветра, хотя никакого ветра там быть не могло; войти в купол-пузырь подводного города; провести рукой по холодным частям наблюдательного мозга и почувствовать, как в нем щелкают быстрые мысли; войти в пыльную пустыню под зеленоватым небом, обойти высокие стены Портового комплекса — монолитные, серо-голубые, построенные на Бог весть каких развалинах, войти в эту крепость, где по марсианскому складу люди двигаются как призраки, ощутить текстуру гласситовых стен, которые произвели сенсацию во всем мире; пройтись по акру меркурианского ада, посмотреть на его цвета — пылающий желтый, серо-коричневый и оранжевый, и, наконец, затеряться в Большом Ледяном Коробе, ледяного гиганта, сражающегося с огненным существом, в котором каждое отделение запечатано и отделено, как в подводной лодке или транспортной ракете, и по тем же причинам; или пройтись, заложив руки в карманы, разглядывая цветные прожилки на стенах, похожих на опал, и увидеть солнце как сверкающую звезду, поежиться, выпустить облачко пара и признать, что все эти места крайне удивительны, и фото тоже хороши.
После Галереи шли гравитационные комнаты, куда надо было подниматься по лестнице, пахнувшей свежеспиленным деревом. Наверху человек мог выбрать любую гравитацию: лунную, марсианскую, меркурианскую — и спуститься обратно, упав при уменьшенной силе тяжести, познав на миг ощущение переноса своего собственного веса в выбранный мир. Платформа уходит вниз, мягкая посадка — будто падаешь в сено или на перину.
Дальше были латунные перила на высоте пояса, очерчивающие круг Фонтана Миров. Наклонись и смотри… Посреди светлого дня — бездонное озеро мрака…
Это планетарий.
Миры в нем движутся по магнитным силовым линиям. Они вращаются вокруг горящего лучистого шара — солнца. Расстояние от одного до другого уменьшено, и они холодно и бледно сияют во мраке; Земля — изумруд и бирюза; Венера — молочный янтарь; Марс — оранжевый шербет; Меркурий — масло; Нептун — свежеиспеченный хлеб.
Фонтан Миров демонстрировал пищу и богатство. Жаждущие и вожделеющие наклонялись над латунными перилами и смотрели. Это вызывало у них болезненные мечты.
Другие бросали взгляд и проходили мимо, чтобы увидеть воспроизведение декомпрессионной комнаты на "Лунной базе 1" в натуральную величину или услышать специалиста, представителя производителя, сообщающего малоизвестные факты насчет конструкций воздушных шлюзов и мощности воздушного насоса (низкорослый рыжий человек, большой эрудит). Можно было также проехать через холл в карах на подвесной монорельсовой дороге или посмотреть двадцатиминутный фильм. Можно подняться на специально созданный здесь каменный завал в скейлботах и поорудовать захватами-клешнями, какими пользуются во внеземных горных разработках.
Но наиболее алчущие задерживаются у планетария дольше. Они долго стоят, меньше смеются. Ответвление потока, образующего заводь…

— Думаешь отправиться куда-нибудь?
Мальчик повернул голову, двинувшись на костылях, и посмотрел на обратившегося к нему подполковника. Офицер был высокого роста, с загорелыми руками и лицом, с темными глазами; маленькие усики и тонкая коричневая дымящаяся трубка больше всего бросались в глаза, когда взгляд поднимался выше аккуратного, хорошо пошитого мундира.
— Почему? — спросил мальчик.
— Ты как раз в том возрасте, когда планируют будущее. Карьеру надо нанести на карту заранее. Можно промахнуться, если в тринадцать лет не думать вперед.
— Я читаю всякую литературу…
— Без сомнения. В твоем возрасте все читают. Но сейчас ты видишь модели и думаешь, что это здесь такое же, как настоящее. Но разница большая, громадная. Ты не поймешь того ощущения  , лишь читая буклеты.
Наверху прошуршал монорельсовый кар. Офицер показал на него трубкой.
— Даже это   не то же, что прокатиться над Большим Ледяным Каньоном, — заметил он.
— Тогда виноваты те, кто пишет буклеты, — сказал мальчик. — Любой человеческий опыт может быть описан и интерпретирован достаточно хорошим писателем.
Офицер искоса взглянул на него.
— Повтори-ка это еще раз, сынок.
— Я сказал, что если ваши буклеты не говорят того, что вы хотите от них, то это не вина того материала, что в них описан.
— Сколько тебе лет?
— Десять.
— Ты чертовски умен для своего возраста.
Мальчик пожал плечами, поднял костыль и показал им в направлении Галереи.
— Хороший художник мог бы сделать вам в пятьдесят раз лучшую работу, чем эти большие глянцевые фото.
— Это очень хорошие фото.
— Конечно, хорошие. Отличные. И, наверное, очень дорогие. Но любая из этих сцен у настоящего художника была бы бесценной.
— Пока что в нашем деле нет места художникам. Сначала идут землекопы, а культура потом.
— А почему бы не сделать наоборот? Набрать нескольких художников, а они помогут вам найти кучу землекопов.
— Хм, — сказал офицер, — интересная точка зрения. Не прогуляешься ли со мной немного? Посмотришь еще кое-какие достопримечательности.
— Что ж, — сказал мальчик, — почему бы и нет? Правда, прогуляться — не совсем подходящее слово…
Он качнулся на костылях, поравнялся с офицером, и они пошли мимо экспонатов.
Скейлботы ползли по стене, цепляясь клешнями.
— Устройство этих вещей основано на работе ног скорпиона?
— Да, — ответил офицер. — Один талантливый инженер украл этот трюк у Природы. Именно такого   сорта головы мы и стремимся привлечь.
Мальчик кивнул.
— Я жил в Кливленде. Там в низовьях реки пользовались штукой под названием "хьюлановский конвейер" для разгрузки судов с рудой. Эта вещь основана на принципе ноги кузнечика. Какой-то смышленый молодой человек с мозгом, какой вы хотите привлечь, лежал однажды во дворе, обрывал ноги кузнечикам, и вдруг его осенило: "Эй, — сказал он, — это может пригодиться". Он разодрал еще несколько кузнечиков, и родился хьюлановский конвейер. Как вы сказали, он украл трюк, который Природа потратила на существ, всего лишь скачущих по полям и жующих зелень. Мой отец однажды взял меня в путешествие по реке, и я увидел эти конвейеры в действии. Это громадные металлические ноги с зазубренными концами, и они производят самый ужасно-неземной шум, какой я когда-либо слышал — словно призраки всех замученных кузнечиков. Но боюсь, что у меня не тот сорт мозга, какой вы хотели бы привлечь.
— Ну, — сказал офицер, — похоже, что у тебя мозг того, иного рода.
— Какого иного?
— О котором ты говорил: тот, что будет видеть и интерпретировать, и сможет сказать людям здесь, дома, на что это похоже там.
— Вы взяли бы меня как описателя?
— Нет, мы взяли бы тебя в другом качестве, как рабочего. Но это не должно было бы остановить тебя. Сколько людей интересуется войнами с целью написать военный роман? Сколько военных романов написано? А сколько из них хороших? Очень мало. Ты мог бы начать свою подготовку с этого конца.
— Возможно, — сказал мальчик.
— Повернем сюда? — сказал офицер.
Мальчик кивнул и пошел вслед за ним в коридор, а затем в лифт.
Лифт закрыл дверь и спросил, куда их отвезти.
— На нижний балкон, — сказал офицер.
Едва заметное ощущение движения, затем дверь открылась. Они оказались на узком балконе, идущем вдоль края «Супницы». Он был закрыт гласситом и освещен тусклым светом.
Под ним снаружи располагались огороженные площадки и часть взлетного поля.
— Несколько машин скоро взлетят, — сказал офицер. — Я хочу, чтобы ты увидел, как они поднимаются на колесах огня и дыма.
— Колеса огня и дыма, — улыбаясь, повторил мальчик. — Мне попадалась эта фраза в нескольких из ваших буклетов. Вы действительно поэтичны, сэр.
Офицер не ответил. Ни одна из металлических башен не шевелилась.
— Вообще-то, отсюда они далеко не ходят, — сказал наконец офицер. — Только доставляют материалы и персонал на орбитальные станции. Настоящие большие корабли здесь никогда не садятся.
— Я знаю. Это верно, что на вашей выставке один парень совершил утром самоубийство?
— Нет, — сказал офицер, не глядя на него, — это был несчастный случай. Он шагнул в колодец марсианской гравитации до того, как платформа встала на место и включилась воздушная подушка. И упал в шахту.
— Почему же не закрыли этот отдел выставки?
— Потому что вся защитная аппаратура функционировала правильно. Предупреждающий свет и охранные перила работали нормально.
— Тогда почему вы называете это несчастным случаем?
— Потому что он не оставил записки. Вот! Смотри, сейчас один поднимется! — Он показал трубкой.
Клубы дыма появились у основания одного из стальных сталагмитов. В его основании вспыхнул свет. Затем под ним разгорелось яркое пламя, и волны дыма растеклись по полю и поднялись высоко в воздух.
Но не выше корабля… потому что он теперь поднимался.
Почти незаметно он приподнялся над грунтом. Вот сейчас движение уже было более различимым…
И вдруг он взвился в воздух на громадном потоке пламени.
Он был как фейерверк, потом стал вспышкой, и, наконец, звездой, быстро удаляющейся от них.
— Нет ничего похожего на ракету в полете, — сказал офицер.
— Да, вы правы.
— Ты хотел бы последовать за ней? Следовать за этой звездой?
— Да. И когда-нибудь сделаю это.
— Мне обучение далось очень тяжело, а сейчас требования даже более высокие.
Они следили, как взлетели еще два корабля.
— Когда вы в последний раз сами улетали? — спросил мальчик.
Офицер промолчал.
— Я, пожалуй, пойду. Мне еще надо сделать письменную работу для школы, — сказал мальчик.
— Погоди, я хочу дать тебе несколько новых наших буклетов.
— Спасибо, я уже все их собрал.
— О'кей. До свиданья, парень.
— До свиданья. Спасибо за показ.
Мальчик пошел обратно к лифту. Офицер остался на балконе, пристально глядя вдаль. Трубка его давно погасла.

Свет, движущиеся борющиеся фигуры… Затем темнота.
— О, сталь! Такая боль, словно вошли лезвия! У меня много ртов, и все они блюют кровью!
Тишина.
Затем аплодисменты.

Глава 4 

"…Плоское, прямое, унылое. Это Винчестерский кафедральный собор", говорит путеводитель. "Внутри колоннами от пола до потолка, так похожими на древесные стволы, он добивается жесткого контроля над пространством. Потолок плоский; каждый пролет между колоннами словно являет уверенность и стабильность. Собор как бы отражает дух Вильгельма Завоевателя. Презрение к сложности и страстная преданность другому миру делает собор подходящей обстановкой для некоторых легенд Мэлори…"
— Обратите внимание на зубчатые капители, — сказал экскурсовод. — Своей упрощенностью они предваряют то, что позднее станет общим мотивом…
— Фу! — сказал Рендер, но тихо, потому что находился в храме с группой.
— Ш-ш-ш! — сказала Джил ДеВилл (а на самом деле — Фотлок).
Но Рендер был утомлен не менее, чем восхищен. Хоть он и снимал шляпу перед хобби Джил, но оно так действовало на его рефлексы, что он более предпочел бы сидеть под восточным приспособлением, капающим воду на голову, чем ходить по аркадам и галереям, переходам и туннелям и, задыхаясь, подниматься по высоким трясущимся лестницам башен.
Так что сейчас он водил глазами по всему, мысленно сжигал все, закрывал глаза и строил все заново из дымящегося пепла памяти, чтобы позднее изобразить в видении пациентки, которая может увидеть все это только таким способом. Этот собор был ему менее неприятен, чем другие здания. Да, он должен принести его ей.
Камера в его мозгу снимала все окружающее, пока Рендер шел вместе с другими, перекинув плащ через руку, а его пальцы нервно тянулись за сигаретами. Он удерживался от открытого игнорирования гида, понимая, что это было бы верхом всех форм человеческого протеста. Сейчас он шел по Винчестеру и вспоминал два последних сеанса с Эйлин Шаллот.

Он снова бродил с ней.

…где пантера ходит взад-вперед по ветке дерева… 
Они бродили.

…где олень с яростью оборачивается к охотнику… 
Они остановились, когда она подняла руки к вискам, раздвинула пальцы и искоса взглянула на него; губы ее разжались, как если бы она хотела спросить.
— Олени, — сказал он.
Она кивнула, и олень подошел. Она ощупала его рога, уши, похлопала по морде.
— Да, — сказала она.
Олень повернулся и пошел прочь, а пантера прыгнула ему на спину и вцепилась в его шею.
Эйлин видела, как олень дважды ударил кошку рогами, а затем умер.

…где гремучая змея греется на солнце, растянувшись на камне… 
Эйлин смотрела, как змея свивалась и делала бросок. Затем она ощупала погремушки змеи и повернулась к Рендеру.
— Зачем эти   вещи?
— Следует знать не только идиллию, — сказал он и указал -

…где аллигатор беззаботно спит на берегу залива… 
Она коснулась плоской кожи. Животное зевнуло. Она изучила его зубы, строение челюстей.
Вокруг них жужжали насекомые. Москит сел на ее руку и ужалил. Она хлопнула по нему и засмеялась.
— Я продвигаюсь? — спросила она.
Он улыбнулся и кивнул.
— Вы хорошо держитесь.
Он хлопнул в ладоши, и лес и болото исчезли.
Они стояли босиком на зыбком песке; солнце и его отражение светили им с поверхности воды над их головами. Стайка ярких рыб проплыла между ними, морские водоросли колыхались взад и вперед, словно бы полируя течение.
Их волосы поднялись и тоже колыхались как водоросли, и одежда шевелилась. Дорожка из морских раковин разных форм и цветов лежала перед ними, вела мимо коралловых стен, по обкатанным морем камням, и открывались беззубые, безъязыкие рты гигантских моллюсков.
Она остановилась и поискала что-то между раковин. Когда она выпрямилась, в ее руках была большая, тонкая как яичная скорлупа трубка; на одном конце ее был завиток, он шел к углублению, похожему на гигантский отпечаток большого пальца, и винтом отходил обратно, чтобы соединиться с другим концом через лабиринты тонких, как спагетти, трубочек.
— Это, — сказала она, — раковина Дедала.
— Раковина Дедала?
— Разве вы не знаете легенду, милорд, как величайший из ремесленников, Дедал, однажды скрывался и был найден царем Миносом?
— Что-то смутно припоминаю…
— Минос искал Дедала по всему древнему свету, но безуспешно, потому что Дедал своим искусством мог изменять себя почти как Протей. Но в конце концов советник царя придумал, как обнаружить Дедала.
— И как же?
— Посредством раковины, вот этой самой.
Рендер взял созданную ею раковину в руки и осмотрел.
— Царь послал ее по разным городам, — продолжала она, — и предложил большую награду тому, кто протянет нитку через все камеры и проходы этой раковины.
— Кажется, припоминаю…
— Вспоминаете, как   это было сделано, или зачем? Минос знал, что только один человек может найти способ сделать это: искуснейший из ремесленников, и знал также, что гордость Дедала заставит его попытаться сделать невозможное и доказать, что он может то, чего не может никто.
— Да, — сказал Рендер. — Он ввел шелковую нитку в один конец и ждал, когда она появится из другого. Крошечная петля, затянутая вокруг тела ползающего насекомого. Он заставил насекомое войти в один конец, зная, что оно привыкло к темным лабиринтам, и что сила этого насекомого далеко превосходит его размеры.
— …Он продел нить сквозь раковину и явился за наградой, и был пленен царем.
— Урок всем Творцам: творить надо мудро, но не слишком хорошо.
Она засмеялась.
— Но он, конечно, потом сбежал.
— Ясное дело.
Они поднялись по коралловой лестнице. Рендер вытащил нитку, поднес раковину к губам, и дунул. Под морем прозвучала одна нота.

…где выдра охотится за рыбой… 
Гибкий, торпедообразный пловец вторгся в косяк рыбы и стал жадно глотать. Они подождали, пока выдра закончила питаться и вернулась на поверхность, а затем продолжили подниматься по витой лестнице.
Сначала их головы поднялись над водой, потом плечи, руки, и вот они встали, обсыхая в теплом воздухе, на узкой полоске берега. Затем вошли в рощу и пошли вдоль ручья.

…где черный медведь выкапывает корешки и ищет мёд, где бобр шлепает по грязи веслоподобным хвостом… 
— Посмотрите на бобра и медведя.
Пчелы с отчаянием жужжали вокруг черного мародера, грязь плескалась под ударами хвоста грызуна.
— Бобр и медведь, — сказала она. — Куда мы теперь пойдем?
— Мимо сахарного тростника, мимо желтых цветов хлопчатника, мимо затопленных рисовых полей,   — ответил он и зашагал дальше. — Смотрите на растения, на их форму и цвет.
Они шли все дальше.
— …мимо западной хурмы,   — сказал Рендер, — мимо длиннолистной кукурузы, мимо нежных соцветий флокса  …
Она встала на колени, изучала, нюхала, трогала, пробовала на вкус.
Они шли через поля, и она чувствовала под ногами черную землю.
— Я пытаюсь что-то вспомнить, — сказала она.
— "Мимо невзрачной зеленой ржи,   — сказал он, — колышущейся на ветру  ".
— Подождите минутку, — сказала она, — я вспоминаю, но медленно. Подарите мне желание, которое я ни разу не высказала вслух.
— Взобраться на горы, — сказал он, — рискуя задохнуться  .
Так они и сделали.
— Лишь скалы и холодный ветер там, высоко в горах  . Куда мы идем?
— Наверх. На самую вершину.
Они взобрались туда в безвременный миг и остановились на вершине горы. Им казалось, что они поднимались много часов.
— Расстояние, перспектива, — сказал он. — Мы прошли через все то, что вы видите перед собой.
— На подобную гору я однажды уже взбиралась, не видя ее.
Он кивнул. Ее внимание снова привлек океан под голубым небом.
Через некоторое время они стали спускаться с другой стороны горы. Снова Время вокруг них исказилось, и вот они уже у подножия горы и идут вперед.
— …беззаботный червячок, пробирающийся по травинке и пробивающийся сквозь листья куста  .
— Вспомнила! — воскликнула она, хлопая в ладоши. — Теперь я знаю!
— Так где мы? — спросил Рендер.
Она сорвала травинку и сжевала ее.
— Где? Ну, конечно, "там, где перепел свистит в роще и пшеничном поле  ".
Перепел засвистел и пересек им дорогу, а за ним строго по линии шествовал его выводок.
Они шли по темнеющей тропе между лесом и пшеничным полем.
— Так всего много, — сказала она, — вроде каталога ощущений. Дайте мне еще строчку.
— …где летучая мышь кружит накануне Седьмого месяца,   — сказал Рендер и поднял руку.
Эйлин быстро опустила голову, чтобы мышь не налетела на нее, и темная фигура исчезла в лесу.
— Где большой золотой жук падает сквозь тьму…   — сказала она, и жук, похожий на метеорит в двадцать четыре карата, упал к ее ногам. Он лежал секунду, как окрашенный солнцем скарабей, а затем пополз по траве у края тропы.
— Вы вспомнили теперь, — сказал он.
— Да.
Канун Седьмого месяца был холодным, на небе появились бледные звезды. Полумесяц наклонился над краем мира, и его пересекла еще одна летучая мышь. Где-то в траве застрекотал сверчок.
— Мы пойдем дальше, — сказала она.
— Далеко?
— Туда, где ручей вымывает корни старого дерева и несет на луг,   — ответила она.
— Ладно, — сказал он и наклонился к гигантскому дереву, мимо которого они шли. Между его корнями пробивался родник, питающий ручей, вдоль которого они недавно шли. Он звенел, как эхо далеких колокольчиков. Он вился между деревьев, зарывался в землю, кружился и прорезал себе путь к океану.
Она пошла по воде. Вода изгибалась и пенилась вокруг ее ног, обрызгивала дождем, и капли скатывались по спине, по груди, по рукам и ногам.
— Идите сюда, магия ручья прекрасна, — сказала Эйлин.
Но Рендер покачал головой и ждал. Она вышла, встряхнулась — и тут же высохла.
— Лед и радуга, — заметила она.
— Да, но я забыл, что там следующее.
— Я тоже, но помню чуть дальше: Пересмешник булькает нежно, хихикает, взвизгивает, плачет  .
И Рендер сморщился, услышав описанные звуки.
— Это не мой пересмешник, — сказал он.
Она засмеялась.
— Какая разница? Во всяком случае, он появился вовремя.
Рендер покачал головой и отвернулся. Она снова встала рядом с ним.
— Простите. Я буду более осторожной.
— Прекрасно. — Он пошел дальше. — Я забыл следующую часть.
— Я тоже.
Они оставили поток далеко за собой и шли по пригибающейся траве, по ровной безграничной равнине, и все, кроме краешка солнечной короны, исчезло с горизонта.
— Где при заходе солнца тени тянутся вдаль по бесконечной одинокой прерии  … Я вспомнил: это место, где стада бизонов медленно бредут, простираясь на многие мили  …
Темная масса слева постепенно обрела форму. Выделился громадный бизон американских прерий. Не на родео, не на выставке рогатого скота, не на обратной стороне никелевой монетки, а здесь, перед ними, стояли эти животные, опустив рогатые головы, покачивая мощными спинами — знак Таро, неудержимое плодородие весны, исчезающее в сумерках в былое, в прошлое — вероятно, туда, где мелькают колибри  .
Рендер и Эйлин шли по великой равнине, луна плыла над ними. Наконец они дошли до противоположного конца страны, где большие озера, другие ручьи, мосты и другой океан. Они прошли через опустевшие фермы, сады и двинулись вдоль воды.
— Где шея долгожителя-лебедя изгибается и поворачивается,   — сказала она, глядя на своего первого лебедя, плывущего по озеру в лунном свете.
— Где, издавая хохот, чайка носится над берегом,   — ответил он, — и смех ее почти человеческий  .
И в ночи раздался смех, но он не был ни смехом чайки, ни смехом человека, потому что Рендер никогда не слышал, как хохочет чайка. Журчащие звуки он сотворил из сырого ощущения холодного вечера.
Он велел вечеру снова стать теплым. Затем осветил тьму, заставил ее звенеть серебром. Смех начал замирать и исчез совсем. Сотворенная чайка унеслась в океан.
— Ну, — объявил он, — на этот раз почти все.
— Но ведь осталось еще так много, — возразила она. — Вы держите в голове меню обедов, как же вы не помните еще кое-чего об этом? Я помню что-то насчет куропаток, укладывающихся на ночлег кольцом, головами наружу, и о цапле в желтой короне, питающейся крабами на краю болота, и о кузнечиках на орешнике, и…
— Мы и так увидели много, даже слишком, — сказал Рендер.
Они прошли через рощу лимонных и апельсиновых деревьев, по местам, где кормится цапля, мимо орехового дерева, где поют кузнечики, там, где куропатки спят кольцом, головами наружу.
— В следующий раз вы покажете мне всех животных?
— Да.
Она свернула по узкой тропке к фермерскому дому, открыла дверь и вошла. Рендер, улыбаясь, шел за ней.
Чернота.
Полная чернота, мрак абсолютной пустоты. Внутри дома не было ничего.
— В чем дело? — спросила она.
— Далее экскурсия не планировалась, — ответил Рендер. — Я хотел опустить занавес, а вы вмешались, решили, что представление должно продолжаться. На этот раз я воздерживаюсь от какой-либо поддержки.
— Я не всегда могу контролировать это, — сказала она. — Простите. Давайте закончим. Я готова сдержать себя.
— Нет, пойдем дальше. Свет!
Они стояли на вершине холма, и летучие мыши летали мимо узкого металлического серпа луны. Вечер был холодный. От груды мусора доносилось грубое карканье. Деревья были металлическими столбами с приклепанными к ним ветками. Трава под ногами из зеленого пластика. У подножия холма тянулось гигантское пустое шоссе.
— Где мы? — спросила она.
— Это ваша "Песня о себе" со всем тем крайним нарциссизмом, каким вы смогли ее напичкать. Все было правильно… до определенного момента. Но вы толкнули ее излишне далеко. Теперь я чувствую, что становится необходимым некоторое равновесие. Я не могу позволить себе на сеансах играть в игрушки.
— Что вы собираетесь делать?
— Пойдем гулять. — Он хлопнул в ладоши.
— Где пыльная низина просит воды…   — сказал голос неизвестно откуда, и они, закашлявшись, пошли.
— …где сильно загрязненная река не знает живого существа,   — сказал голос, — и пена на ней ржавого цвета  …
Они шли вдоль вонючей реки; Эйлин зажала нос, но запах все равно чувствовался.
— …где лес погублен, и ландшафт — преддверие ада  …
Они шли среди пней, спотыкались об остатки ветвей, и под их ногами хрустели сухие листья. Испуганно косящаяся луна свисала с черного купола на тонкой нитке. Под листьями трещала земля.
— …где земля изранена опустевшими рудными шахтами  …
Вокруг них лежали брошенные механизмы. Горы земли и камней сиротливо лежали в ночи. Громадные бреши были заполнены похожими на кровь разрастаниями.
— …Пой, муза алюминия, учившая вначале этого пастуха, как культура и техника восстают из хаоса — или, если тебя более восхищает смерть, созерцай величайшее кладбище! 
Они вернулись назад, на вершину холма, чтобы посмотреть оттуда. Кругом было множество тракторов, бульдозеров, экскаваторов, кранов. Грудами лежал искореженный, проржавевший, разломанный металл. Вокруг лежали рамы, плиты, пружины, балки. Брошенные орудия. Ненужные машины.
— Что это? — спросила она.
— Свалка. Об этом Уолт не пел — о вещах, которые идут по его траве и выдирают ее с корнем.
Они пошли мимо мертвых механизмов.
— Эта машина срыла индейский могильник, а эта спилила старейшее на континенте дерево. Вот эта прорыла канал, отклонивший реку, что обратило зеленую долину в пустыню. Эта ломала стены домов наших предков, а эта поднимала плиты для чудовищных башен, заменивших эти дома…
— Вы пристрастны, — сказала она.
— Конечно. Вы должны всегда стараться видеть широко, если хотите сделать что-то мелкое. Помните, я показывал вам пантеру, гремучую змею, аллигатора? Помните, что я ответил, когда вы спросили: "Зачем это?  "
— Вы сказали, что следует знать не только идиллию.
— Правильно, и, поскольку вы снова жаждете перехватить инициативу, я решил, что чуть больше боли и чуть меньше удовольствия могут укрепить мое положение. Вы уже наделали достаточно ошибок.
— Да, я знаю. Но это изображение механизмов, мостящих дорогу в ад…
Они обошли кучу банок, бутылок и матрацных пружин. Он остановился перед металлическим ящиком и открыл крышку.
— Посмотрите, что спрятано в брюхе этого бака на многие века!
Фантастическое сияние наполнило темную полость мягким зеленым светом.
— Чаша Святого Грааля, — объявил он. — Это энантиадромия, бег вспять, моя дорогая. Круг, замыкающийся на себя. Когда он приходит к своему началу, образуется спираль. Откуда мне знать, Грааль мог быть спрятан в машине. Со временем все меняется. Друзья становятся врагами, зло становится благодеянием. Но у меня еще есть время, и я расскажу вам маленькую легенду, как и вы угощали меня легендой о греке Дедале. Ее рассказал мне пациент по имени Ротман, изучающий каббалу. Чаша Грааля, которую вы видите, есть символ света, чистоты и святости и небесного величия; каково ее происхождение?
— Никто не знает.
— Да, но есть традиция, легенда, которую Ротман знал: Чашу Грааля передал наследникам Мельхиседек, израильский первосвященник, предназначив ее для Мессии. Но где Мельхиседек взял ее? Он вырезал ее из громадного изумруда, найденного им в пустыне. Этот изумруд выпал из короны Измаэля, Ангела Тьмы, когда тот был сброшен с небес. Кто знает, какова вообще суть Чаши Грааля? Энантиадромия. Прощай, Грааль. — Он закрыл крышку, и все оделось мраком.

После этого, идя по Винчестерскому кафедральному собору с плоским потолком и обезглавленной (Кромвелем, как сказал гид) статуей справа, он вспоминал следующий сеанс. Он вспоминал, как почти невольно оказался Адамом, дающим наименования всем проходящим перед ними животным. Затем он чувствовал себя буколистически приятно, когда, вызубрив старый учебник ботаники, творил и давал наименования полевым цветам.
В это время они были вне городов, вдали от машин. Ее эмоции все еще были мощными при виде простых, осторожно вводимых объектов; чтобы рискнуть ввести ее в сложное и хаотическое естественное положение дел, он должен медленно строить ее город.

Что-то быстро пронеслось над собором, вызвав звонкий гул. Рендер на секунду взял Джил за руку и улыбнулся, когда она посмотрела на него. Джил, заботящаяся о красоте, обычно прилагала много труда для ее достижения, но сегодня ее волосы были просто зачесаны назад и связаны пучком, глаза и губы не накрашены; маленькие белые уши были открыты и казались какими-то заостренными.
— Обратите внимание на зубчатые капители… — прошептал он.
— Фу! — сказала Джил.
— Ш-ш-ш! — сказала им стоявшая рядом маленькая загорелая женщина.
Позднее, когда они шагали обратно к своему отелю, Рендер спросил:
— Ну, как Винчестер?
— Все хорошо.
— Рада?
— Рада.
— Значит, можем вечером уехать.
— Идет.
— В Швейцарию…
— А может, мы все же потратим день-другой на осмотр старых замков? В конце концов, они же сразу через Пролив, а пока я буду осматривать, ты можешь попробовать все местные вина…
— Ладно.
Она посмотрела на него с некоторым удивлением.
— Что? Никаких возражений? — Она улыбнулась. — Где твой боевой дух? Ты позволяешь мне вертеть тобой?
— Когда мы галопом неслись по утробе этого старинного храма, я услышал слабый стон, а затем крик: "Во имя Господа, Монтрезор!" Думаю, это был мой боевой дух, потому что голос-то был мой. Я отрекаюсь от этого der geist, der stets verneint. Pax vobiscum!   Давай поедем во Францию. Alors! 
— Дорогой Ренди, это всего на пару дней…
— Аминь, — сказал он, — хотя я уже навострил лыжи.
Они уехали. На третий день утром, когда она заговорила о замках в Испании, он вслух принялся размышлять, что тогда как психологи, напившись, только злятся, психиатры, напившись, злятся и ломают вещи. Приняв это как завуалированную угрозу веджвудскому фарфору, который она коллекционировала, Джил согласилась с его желанием кататься на лыжах.

"Простор!" — чуть было не выкрикнул Рендер.
Кровь стучала в висках. Он резко наклонился и свернул влево. Ветер бил в лицо, жег и царапал щеки душем ледяных кристаллов.
Он был в движении. Мир кончился в Вайсфлойхе, и Дорфтали лежал далеко внизу от этого портала.
Его ноги были двумя мерцающими реками, несущимися по твердым, изгибающимся плоскостям; они не мерзли на ходе. Вниз. Он плыл. Прочь от всего мира. Прочь от удушающей нехватки страстей, от избалованности благополучием, от убийственной поступи натужных развлечений, борьбы со скукой, как с Гидрой.
Летя вниз, он чувствовал сильное желание оглянуться через плечо, не создал ли мир, оставшийся позади, грозное воплощение его самого, тень, которая гонится за ним, Рендером, чтобы поймать и утащить обратно в теплом и хорошо освещенном гробу в небо, где он будет лежать, отдыхать и беседовать, тень с алюминиевым приводом, управляющим его волей, и с гирляндой переменных токов, успокаивающих его дух.
— Я тебя ненавижу, — выдохнул он сквозь стиснутые зубы, и ветер унес его слова; затем он засмеялся, потому что всегда анализировал свои эмоции, как самые важные проявления рефлексов, и добавил: — Беги, Орест, безумец, преследуемый фуриями…
Через некоторое время склон стал более пологим. Рендер достиг низа трассы и остановился.
Он закурил и пошел обратно на вершину, чтобы снова спуститься вовсе не по терапевтическим причинам.
Вечером он сидел перед камином в большом помещении, чувствуя, как тепло пропитывает его усталые мышцы. Джил массировала ему плечи, пока он разгадывал пламя по Роршаху. Он потянулся за блестящим стаканчиком, был остановлен звуком голоса, донесшегося откуда-то через холл Девяти Сердец.
— Чарльз Рендер? — произнес голос (только это прозвучало как "Шарз Рандер").
Его голова тут же дернулась в том направлении, но в его глазах плясало остаточное видение пламени, и он не мог распознать источник зова.
— Морис? — спросил он. — Бартельметц?
— Угу, — пришел ответ, и затем Рендер увидел знакомое лицо, посаженное прямо на плечи, и красный с синим мохнатый свитер, безжалостно натянутый на винный бочонок. Человек пробивал себе путь в их направлении, ловко обходя разбросанные лыжные палки, сваленные в кучу лыжи и людей, которые, подобно Джил и Рендеру, пренебрегали стульями.
— Вы еще больше потолстели, — заметил Рендер. — Это нездорово.
— Вздор, это же мышцы! Ну, как вы, что у вас нового? — он посмотрел на Джил, и она улыбнулась ему.
— Это мисс ДеВилл, — сказал Рендер.
— Джил, — уточнила она.
Он слегка поклонился и, наконец, выпустил большую руку Рендера.
— …А это профессор Морис Бартельметц из Вены — стойкий последователь всех форм диалектического пессимизма и весьма замечательный пионер нейросоучастия, хотя, глядя на него, об этом не подумаешь. Я имел счастье быть его учеником.
Бартельметц кивнул, соглашаясь с ним, принял фляжку, которую Рендер достал из пластиковой сумки, и наполнил до краев складной стаканчик.
— Ага, вы по-прежнему хороший врач, — сказал он. — Сразу же установили диагноз и дали правильное предписание. Наздоровья! 
— Дай Бог, не последняя, — сказал Рендер, наливая себе и Джил.
Они сели на пол. Пламя ревело в громадной кирпичной трубе камина, кряжи обгорали — сначала ветви, затем сучья и, наконец, годовые кольца. Рендер поворошил огонь.
— Я читал вашу последнюю книгу, — небрежно сказал Бартельметц, — года четыре назад.
Рендер кивнул.
— Вы занимались в последнее время какой-нибудь исследовательской работой?
— Да, — ответил Рендер, — отчасти. — Он взглянул на Джил, которая дремала, прижавшись щекой к подлокотнику огромного кожаного кресла. По ее лицу пробегали малиновые тени. — Я натолкнулся на довольно необычного субъекта и начал некую сомнительную операцию, которую надеюсь со временем описать.
— Необычного? В каком смысле?
— Слепая от рождения, во-первых.
— Вы пользуетесь с ней "яйцом"?
— Да. Она хочет быть Творцом.
— Verfluchter!   Вы сознаете возможные последствия?
— Конечно.
— Вы слышали о бедняге Пьере?
— Нет.
— Это хорошо. Значит, все удачно удалось скрыть. Пьер преподавал философию в Парижском университете и писал диссертацию об эволюции сознания. Прошлым летом он решил, что ему необходимо исследовать мозг обезьяны, чтобы сравнить более примитивный мозг со своим, я полагаю. Во всяком случае, он получил незаконный доступ к «яйцу» — и к мозгу нашего волосатого кузена. Насколько далеко он зашел, подвергая животное доступным посредством управляющей панели стимулам — так и не выяснено, но предполагают, что некоторые вещи не могут адекватно передаваться от человека к обезьяне — звуки уличного движения, например, и тому подобное — и что-то испугало животное. И с тех пор Пьер находится в палате с мягкой обивкой, и все его реакции — реакции испуганной обезьяны.
Таким образом, поскольку сам он не закончил своей диссертации, он, вероятно, может дать достаточно материала для кого-нибудь другого.
Рендер покачал головой.
— Сюжет похож, — тихо сказал он, — но в моем нет ничего драматического. Я нашел исключительно стабильного индивидуума — психиатра, человека, уже потратившего немало времени на обычный психоанализ. Она хочет стать нейросоучастником, но ее останавливает страх перед зрительной травмой. Я постепенно предоставляю ей полный ряд зрительных феноменов. Когда я закончу, она полностью привыкнет видеть и сможет отдать все свое внимание терапии, не будет, так сказать, ослеплена видением. Мы уже провели четыре сеанса.
— И?..
— Все идет прекрасно.
— Вы в этом уверены?
— Да, насколько можно вообще быть уверенным в таких вещах.
— М-м-м, — протянул Бартельметц. — Скажите, вы находите ее волю достаточно сильной? Скажем, возможен ли навязчиво-принудительный рисунок чего-либо, в который ее можно ввести?
— Нет.
— Ей когда-нибудь удавалось перехватить у вас контроль над фантазиями?
— Нет!
— Врете, — просто сказал Бартельметц.
Рендер закурил и улыбнулся.
— Старый учитель, старый мастер, возраст не уменьшил вашей проницательности, — признался он. — Я мог бы соврать любому, но не вам. Да, правильно, ее очень трудно держать под контролем. Она не удовлетворяется тем, что видит. Она хочет Творить. Это вполне понятно — и мне, и ей, — но сознательное понимание и эмоциональное восприятие, кажется, никогда не совпадают. В некоторых случаях она начинает доминировать, но мне удается почти немедленно снова брать контроль. В конце концов, над клавиатурой-то я хозяин.
— Хм… Вы знакомы с буддийским текстом "Катехизис Шанкары"?
— Боюсь, что нет.
— Тогда я расскажу вам о нем. В основе его — это отнюдь не терапевтический учебник — идея истинного эго и мнимого эго. Истинное эго — бессмертная часть человека, которая должна отправиться в нирвану — так сказать, душа. Мнимое же эго — обычное сознание, опутанное иллюзиями — осознанием вас, меня и всех, кого мы когда-либо знали довольно хорошо. Так? Так. Дальше: состоит это мнимое эго из скандх, как они это называют. К ним относятся ощущения, восприятия, способности, самосознание и даже физическая форма. Крайне ненаучно. Да. Но все это не то же самое, что неврозы, жизнеложь мистера Ибсена или галлюцинации — нет. Каждая из пяти скандх есть часть того неповторимого сочетания, что мы называем личностью, а затем наверх выступают неврозы и все прочие неприятности, следующие за ними и дающие нам работу. Да? Да. Я прочел вам эту лекцию, потому что нуждаюсь в эффектных терминах для того, что сейчас скажу, а я хочу сказать кое-что эффектное. Вот посмотрим на скандхи, как они лежат на дне водоема; неврозы рябят на поверхности воды; "истинное эго", если оно есть, закопано глубоко в песке на дне. Так. Рябь заполняет zwischenwelt   между объектом и субъектом. Скандхи — часть субъекта, основная, единственная ткань его существа. Итак, вы согласны со мной?
— С очень многими оговорками.
— Хорошо. Теперь, установив общие черты модели, я буду ею пользоваться. Вы играете со скандхами, а не с простыми неврозами. Вы пытаетесь выправить у этой женщины всеобъемлющую концепцию ее самой и мира. Для этого вы пользуетесь «яйцом». Это то же самое, что играть с психотиками или с обезьяной. Все вроде бы идет хорошо, но… в какой-то момент вы можете сделать что-то, показать ей какое-то зрелище или какой-то способ видеть — что нарушит цельность ее личности, сломает скандху и — пфф! — словно пробито дно водоема. В результате — водоворот, который унесет вас… куда? Я не хочу иметь вас в качестве пациента, молодой человек, молодой мастер, поэтому я советую вам не продолжать этот эксперимент. «Яйцо» нельзя использовать в такой манере.
Рендер швырнул сигарету в огонь и начал загибать пальцы:
— Во-первых, вы возводите мистическую гору из мелкого камешка. Я всего лишь направляю ее сознание на прием дополнительной области восприятия. Во многом это простая передача работы других чувств.
Во-вторых, ее эмоции были крайне интенсивны вначале, потому что это была действительно травма, но мы уже прошли эту стадию. Теперь это для нее просто новинка. Скоро станет привычным.
В-третьих, Эйлин сама психиатр, она опытна во всех этих делах и прекрасно знает деликатную природу того, что мы делаем.
В-четвертых, ее самоосознание и ее желания, или ее скандхи, или как вы их там зовете, тверды, как Гибралтарская скала. Вы же понимаете, какая напряженность требовалась от слепой, чтобы получить то образование, какое она получила? Нужна была стальная воля, эмоциональный контроль и аскетизм тоже…
— …Если все же что-то из этих сил сломается в неуловимый момент тревоги, — Бартельметц грустно улыбнулся, — пусть тени Зигмунда Фрейда и Карла Юнга будут рядом с вами в долине мрака… И в-пятых, — неожиданно добавил он, глядя в глаза Рендеру, — она привлекательна?
Рендер отвернулся к камину.
— Очень мудро, — вздохнул Бартельметц. — Я не могу сказать, то ли вы покраснели, то ли на вашем лице отблеск пламени. Боюсь, однако, что вы покраснели, и это означает, вы сознаете, что сами можете стать источником возбуждающего стимула. Вечером я зажгу свечу перед портретом Адлера и буду молиться, чтобы он дал вам силы успешно соревноваться с пациенткой в вашей дуэли.
Рендер посмотрел на Джил, которая все еще спала, протянул руку и поправил ее локоны.
— Во всяком случае, — сказал Бартельметц, — если вы будете продолжать и все пойдет хорошо, я с великим интересом прочитаю о вашей работе. Я говорил вам когда-нибудь, что лечил нескольких буддистов, но так и не обнаружил "истинного эго"?
Оба мужчины рассмеялись.

Оно похоже и не похоже на меня, это существо на поводке, маленькое, серое, невидящее, пахнущее страхом. Рыкни — и оно задохнется в своем ошейнике. Голова его пуста как отверстие, из которого появляется обед, когда Она нажмет кнопку. Говори с ним — оно ничего не понимает, хотя и похоже на меня. В один прекрасный день я убью кого-то из них… зачем?… Тут поворот.
— Три ступеньки. Вверх. Стеклянные двери. Ручка справа.
Зачем? Вперед и вниз! Внизу сады. Там приятно пахнет. Трава, сырая земля и чистый воздух. Я вижу. Птицы — правда, запись. Я   вижу все. Я  .
— Спуск вниз. Четыре ступеньки.
Вниз. Да. Хочется сделать громкий шум в горле — глупое чувство. Чисто, спокойно, много деревьев. Богиня сидит на скамье, жует листья, пахнущие свежестью. Не может видеть их, как я. Может, теперь что-нибудь?.. Нет.
Не может Гадкий Зигмунд здесь — трава, деревья… Надо сдержаться.
Жаль. Самое лучшее место…
— Осторожно, ступеньки.
Вперед. Направо, налево, направо, налево деревья и трава. Зигмунд видит. Гуляет… Доктор с Машиной дает ей свои глаза. Рыкни — он не задохнется. Запаха страха нет.
Выкопать в земле глубокую яму, похоронить глаза. Богиня слепа. Чтобы видеть, есть Зигмунд. Теперь ее глаза наполнены, и он боится зубов. Заставит ее видеть и возьмет ее высоко в небо, глядеть оттуда. Оставит меня здесь, оставит Зигмунда одного, невидящего… Я выкопаю в земле глубокую яму…

Джил проснулась утром после десяти. Она не повернула головы, чтобы узнать, встал ли уже Рендер. Он всегда встает рано. Джил протерла глаза, потянулась, повернулась на бок и приподнялась на локте. Посмотрела на часы на ночном столике и потянулась за сигаретой и зажигалкой.
Закурив, увидела, что пепельницы нет. Конечно, ее унес Рендер, потому что не одобрял курение в постели. Вздохнув, вылезла из постели и потянулась за халатом.
Она терпеть не могла процесса вставания, но, уже встав, позволяла дню начаться и продолжать без пропусков в регулярных событиях.
— Черт бы его взял, — улыбнулась она. Ей хотелось бы позавтракать в постели, но было уже слишком поздно.
Размышляя, что надеть, она заметила в углу пару незнакомых лыж. На одну из них был насажен листок бумаги.
"Присоединишься ко мне?" — спрашивали каракули.
Она отрицательно затрясла головой и ощутила грусть. Она лишь дважды в жизни вставала на лыжи и боялась их. И хотя сознавала, что следовало бы попробовать снова, что это вполне неплохой спорт, но ей тяжело было даже вспоминать об отвратительном беспомощном полете вниз, в обоих случаях быстро завершившемся в сугробе, и не хотелось снова ощутить головокружение, охватывавшее ее при тех двух попытках.
Так что она приняла душ, оделась и спустилась позавтракать.
Все девять каминов уже ревели, когда она, проходя мимо большого холла, заглянула туда. Несколько лыжников с раскрасневшими лицами уже подносили руки к пламени центрального камина. Народу было немного. На подставках стояло лишь несколько пар мокрых ботинок, на вешалках висели яркие шапочки, возле двери стояли на своем месте влажные лыжи. Несколько человек сидели в креслах в центре холла, читали газеты, курили, болтали. Она не увидела никого из знакомых и прошла дальше, в столовую.
Когда она проходила мимо регистрационного стола, ее окликнул старик, сидевший там. Она улыбнулась и подошла.
— Письмо, — сказал он и протянул ей конверт. — Выглядит важным.
Это был объемистый коричневый конверт, пересылавшийся три раза, как она заметила, и обратный адрес был адресом ее поверенного.
— Спасибо.
Она села у большого окна и посмотрела на заснеженный сад и вьющуюся вверх тропу вдали, усеянную фигурами с лыжами на плечах. Затем разорвала конверт.
Да, наконец-то завершилось. К письму адвоката была приложена копия решения суда о разводе. Джил только недавно решила положить конец законной связи с мистером Фотлоком, чье имя она перестала носить пять лет назад, когда они расстались. Теперь у нее появилась вещь, с которой она еще не вполне знала, что делать. Ее дорогой Ренди, наверное, чертовски удивится. Надо будет придумать какой-нибудь невинный способ довести до него эту информацию. Ну, для этого еще будет время. Хотя надолго откладывать не стоит… Ее тридцатый день рождения висел черной тучей над апрелем, до которого, впрочем, еще оставалось четыре месяца. Ладно… Джил тронула губы помадой, сильнее напудрила родинку и закрыла "косметичку".
В столовой она увидела доктора Бартельметца, сидевшего перед огромной яичницей, цепочкой сосисок, горой тостов и полупустой бутылкой апельсинового сока. На спиртовке стояла кастрюля с кофе. Он слегка наклонился вперед и работал вилкой, как ветряная мельница лопастью.
— Доброе утро, — сказала Джил.
Он поднял глаза.
— Мисс ДеВилл… Джил… доброе утро. — Он кивнул на стул напротив себя. — Присоединяйтесь, пожалуйста.
Она села и сказала подошедшему официанту:
— Мне то же самое, но на девяносто процентов меньше. — И снова повернулась к Бартельметцу: — Вы видели сегодня Чарльза?
— Увы, нет, а я хотел продолжить нашу дискуссию, пока его мозг еще на ранней стадии пробуждения и, значит, более уступчивый. К несчастью, он из тех, кто активно входит в день уже на середине второго акта.
— А я обычно прихожу только к антракту и прошу кого-нибудь вкратце рассказать о событиях, — сказала Джил. — Так что почему бы не продолжить дискуссию со мной? Я более уступчива, и мои скандхи в хорошем состоянии.
Глаза их встретились.
— Ага, — сказал он медленно. — Я подозревал. Что ж — хорошо. Что вы знаете о работе Рендера?
— М-м-м… Он особый специалист в узкоспециальной области, мне трудно оценить некоторые вещи и говорить о них. Я хотела бы иногда заглядывать в мозг других людей, посмотреть, что они думают — обо мне  , конечно, — но не думаю, чтобы я оставалась там надолго. Особенно, — она шутливо поежилась, — в чьем-то мозгу с проблемами. Наверное, я либо слишком сочувствовала бы, либо боялась, либо еще что-нибудь, и тогда, в соответствии с тем, что я читала, возникло бы нечто вроде симпатической магии, и это могло бы стать моими   проблемами. Но у Чарльза проблем не бывает. Во всяком случае, он никогда не говорил мне об этом. Но в последнее время я беспокоюсь. Эта слепая девушка и ее собака-поводырь, кажется, слишком сильно занимают его.
— Собака-поводырь?
— Да, собака, служащая ей глазами, один из хирургических мутантов.
— Как интересно… Вы когда-нибудь встречались с этой женщиной?
— Никогда.
— Так. — Он задумался. — Иногда врач сталкивается с пациентом, чьи проблемы настолько родственны его собственным, что сеанс становится чрезвычайно острым. Так частенько бывало со мной, когда я лечил коллегу-психиатра. Возможно, Чарльз видит в этой ситуации параллель чему-то, тревожащему его лично. Я не проводил его личный анализ, не знаю всех путей его мозга, хотя он долгое время был моим учеником. Он всегда был замкнутым, о чем-то умалчивал; при случае мог быть весьма авторитарным. Что еще его занимает в последнее время?
— Как обычно, сын Питер. Он переводил мальчика из школы в школу пять раз за пять лет. — Ей подали завтрак, и она придвинулась к столу. — И он читает обо все случаях самоубийства и без конца говорит о них.
— С какой целью?
Она пожала плечами и принялась за еду.
— Он ни разу не объяснял, почему, — сказала она, снова взглянув на Бартельметца. — Может, пишет что-нибудь…
Бартельметц покончил с яичницей и налил себе кофе.
— Вы боитесь этой его пациентки?
— Нет… Да, боюсь.
— Почему?
— Боюсь симпатической магии, — сказала она, слегка краснея.
— Под это определение может подходить очень многое.
— Это верно, — признала она. — Мы с вами сходны в стремлении к его благополучию и пришли к согласию в том, что именно представляет угрозу. Не могу ли я просить вас об одолжении?
— Можете.
— Поговорите с ним еще раз. Убедите его бросить это дело.
Он смял салфетку.
— Я собирался сделать это после обеда. Поскольку верю в ритуальную силу попыток спасения. Делать их надо.

"Дорогой любимый папочка!
Да, школа замечательная, лодыжка моя заживает, и с моими одноклассниками у меня много общего. Нет, я не нуждаюсь в деньгах, питаюсь хорошо и не имею затруднений с другой методикой преподавания. Лады?
Здание я не буду описывать, поскольку ты уже видел это мрачное сооружение. Площадки описать не могу, потому что сейчас они под холодными белыми пластами. Бррр! Подозреваю, ты сейчас наслаждаешься особыми зимними развлечениями, но не разделяю твоего энтузиазма, предпочитаю зиму на рисунках или как эмблему на пачке мороженого.
Лодыжка ограничивает мою подвижность, а мой товарищ по комнате уезжает на уикэнды домой — то и другое является настоящим благословением, потому что у меня теперь удобный повод подналечь на чтение. Что я и делаю.
Всего самого всякого,
Питер".

Рендер наклонился и погладил огромную голову. Это было перенесено стоически, а затем собака перевела взгляд на австрийца, у которого Рендер попросил огонька, как бы говоря: "Должен ли я терпеть подобное оскорбление?" Человек улыбнулся, щелкнул гравированной зажигалкой, и Рендер заметил среди выгравированных инициалов мелкую букву "В".
— Спасибо, — сказал Рендер и обратился к собаке: — Как тебя зовут?
— Бисмарк, — проворчал пес.
— Ты напомнил мне другого такого же, некоего Зигмунда, компаньона и гида моей слепой приятельницы в Америке.
— Мой Бисмарк — охотник, — сказал молодой человек. — Гроза оленей и крупных кошачьих.
Уши собаки встали торчком, она смотрела на Рендера гордыми, горящими глазами.
— Мы охотились в Африке, в северных и южных частях Америки. И в Центральной Америке тоже. Бисмарк никогда не теряет след. Никогда не промахнется. Он прекрасный зверь, и зубы у него словно сделаны в Золингене.
— Ты счастливчик, что у тебя такой охотящийся компаньон.
— Я охочусь, — прорычал пес. — Я преследую… Иногда убиваю…
— Так вы не знаете такой же собаки по имени Зигмунд или женщины, которую он водит — мисс Эйлин Шаллот? — спросил Рендер.
Человек покачал головой.
— Нет. Бисмарка я получил из Массачусетса, но сам в Центре никогда не бывал и не знаком с хозяевами других мутантов.
— Понятно. Ну, спасибо за огонек. Всего вам доброго.
— И вам всего доброго.
— Всего добр-рого…
Рендер зашагал по узкой улице, засунув руки в карманы. Вторая попытка Бартельметца чуть не вынудила его наговорить лишнего, о чем он сам потом пожалел бы. Проще было уйти, чем продолжать разговор. Поэтому он извинился и не сказал, куда идет — он и сам не знал.
Повинуясь внезапному импульсу, он вошел в лавочку и купил часы с кукушкой, бросившиеся ему в глаза. Он был уверен, что Бартельметц правильно поймет его подарок. Он улыбнулся и пошел дальше. Интересно, что за письмо для Джил, с которым клерк специально подошел к их столику в столовой, когда они обедали? Оно три раза переадресовывалось и было отправлено юридической фирмой. Джил даже не вскрыла его, а улыбнулась, поблагодарила старика-клерка и сунула письмо в сумочку. Следовало бы что-нибудь узнать о его содержании. Хотя его любопытство было так очевидно, что она, конечно, пожалеет его и скажет.
Подпирающие небо ледяные столбы, казалось, внезапно закачались перед ним. Подул резкий северный ветер. Рендер сгорбился и упрятал голову в воротник. Стиснув часы с кукушкой, он поспешно двинулся обратно.

В эту ночь змея, вцепившаяся в свой хвост, рыгала, Волк Фенрис прокладывал путь к луне, маленькие часы сказали «ку-ку», и завтра налетело, как последний буйвол Манолита, громогласным ревом обещая втоптать поток львов в песок.
Рендер принял решение, что надо избавиться от излишней сентиментальности.

Позже, много позже, когда они неслись по небу в крейсере, похожем на коршуна, Рендер смотрел вниз на потемневшую землю, думая о звездных огнях ее городов, смотрел на небо, где все они отражались, смотрел вокруг, на людей, мелькавших на экранах, на автоматы с кофе, чаем и спиртными напитками, которые посылали флюиды, воздействуя на людей и заставляя их нажимать свои кнопки, а затем смотрел на Джил, которую старинные здания заставляли ходить по своим коридорам, и знал: она чувствует, что он смотрит на нее, и чувствует, что его сиденье настойчиво требует сейчас превращения в ложе — чтобы он уснул.

Глава 5 

В ее приемной было много цветов, ей нравились экзотические ароматы. Иногда она зажигала благовония. Ей нравилось греть ноги в горячей воде, гулять в снегопад, слушать почти непрерывно музыку — возможно, слишком громко, — пробовать за вечер пять или шесть различных ликеров (среди которых почти каждый раз — неприятно пахнущий анисовый, иногда с капелькой полынной настойки). Руки у нее были мягкие, слегка веснушчатые, с длинными сужающимися к концам пальцами. Колец она не носила.
Ее пальцы снова и снова осторожно ощупывали лепестки цветка рядом с ее креслом, пока она говорила в записывающий аппарат.
— …основные жалобы пациента при поступлении — нервность, бессонница, боли в животе и периоды депрессии. В записях имеются сведения о прежних поступлениях пациента на короткое время. Он был в этом госпитале в 1995 г. с маниакально-депрессивным психозом ослабленного типа, и снова вернулся сюда 2.3.96. 9.20.97 он поступил в другой госпиталь. Физическое обследование показало кровяное давление 170/100. На день обследования 12.11.98 он был нормально развит и хорошо упитан. В это время пациент жаловался на постоянную боль в пояснице, и были отмечены некоторые слабые симптомы последствий алкогольного опьянения. Дальнейшее физическое обследование не выявило патологии, за исключением того, что сухожилия пациента реагируют преувеличенно, но одинаково. Эти симптомы явились результатом прошедшего алкогольного опьянения. При поступлении он не показал себя психотиком, у него не было ни навязчивых представлений, ни галлюцинаций. Хорошо ориентировался в пространстве, времени и своем местоположении. Его психологическое состояние было определено так: он в какой-то мере претенциозный, экспансивный и в достаточной степени враждебен. Считается потенциальным нарушителем порядка. Поскольку он по специальности повар, его назначили работать на кухне. Тогда его общее состояние показало явное улучшение. Больше сотрудничества, меньше напряженности. Диагноз: маниакально-депрессивная реакция (без прогрессирующих последствий от внешних стрессов). Степень психиатрического ухудшения средняя. Признан полностью вменяемым. Продолжать лечение в стационаре.
Она выключила аппарат и засмеялась. Этот звук испугал ее: смех — феномен общественный, а она была одна. Она снова включила запись и грызла уголок носового платка, пока мягкие, произнесенные скороговоркой слова возвращались к ней. После первого же десятка их она перестала слушать.
Когда аппарат замолчал, она выключила его. Она была очень одинока. Так чертовски одинока, что лужица света, возникшая, когда она стукнула себя по лбу и повернулась лицом к окну, вдруг стала самой важной вещью на свете. Она хотела чтобы это был океан света, или чтобы она сама стала совсем крошечной — все равно, лишь бы этот свет полностью поглотил ее.
Вчера минуло три недели…
"Слишком долго,   — думала она, — мне следовало бы подождать. Нет! Невозможно! А что, если он вдруг умрет, как Рискомб? Нет! Не может быть! С ним ничего не может случиться. Никогда. Он всесилен и защищен. Но… но придется ждать три недели… "Без зрения" — вот что это на самом деле значит. Но разве воспоминания потускнели? Разве они ослабели? Как выглядит дерево? Или облако? Я не помню! Что такое — красное? Что такое — зеленое? Боже! Это уже истерия! Я слежу за ней, но не могу прекратить ее! Надо принять лекарство. Лекарство!" 
Плечи ее затряслись. Лекарства принимать она не стала, но сильнее прикусила платок, пока острые зубы не прорвали ткань.
— Берегись, — произнесла она свою личную формулу блаженству, — тех, кто жаждет справедливости потому, что таким воздастся. И берегись кротких, которые пытаются унаследовать Землю. И берегись…
Коротко прожужжал телефон. Она убрала платок, сделала спокойное лицо и повернулась к телефону.
— Алло?
— Эйлин, я вернулся. Как вы?
— Хорошо, даже почти отлично. Как прошел ваш отпуск?
— О, не жалуюсь. Я давно собирался, и думаю, что заслужил отдых. Слушайте, я привез кое-что показать вам — например, Винчестерский кафедральный собор. Хотите прийти на этой неделе? Я свободен в любой вечер.
"Сегодня. Нет, я хочу этого слишком сильно. Это может стать препятствием, если он увидит  …" 
— Как насчет завтрашнего вечера? — спросила она. — Или послезавтра?
— Прекрасно, давайте завтра, — ответил он. — Встретимся в «КиС» около семи?
— Да, это будет очень приятно. Тот же столик?
— Почему нет? Я закажу его.
— Идет. Значит, завтра увидимся.
— До свидания.
Связь выключилась.
В ту же секунду в ее голове внезапно закружились цвета и она увидела деревья — дубы, сосны и сикоморы — большие, зеленые с коричневым и серым; она увидела комья облаков, протирающих пастельное небо, и пылающее солнце, и озеро глубокой, почти фиолетовой синевы. Сложила свой истерзанный носовой платок и отложила в сторону.
Она нажала кнопку рядом со столом, и кабинет наполнился музыкой. Скрябин. Затем нажала другую кнопку и снова проиграла надиктованную ей пленку, слушая вполуха обе записи одновременно.

Пьер подозрительно понюхал еду. Санитар снял ее с подноса и вышел, заперев за собой дверь. Салат ждал на полу. Пьер осторожно подошел к нему, захватил горсть и проглотил.
Он боялся.
Только бы прекратился звон стали, удары стали о сталь, где-то в этой темной ночи… только бы  …

Зигмунд встал, зевнул и потянулся. Еще секунду задние лапы не слушались, а затем он стал собранным и встряхнулся. Она, наверное, скоро пойдет домой. Пес поглядел вверх, на часы, висящие на удобном для людей уровне, чтобы проверить свои ощущения времени, а затем подошел к телевизору. Встав на задние лапы, одной передней оперся на стол, а другой включил телевизор.
Как раз время сводки погоды; дороги обледенели.

* * * 

"Я проезжал мимо растущих непрерывно кладбищ, — писал Рендер, — обширные каменные леса, становящиеся с каждым годом всё больше.
Почему человек так ревниво охраняет своих мертвых? Не потому ли, что это монументально демократичный способ обретения бессмертия, высшее утверждение вредоносной силы, то есть жизни, и желание, чтобы она продолжалась вечно? Унамуно уверял, что это именно так. Если да, то за последнее время значительно возрос процент населения, желающий бессмертия, стал больше, чем когда-либо ранее в истории…"

Чик-тчик, чига-тчик! 
— Как ты думаешь, это все-таки люди?
— Вряд ли, слишком уж они хороши.

Вечер был звездным. Рендер завел «С-7» в холодный подземный гараж, нашел свое место и поставил машину.
От бетона шла холодная сырость, она вцеплялась в тело, как крысиные зубы. Рендер повел Эйлин к лифту. Их дыхание облаками клубилось перед ними.
— Холодновато, — заметил он.
Она кивнула.
В лифте он с облегчением вздохнул, размотал шарф и закурил.
— Дайте и мне, пожалуйста, — сказала она, почувствовав запах табака.
Он подал ей.
Они поднимались медленно, и Рендер прислонился к стенке, вдыхая смесь дыма и застывающего пара.
— Я встретил другую мутированную овчарку в Швейцарии. Такая же большая, как Зигмунд. Только это был охотник, как и сам пруссак.
— Зигмунд тоже любит охотиться, — заметила Эйлин. — Два раза в год мы ездим в Северные леса, и я отпускаю его. Он пропадает на несколько дней и возвращается вполне счастливым. Он никогда не рассказывает, что делал, но никогда не приходит голодным. Я думаю, ему бывает нужен отдых от людей, чтобы остаться стабильным. И думаю, что права.
Лифт остановился. Они вышли в холл, и Рендер снова повел ее.
Войдя в кабинет, он ткнул термостат, и по комнате заструился теплый воздух. Их пальто он повесил тут же, в кабинете, и выкатил из гнезда «яйцо». Включив его питание, он начал превращать стол в контрольную панель.
— Как вы думаете, много на это понадобиться времени? — спросила она, пробегая кончиками пальцев по гладким, холодным изгибам «яйца». — Я имею в виду, на полную адаптацию к зрению.
Он задумался.
— Не имею представления. Пока не знаю. Мы начали очень хорошо, но еще очень многое предстоит сделать. Месяца через три я смогу сделать предположения.
Она задумчиво кивнула, подошла к столу и обследовала кнопки легкими, как десять перышек, пальцами.
— Осторожно! Не надавите ни на одну.
— Не буду. Как по-вашему, долго ли мне придется учиться оперировать ими?
— Просто научиться — три месяца. Шесть — чтобы стать достаточно опытной для использования их на ком-то; и еще шесть под постоянным наблюдением — прежде чем вам можно будет доверить самостоятельную работу. Всего вместе — больше года.
— Ох-ох! — она села в кресло.
Рендер прикосновением оживил сезоны, фазы дня и ночи, дыхание сельской местности и города, элементы, движущиеся по небу, и все прочие восприятия движения, которыми он пользовался для построения миров. Он раздробил время и прошелся по семи или более последним векам человечества.
— Хорошо, все готово.
Это произошло быстро и с минимумом воздействия со стороны Рендера. На секунду все стало серым. Затем мертвенно-белый туман. Затем он сам собой разошелся, как от порыва ветра, хотя Рендер не чувствовал ветра.
Он стоял рядом с ивой у озера, а Эйлин полускрывали ветви и решетка теней. Солнце клонилось к закату.
— Мы вернулись, — сказала она. — Я все время боялась, что это так и не произойдет, но я снова вижу все и вспоминаю.
— Хорошо, — сказал он. — Посмотрите на себя.
Она посмотрела в озеро.
— Я не изменилась.
— Нет.
— А вы изменились, — продолжала она, глядя на него. — Вы стали выше, и еще какая-то разница…
— Нет, — ответил он.
— Значит, я ошиблась, — быстро сказала она. — Я еще не все понимаю, что вижу.
— Ясно.
— Что мы будем делать?
— Смотрите.
На ровной бесцветной реке дороги она увидела машину. Та шла издалека, прыгала по горам, жужжала, взбираясь на холмы, кружилась по прогалинам и расцвечивала их серым и серебристым звучанием своей мощи, и озеро дрожало от звуков. Машина остановилась в сотне футов за кустарником; это была "С-7".
— Пошли со мной, — сказал Рендер, взяв Эйлин за руку. — Поедем.
Они прошли меж деревьев, обогнули густые кусты. Она дотронулась до гладкого кокона, до его антенны, до окон — и окна сразу просветлели. Она посмотрела через них внутрь машины и кивнула.
— Это ваш спиннер.
— Да. — Он открыл дверцу. — Садитесь. Мы возвращаемся в клуб. Прямо сейчас. Воспоминания еще свежи и будут в меру приятны или нейтральны.
— Приятны, — сказала она, садясь в машину.
Он захлопнул дверцу, обогнул машину и тоже сел. Она смотрела, как он набирает воображаемые координаты. Машина рванула вперед и плавно заскользила мимо деревьев. Рендер чувствовал, что напряжение возрастает, поэтому не стал менять декорации. Эйлин поворачивалась на вращающемся сиденье и осматривала внутренность машины, а затем снова уставилась в окно. Она смотрела на убегающие назад деревья. Рендер увидел рисунок тревоги и затемнил окна.
— Спасибо, — сказала она. — Мне вдруг стало слишком много видения — все несется мимо, как…
— Понятно, — сказал Рендер, поддерживая ощущение движения. — Я так и предполагал. Но вы становитесь выносливее. Теперь расслабьтесь, — добавил он через минуту, и где-то была нажата кнопка.
Эйлин расслабилась, и они ехали все дальше и дальше. Наконец, машина замедлил ход, и Рендер сказал:
— А теперь один непродолжительный взгляд в окно.
Он пустил в ход все доступные ему стимуляторы, способствующие удовольствию и расслаблению, и выстроил вокруг машины город. Она смотрела сквозь просветленные окна на профили башен и монолитные блоки жилищ, затем увидела три кафетерия, дворец развлечений, аптеку, медицинский центр из желтого кирпича с алюминиевыми кадуцеями над аркой, сплошь застекленную школу, сейчас пустую, еще аптеку и множество машин, припаркованных или несущихся мимо, и людей, входящих и выходящих, идущих мимо домов, садящихся и вылезающих из машин; и было лето, и свет предзакатного солнца лился на город и одежды людей, идущих по бульвару или стоящих на террасах и балконах, разговаривающих на улице, женщину с пуделем, ракеты, сновавшие высоко в небе.
Затем мир рассыпался, и Рендер аккуратно убрал все осколки. Он поддерживал абсолютный мрак, приглушил все ощущения, кроме чувства движения.
Через некоторое время появился тусклый свет; они все еще сидели в спиннере, окна снова стали непрозрачными.
— Боже! — сказала она. — Мир так наполнен! Я в самом деле видела все это?
— Я не планировал дойти до этого сегодня, но вы захотели. Похоже, что вы были готовы.
— Да, — сказала она, и окна вновь просветлели. Она быстро повернулась.
— Сейчас ничего нет, — сказал он. — Я только хотел, чтобы вы бегло взглянули.
Она смотрела. Снаружи теперь было темно, и они ехали по мосту. Двигались они медленно. Других машин не было. Под ними была плоскость, а в небе множество звезд; они освещали дышащую воду, уходящую под мост. Косые подпоры моста спокойно проходили мимо.
— Вы это сделали, и я вам очень благодарна, — сказала она. — Кто же вы на самом деле?
Скорее всего, он сам хотел, чтобы она спросила об этом.
— Я Рендер. — Он засмеялся.
Они продолжали путь по темному, пустому теперь городу и, наконец, подъехали к клубу, в большой парковочный купол. Там он тщательно исследовал все ее ощущения, готовый убрать окружающий мир, если нужно, но этого не потребовалось.
Они вышли из машины и пошли в клуб, который он решил не переполнять людьми. Они сели за свой столик рядом с комплектом доспехов, недалеко от бара в маленькой комнате, и заказали ту же еду, что и раньше.
— Нет, — сказал он, оглядев себя, — это не мое.
Доспехи снова оказались рядом со столом, а Рендер — в своем сером костюме с черным галстуком и серебряной заколкой в виде трех лепестков.
Оба засмеялись.
— Я не тот тип, чтобы носить жестяной костюм, и хотел бы, чтобы вы перестали видеть меня в нем.
— Простите, — она улыбнулась, — я сама не знаю, зачем и как я это сделала.
— Я знаю, и прошу со мной этого не делать. Итак, я еще раз предупреждаю вас. Вы осознаете факт, что все это иллюзия. Я принял такую модель для вас, потому что она максимально эффективна. Но для большинства моих пациентов это реальность, которую они переживают. Это производит контр-травму, нацеленную на излечение, или последовательность образов, даже более сильную. Но вы знаете условия игры и, хотите вы или нет, это дает вам другой вид контроля, не тот, с каким я обычно имею дело. Прошу вас, будьте осторожны.
— Простите, я не хотела этого.
— Я знаю. Нам принесли еду, которая у нас была.
— Уф! Выглядит она страшно. Неужели мы ели эту дрянь?
— Да, — фыркнул он. — Вот нож, вот вилка, а это ложка. Вот ростбиф, картофельное пюре, горошек, а это масло…
— Боже! Как все это гадко…
— Это — салат, это — речная форель — ммм! Это картофель фри. Это бутылка вина… Ну-ка, посмотрим, ведь всё равно не платить… "Романи Конти" и бутылка «Икема» для… Эй!
Комната закачалась.
Он вмиг очистил стол и уничтожил ресторан. Они снова оказались на прогалине. Сквозь просвечивающую ткань мира он видел, как рука двигается по панели. Кнопки нажимались, мир снова становился осязаемым. Их пустой столик стоял теперь у озера, и была летняя ночь, и скатерть казалась очень белой при ярком свете луны.
— Как глупо с моей стороны, — сказал он. — Ужасно глупо. Следовало знакомить с ними постепенно, не со всеми блюдами сразу. Реальный вид того, что прежде вызывало ощущения только во рту, может вызвать сильный стресс. Я так увлекся Творчеством, что забыл о пациенте. Приношу свои извинения.
— Я уже в порядке. В самом деле.
Он вызвал холодный ветер с озера.
— …А это луна, — добавил он извинительным тоном.
Она кивнула. Она носила крошечную луну в центре лба, и эта луна сияла, как и та, над ними, и заливала серебром волосы и платье Эйлин.
На столе стояла бутылка Конти и два бокала.
— Откуда это?
Она пожала плечами. Он налил вино в бокалы.
— Оно может оказаться безвкусным, — сказал он.
— Нет. Попробуй… — она подала ему вино.
Он пригубил и понял, что в вине настоящий fruité   винограда, выращенного на островах Благословения, упругое ощущение charnu  , а также capiteux  , рафинированное из дыма горящего мака. Он вдруг осознал, что его рука, там, над пультом, создает сейчас симфонию чувств, чтобы привести сигналы в соответствие с контрпередачей, неожиданно застигшей его здесь, на берегу озера.
— Да, действительно, — заметил он, — а теперь нам пора возвращаться.
— Так скоро? Я еще не видела кафедрального…
— Да, так скоро.
Он хотел, чтобы мир кончился, и мир кончился.
— Здесь холодно, — сказала она, одеваясь, — и темно.
— Я знаю. Сейчас смешаю какой-нибудь коктейль и уберу машину.
Он мельком глянул на запись сеанса, покачал головой и пошел к бару своего кабинета.
— Это не совсем "Романи Конти", — заметил он, протягивая руку за бутылкой.
— Ну и что ж? Я не против.
В данный момент он тоже был не против. Они выпили, он убрал «яйцо», помог Эйлин надеть пальто, и они вышли.
Пока они спускались в лифте в подвал, ему вдруг захотелось, чтобы окружающее исчезло, но оно ему не подчинилось.

"Сейчас в стране приблизительно один миллиард восемьдесят миллионов жителей и пятьсот миллионов личных автомобилей. Если человек занимает два квадратных фута поверхности земли, а машина примерно сто двадцать, то становится очевидным, что в то время как люди занимают два миллиарда сто шестьдесят миллионов квадратных футов нашей страны, средства передвижения занимают 67,2 миллиарда квадратных футов, то есть примерно в тридцать один раз большее пространство, чем человеческий род. Если в данный момент половина этих автомобилей движется и содержит в среднем по два пассажира, то соотношение больше чем 47 к одному в пользу машин. Когда страна станет одной сплошной дорогой, люди либо вернутся в моря, откуда вышли, либо станут жить под поверхностью земли, либо эмигрируют на другие планеты, и тогда, возможно, технологическая эволюция сможет развиваться далее по линиям, которые проложили для нее статистики".

Сибил К. Делфи, заслуженный профессор в отставке. Начало речи в Брокенрокском государственном педагогическом колледже, Шетовер, штат Юта. 

"Папа, я доковылял из школы до такси, а на такси в космопорт, ради тамошней выставки ВВС "Лики космоса", как она называется. (Ну да, я преувеличил, что ковылял, но все же хождение требует дополнительного внимания).
Все тут нацелено на привлечение молодежи к программе пятилетних контрактов, как я понял, по которым каждый год работаешь в новом месте. Но это сработало. Я хочу присоединиться. Я хочу в Космос. Как ты думаешь, возьмут меня, когда я подрасту? Я имею в виду — в Космос, а не на какую-нибудь работу за канцелярским столом. Как думаешь — возьмут?
Я думаю, да.
Там был один полковник, напыщенный индюк (извиняюсь за свой французский), который увидел шкета, шатающегося вокруг и прижимающего нос к их стеклам, и решил дополнительно его уболтать. Мощно! Он провел меня по Галерее и показал все достижения ВВС, от Лунной базы до Марсопорта. Прочел мне лекцию о Великих Традициях Службы и водил меня в демонстрационную комнату, где крутили фильмы про спецподготовку, настоящие бои в условиях невесомости, где "все решает умение, а не сила", и как делают скульптуры из подкрашенной воды прямо в воздухе… Здорово!
Но если по-серьезному, я хотел бы побывать на всех Пяти Внешних — и дальше. Не потому, что в проспектах наврано или не продумано, а просто думаю, что кто-нибудь более чувствительный мог бы описать всё это более правильно. Такой, как наблюдательный пограничник Френсис Паркмен — у Мэри Остин, кажется. Так вот, я решил туда податься.
Этот мужик из ВВС, с цыплячьими крылышками на погонах, хотя бы не пытался учить меня жить. Мы стояли на балконе и следили за взлетающими кораблями, и он говорил мне, что если я буду напряженно учиться, то когда-нибудь отправлюсь на них. Я не стал говорить ему, что я не такой уж недоумок и получу диплом раньше, чем буду достаточно взрослым для применения его где бы то ни было, даже в Службе этого полковника. Я просто посмотрел на взлет корабля и сказал: "Через десять лет я буду смотреть вниз, а не наверх". Затем он рассказал, какой трудной была его собственная тренировка, но я не спросил, чего ради он связался с таким вшивым назначением, как у него. Теперь, подумав, я рад, что не спросил. Он гораздо больше походил на человека из их рекламы, чем кто-нибудь из реальных людей. Надеюсь, я никогда не буду походить на типа из рекламы.
Спасибо тебе за монеты, и за теплые носки, и за струнные квинтеты Моцарта, которые я слушаю прямо сейчас. Я хотел бы получить разрешение побывать на Луне, вместо того, чтобы ехать на лето в Европу. Может быть?.. Возможно?.. Вдруг?.. Ну, а если я все же пройду тот сложный тест, который ты сейчас для меня придумываешь?.. Но в любом случае, пожалуйста, подумай насчет этого.
Твой сын Пит".

— Алло. Психиатрический институт.
— Я хотела бы записаться на обследование.
— Минуточку. Я соединю вас с бюро предварительной записи.
— Алло, бюро записи.
— Я хотела бы записаться на обследование.
— Минуточку… Какого рода обследование?
— Я хочу увидеть доктора Шаллот, Эйлин Шаллот. Как можно скорее.
— Сейчас… Я посмотрю ее расписание. Вас устроит следующий вторник, два часа?
— Прекрасно.
— Ваше имя, пожалуйста.
— ДеВилл. Джил ДеВилл.
— Хорошо, мисс ДеВилл. Значит, в два часа, во вторник.
— Спасибо.

Человек шел рядом с шоссе. По шоссе шли машины. На полосе высокой скорости они мелькали, как расплывающиеся пятна. Движение было слабое.
Было 10:30 холодного утра.
Меховой воротник у человека был поднят, руки засунуты в карманы, сам он наклонялся на ветру. По ту сторону ограды дорога была сухой и чистой.
Утреннее солнце закрыли тучи. При пасмурном освещении человек видел деревья за четверть мили.
Шаг его не менялся. Глаза не отрывались от деревьев. Мелкие камешки хрустели под ногами.
Дойдя до деревьев, он снял пальто и аккуратно сложил его. Он положил пальто на землю и полез на дерево.
Когда он долез до ветви, которая тянулась над оградой, то посмотрел, нет ли приближающихся машин, затем повис на этой ветке, держась обеими руками, опустился вниз и спрыгнул на шоссе.
Это была идущая на восток половина шоссе, шириной в сто ярдов. Человек быстро глянул налево, убедился, что машин пока нет, и пошел к центральному «острову». Он понимал, что может не достичь его. В это время дня машины шли по высокоскоростной полосе со скоростью приблизительно сто шестьдесят миль в час. Но он пошел.
Машина пронеслась позади него. Он не оглянулся. Если окна были затемнены, как это обычно бывает, то пассажиры даже не знали, что он пересек их путь. Потом они, вероятно, услышат об этом и осмотрят перед и зад машины, нет ли признаков наезда.
Машина промелькнула перед ним. Окна были прозрачные. На мгновение предстали два лица, раскрывшие рты в виде буквы «О», а затем исчезли. Его собственное лицо ничего не выражало. Оно ничуть не изменилось. Еще две машины пролетели мимо. Окна были темными. Он прошел по шоссе уже ярдов двадцать.
Двадцать пять…
Ветер или что-то еще под ногами сказали ему, что идет машина. Он даже не взглянул, но углом глаза заметил приближающийся силуэт. Походки не изменил.
У Сесила Грина окна слегка просвечивали, потому что ему так нравилось. Его левая рука была под ее блузкой, юбка ее скомкана на коленях, а его правая рука лежала на рычаге, опускающем сиденья. Вдруг девушка откинулась назад, издав горловой звук.
Его рука дернулась влево.
Он увидел идущего человека.
Он увидел только профиль, так как человек не повернулся к нему и не изменил походки.
А затем он уже не видел человека.
Легкое дребезжание, и ветровое стекло начало само очищаться. Сесил Грин ехал дальше. Затемнив окна.
— Как?.. — спросил он, когда она снова была в его объятиях, и всхлипнул.
— Монитор почему-то не задержал его…
— Он, видимо, не коснулся ограды…
— Наверное, он спятил!
— Все равно, его должны были сразу же задержать.
"Это лицо могло быть любое… Мое?" 
Испуганный Сесил опустил сиденья.

— Привет, ребятки. Это крупный план большой, жирной, запачканной табаком улыбки, которой вы только что были вознаграждены. Но хватит юмора. Сегодня вечером мы отойдем от нашего необыкновенного неофициального формата. Мы начнем с тщательно придуманного драматического представления по последней арт-моде.
Мы собираемся играть Миф.
Только после основательного проникновения в душу и болезненного самоанализа мы решили сыграть для вас сегодня именно этот   миф.
Да, я жую табак — с краснокожим на пачке, подлинной фабричной маркой.
Теперь, когда я буду скакать по сцене и плеваться, кто первый установит мифическую основу этого? Не увлекайтесь фонами. Пуск!
Ладно, леди и джентльмены и все прочие: я — бессмертный Тифон, и мне ничего не стоит превратиться на ваших глазах в кузнечика. Пуск!
Для моего следующего номера нужно больше света.
Больше чем сейчас. Пуск!
Еще больше света…
Слепящий свет!
Очень хорошо. Пуск!
Теперь — вот я, в пилотской куртке, солнечных очках, шелковом шарфе!
Где мой хлыст?
Ладно, все готово.
Эй, вы, шелудивые! Пошел! Хо! Хо! Вверх! Вверх, в воздух, бессмертные лошади! Поднимайтесь туда!
Больше света!
Эй, лошади! Быстрее! Выше! Папа и мама смотрят, и моя девушка внизу! Давай-давай! Не позорьтесь на этой высоте! Еще!
Какого дьявола это   лезет ко мне? Оно похоже на молнию… ааааах!
Ух. Это был Фаэтон в "слепом витке" на солнечной колеснице.
Вы все, наверное слышали старую поговорку: только Бог может быть един в трех лицах. Так вот, этот миф называется "Аполлон и Дафнис". Да убейте вы эти юпитеры!..

Чарльз Рендер писал главу «Некрополь» своей первой за четыре года книги: "Недостающее звено — это человек". После своего возвращения он освободил себе послеобеденное время каждого вторника и четверга для работы над ней, закрывался в своем кабинете и заполнял страницы своими обычными неразборчивыми каракулями.
"У смерти множество ликов, в противоположность самому процессу умирания…" — писал он, когда зажужжал интерком коротко, длинно и опять коротко.
— Да? — спросил он, повернув выключатель.
— К вам… посетитель.
Рендер встал, положил в карман баллончик с аэрозолем, открыл дверь и выглянул.
— Доктор… помоги…
Он сделал три шага и опустился на колено.
— В чем дело?
— Едем, она… больна.
— Больна? Как? Что случилось?
— Не знаю. Поедем.
Рендер пристально вгляделся в нечеловеческие глаза.
— Что за болезнь? — настаивал он.
— Не знаю, — повторил пес. — Не говорит. Молчит. Я… чувствую, она больна.
— Как ты добрался сюда?
— Машина. Знаю ко-ор-ди-наты… Оставил машину снаружи.
— Я сейчас позвоню ей.
— Не стоит. Не ответит.
Зигмунд оказался прав.
Рендер вернулся в кабинет за пальто и врачебным чемоданчиком. Он выглянул в окно и увидел, что машина Эйлин припаркована у самой грани, где монитор освободил ее от своего контроля. Если никто не возьмет на себя управление, она автоматически перейдет на длительную стоянку. Другие машины будут объезжать ее.
"Машина так проста, что даже собака может управлять ею,   — подумал Рендер. Лучше спуститься, пока не явился ремонтный крейсер. Машина уже, наверное, отрапортовала, что стоит здесь. А может, и нет. Может, несколько минут еще есть в запасе"  .
Он кинул взгляд на огромные часы.
— Ладно, Зиг, поехали.
Они опустились в лифте на первый этаж, вышли через главный вход и поспешили к машине.
Мотор все еще работал вхолостую.
Рендер открыл пассажирскую дверцу, и Зигмунд прыгнул внутрь. Рендер втиснулся на сиденье водителя, но собака уже набирала лапой координаты и адрес.
"Похоже, я выбрал не то сиденье",   — подумал Рендер. Он закурил, а машина уже неслась в подземном проходе. Выйдя из туннеля, машина на мгновение замерла, а затем влилась в поток движения. Собака направила ее на скоростную полосу.
— Ох, — сказал пес. — Ох.
Рендеру захотелось погладить его по голове, но, взглянув, он увидел оскаленные зубы и решил отказаться от этого намерения.
— Когда она начала вести себя необычно? — спросил он.
— Пришла домой с работы. Не ела. Не отвечала, когда я говорил. Просто сидела.
— Раньше такое бывало?
— Нет.
"Что могло стрястись? Может, просто был тяжелый день? В конце концов, Зигмунд всего лишь собака, как ему определить? Нет. Он бы знал. Но что же тогда?" 
— А как было вчера и сегодня утром, когда она уходила из дому?
— Как всегда.
Рендер попытался еще раз позвонить ей, но ответа по-прежнему не было.
— Ты сделал это, — сказала собака.
— Что ты хочешь сказать?
— Глаза. Зрение. Ты. Машина. Плохо.
— Нет, — сказал Рендер.
— Да. — Собака снова повернулась к нему. — Ты хочешь делать ей хорошо?
— Конечно.
Зигмунд снова уставился вдаль.
Рендер чувствовал себя физически собранным, но мысль почти не работала. Он вяло пытался понять, что именно не так пошло с самого первого сеанса. В Эйлин Шаллот было что-то, нарушающее порядок: комбинация высокого интеллекта и беспомощности, решительности и уязвимости, чувствительности и горечи.
"Не находил ли я это особо привлекательным? Нет. Просто это обратная передача, черт ее возьми!" 
— От тебя пахнет испугом, — сказала собака.
— Тогда раскрась меня в испуг, — сказал Рендер, — и переверни страницу.
Серией поворотов они замедлили ход, снова перешли на быстрый, опять на медленный. Наконец, машина поехала по узкой части дороги, свернула на боковую улицу, проехала еще с полмили, негромко щелкнула чем-то на стоянке позади высокого кирпичного жилого дома. Щелчок, видимо, означал переключение на отдельную следящую систему, которая включилась, когда монитор отпустил машину, потому что та проползла через стоянку, вошла в свое прозрачное стойло и остановилась. Рендер выключил зажигание.
Зигмунд уже открыл дверцу. Рендер прошел за ним в здание, и они поднялись в лифте на пятидесятый этаж. Затем собака прошла по коридору и нажала носом пластинку на двери. Дверь приоткрылась на несколько дюймов. Собака распахнула ее плечом и вошла. Рендер вошел следом и закрыл за собой дверь.
Комната была большая, стены выглядели симпатично и без всяких украшений, окраска их была приятной. Один угол занимала большая библиотека аудиозаписей; рядом стоял устрашающего вида комбинированный радиоприемник. Перед окном большой кривоногий стол, вдоль правой стены — низкая софа; рядом с ней закрытая дверь; сводчатый проход, по-видимому, вел в другие комнаты. Эйлин сидела в мягком кресле в дальнем углу у окна. Зигмунд встал возле кресла.
Рендер перешел комнату и достал из портсигара сигарету. Щелкнув зажигалкой, он держал пламя, пока Эйлин не повернула в его сторону голову.
— Сигарету? — спросил он.
— Чарльз?
— Да.
— Спасибо, да. Пожалуй, закурю. — Она протянула руку, приняла сигарету и поднесла к губам. — Спасибо. А что вы здесь делаете?
— Общественный вызов. Так случилось, что я был по соседству.
— Я не слышала ни звонка, ни стука.
— Может, вы задремали. Мне открыл Зигмунд.
— Да, возможно, что задремала. Который час?
— Почти половина пятого.
— Значит, я дома больше двух часов… Видимо, очень устала…
— Как вы себя чувствуете?
— Прекрасно. Чашку кофе?
— Не откажусь.
— А бифштекс к нему?
— Нет, спасибо.
— Бакарди в кофе?
— Неплохо бы.
— Тогда извините, я на одну минутку.
Она вышла в дверь рядом с софой, и Рендер мельком увидел там большую сверкающую автоматическую кухню.
— Ну? — тихо спросил он собаку.
Зигмунд покачал головой.
— Обычно другая.
Рендер кивнул. Он положил пальто на софу, аккуратно сложил его на чемоданчике, сел рядом и задумался.
"Не слишком ли большой ломоть видения я бросил ей за один раз? Может, она страдает от депрессивных побочных эффектов — скажем, подавления воспоминаний, нервной усталости? Может, я каким-то образом вывел из равновесия ее сенсорно-адаптационный синдром? Незачем было спешить. Неужели я так чертовски жаждал описать это? Или я это делал по ее желанию? Могла ли она повлиять на меня, сознательно или бессознательно? Или просто я оказался настолько уязвимым?" 
Она окликнула его из кухни, чтобы он взял поднос. Он поставил его на стол и сел напротив Эйлин.
— Хороший кофе, — сказал он, обжигая губы.
— Качественная машина, — ответила она, поворачивая лицо на его голос.
Зигмунд растянулся на ковре неподалеку от стола, положил голову между передних лап, вздохнул и закрыл глаза.
— Я подумал, — сказал Рендер, — не было ли каких-нибудь постэффектов в последний сеанс — вроде роста синестазии, появления сновидений, включающих формы, галлюцинаций или…
— Да, — сказала она ровно, — сны.
— Какого рода?
— Последний сеанс. Я видела его снова и снова во сне.
— С начала до конца?
— Нет, соблюдения порядка событий не было. Мы ехали по городу или через мост, или сидели за столиком, или шли к машине — вот такие всплески, очень живые.
— Какие ощущения сопровождали эти… всплески?
— Не скажу. Всё перепуталось.
— А каковы ваши ощущения теперь, когда вы вспоминаете их?
— Такие же перемешанные.
— Вы не были испуганы?
— Н-нет. Не думаю.
— Вы не хотели бы отдохнуть от сеансов? Вам не кажется, что мы действуем слишком быстро?
— Нет. Отнюдь. Это… ну, вроде как учиться плавать. Когда вы, наконец, научились, вы плаваете до изнеможения. Затем ложитесь на берегу, хватаете ртом воздух и вспоминаете, как все было, а ваши друзья болтаются рядом и ругают вас за перенапряжение — и это хорошее ощущение, хоть вам и холодно, и во всех мышцах иголки. Я, во всяком случае, думаю, что именно так. Я так чувствовала себя и после первого сеанса, и после последнего. Первый раз — он всегда особенный… Иголки исчезают, и я снова обретаю дыхание. Господи, я совершенно не могу остановиться сейчас! Я чувствую себя отлично.
— Вы часто спите днем?
Десять красных ногтей двинулись через стол, когда она потянулась.
— …Устала, — она улыбнулась, скрывая зевок. — Половина штата в отпуске или болеет, и я всю неделю перенапрягала мозги. Чуть не ползком уходила с работы. Но сейчас все в порядке, я отдохнула. — Она взяла чашку обеими руками и сделала большой глоток.
— Угу, — сказал Рендер, — хорошо. Я немножко беспокоился о вас и рад видеть, что причин для этого нет.
Она рассмеялась.
— Беспокоились? Вы же читали записи доктора Рискомба о моем обследовании и об испытании в «яйце», как же вы можете думать, что обо мне нужно беспокоиться? Ха! У меня операционно-полезный невроз, имеющий отношение к моей адекватности как человеческого существа. Он фокусирует мою энергию, координирует мои усилия к достижению. Это повышает чувство личности…
— У вас дьявольская память, — заметил Рендер. — Почти стенографический отчет.
— Конечно.
— Зигмунд сегодня тоже беспокоился о вас.
— Зиг? Как это?
Пес смущенно шевельнулся, открыл один глаз.
— Да, — проворчал он, глядя на Рендера. — Он был нужен, привезти домой.
— Значит, ты снова водил машину?
— Да.
— После того, как я тебе запретила?
— Да.
— Зачем?
— Я ис-пугался. Ты не отвечала, когда я говорил.
— Я в самом деле   устала. А если ты еще раз возьмешь машину, то я буду закрывать дверь так, чтобы ты не мог входить и выходить по своему желанию.
— Прости…
— Со мной все в порядке.
— Я вижу.
— Никогда   больше не делай этого.
— Прости.
Глаз собаки не покидал Рендера; он был как зажигательное стекло. Рендер отвел взгляд.
— Не будьте жестоки к бедняге, — сказал он. — В конце концов, он думал, что вы больны, и поехал за врачом. А если бы он оказался прав? Вам бы следовало благодарить его, а не ругать.
Успокоенный Зигмунд закрыл глаз.
— Ему надо выговаривать, когда он поступает неправильно, — закончила Эйлин.
— Я полагаю, — сказал Рендер, отпив кофе, — что ничего плохого из-за этого не случилось. Раз уж я здесь, поговорим о деле. Я кое-что пишу и хотел бы узнать ваше мнение.
— Великолепно. Пожертвуете мне сноску?
— Даже две или три. По-вашему мнению, общая основа мотиваций, ведущих к самоубийству, различна в разных культурах?
— По моему хорошо обдуманному мнению — нет. Разочарования могут привести к депрессии или злобе; если же они достаточно сильны, то могут вести и к самоуничтожению. Вы спрашиваете насчет мотиваций: я думаю, что они остаются в основном теми же самыми. Я считаю, что это внекультурный, вневременной аспект человеческого состояния. Не думаю, что он может изменится без изменения основ природы человека.
— Ладно. Над этим подумаем. Теперь, как насчет побудительного элемента? Возьмем человека спокойного, со слабо меняющимся окружением. Если его поместить в сверхзащищенную жизненную ситуацию — как вы думаете, будет она подавлять его или побуждать к ярости в большей степени, чем если бы он не был в таком охраняющем окружении?
— Хм… В каком-то другом случае я бы сказала, что это зависит от человека. Но я вижу, к чему вы ведете: многие расположены выскакивать из окон без колебаний — окно даже само откроется для вас, потому что вы его об этом попросите, — и это можно понять как недовольство скучающих масс. Но мне не нравится такая точка зрения. Я надеюсь, что она ошибочная.
— Я тоже надеюсь, но я думаю также о символических самоубийствах — функциональные расстройства, которые случаются по самым неубедительным причинам.
— Ага! Это ваша лекция в прошлом месяце: аутопсихомимикрия. Хорошо сказано, но я не могу согласиться.
— Теперь и я тоже. Я переписал всю главу "Танатос в стране небесных кукушек", как я ее назвал. На самом деле, инстинкт смерти где-то на самой поверхности.
— Если я вам дам скальпель и труп, можете вы вырезать инстинкт смерти и дать мне ощупать его?
— Нет, — сказал он с усмешкой в голосе, — в трупе все это уже израсходовано. Но найдите мне добровольца, и он своим добровольным согласием докажет мои слова.
— Ваша логика неуязвима, — улыбнулась Эйлин. — Выпьем еще кофе, ладно?
Рендер пошел в кухню, сполоснул чашки и налил кофе, выпил стакан воды и вернулся в комнату. Эйлин не шевельнулась, Зигмунд тоже.
— Что вы делаете, когда не работаете Творцом? — спросила она.
— То же, что и большинство: ем, пью, сплю, разговариваю, посещаю друзей и недругов, езжу по разным местам, читаю…
— Вы склонны прощать?
— Иногда. А что?
— Тогда простите меня. Сегодня у меня была ссора с женщиной по фамилии ДеВилл.
— Из-за чего?
— Она обвинила меня в таких вещах, что лучше бы моей матери и не родить меня. Вы собираетесь жениться на ней?
— Нет. Брак — это вроде алхимии. Когда-то он служил важной цели, но теперь — едва ли.
— Хорошо.
— А что вы ей сказали?
— Я дала ей карту направления, где был записан результат обследования: "Диагноз: сука. Предписание: лечение успокаивающими средствами и плотный кляп".
— О, — сказал Рендер с явным интересом.
— Она разорвала карту и бросила мне в лицо.
— Интересно, зачем это все?
Она пожала плечами, улыбнулась.
— "Отцы и старцы, — вздохнул Рендер, — я размышляю, что есть ад?"
— "Я считаю, что это страдание от неспособности любить", — закончила Эйлин. — Ведь Достоевский прав?
— Сомневаюсь. Я бы назначил ему групповую терапию. Это был бы реальный   ад для него — со всеми этими людьми, действующими, как его персонажи, и радующимися этому.
Рендер поставил чашку и отодвинулся от стола.
— Полагаю, что вы теперь должны идти?
— Должен, в самом деле.
— Позвольте поинтересоваться: вы пойдете пешком?
— Нет.
Она встала.
— Ладно. Сейчас надену пальто.
— Я могу доехать один и отправить машину обратно.
— Нет! Меня пугает идея пустых машин, катающихся по городу. Это будет угнетать меня недели две. Кроме того, вы обещали мне кафедральный собор.
— Вы хотите сегодня?
— Если смогу уговорить вас.
Рендер встал, размышляя. Зигмунд поднялся тоже и встал рядом с Рендером, глядя вверх, в его глаза. Он несколько раз открывал и закрывал пасть, но не выдал ни звука. Затем он повернулся и вышел из комнаты.
— Нет! — голос Эйлин вернул его назад. — Ты останешься здесь до моего возвращения.
Рендер надел пальто и запихнул свой чемоданчик в просторный карман.
Когда они шли по коридору к лифту, Рендеру показалось, что он услышал слабый, далекий вой.

В этом месте, в отличие от всех прочих, Рендер знал, что он хозяин всего.
Он был как дома в тех чужих мирах без времени, где цветы спариваются, а звезды сражаются в небе и падают на землю, обескровленные, где в морях, затаившись, спускаются вниз, в глубину, из пещер возникают руки, размахивающие факелами, пламя которых похоже на жидкие лица — все это Рендер знал, потому что лучшую часть последнего десятилетия он провел, посещая эти миры в научных командировках. Здесь он мог одним движением пальца пленить колдунов, судить их за измену королевству, мог казнить их, мог назначить им преемников.
К счастью, сегодняшнее путешествие было скорее визитом вежливости…
Он шел по прогалине, разыскивая Эйлин. И чувствовал ее пробуждающееся присутствие повсюду вокруг себя.
Он продрался сквозь ветви и остановился у озера. Оно было холодное, голубое, бездонное, в нем отражалась та стройная ива, которая уже бывала станцией прибытия Эйлин.
— Эйлин!
Все листья на иве разом пожухли и попадали в воду. Дерево перестало качаться. В темнеющем небе раздался странный звук, вроде гудения высоковольтных проводов в морозный день.
На небе вдруг появилась двойная шеренга лун. Рендер выбрал одну, потянулся и нажал на нее. Остальные тут же исчезли, и мир осветился. Гуденье в воздухе смолкло.
Он обошел озеро, чтобы немного прийти в себя, получить субъективную передышку от действия отбрасывания и отражающего удара. Пошел к тому месту, где хотел поставить собор. Теперь на деревьях пели птицы. Ветер мягко прошелестел мимо. Рендер очень сильно чувствовал присутствие Эйлин.
— Сюда, Эйлин. Сюда.
Она оказалась рядом с ним. Зеленое шелковое платье, бронзовые волосы, изумрудные глаза, на лбу изумруд. Зеленые туфли скользили по сосновым иглам.
— Что случилось? — спросила она.
— Вы были испуганы.
— Чем?
— Наверное, боитесь кафедрального собора. Может, вы ведьма? — он улыбнулся.
— Да, но сегодня у меня выходной.
Он засмеялся, взял ее за руку, они обошли зеленый остров, и там, на травянистом холме, уже стоял кафедральный собор, возносящийся выше деревьев; он вздыхал органными трубами, в его стеклах отражались солнечные лучи.
— Держите крепче контакт с миром, — сказал он. — С этого места гиды начинают обход.
Они вошли.
— "…колоннами от пола до потолка, так похожими на древесные стволы, он добивается жесткого контроля над пространством…" — сказал Рендер. — Это из путеводителя. Мы находимся в северном приделе…
— "Зеленые рукава", — сказала она. — Орган играет "Зеленые рукава".
— Верно. Вы не можете порицать меня за это.
— Я хочу быть ближе к музыке.
— Прекрасно. Вот сюда.
Рендер чувствовал, что что-то не так, но не мог сказать, что именно. Все выглядело так основательно…
Что-то быстро пронеслось высоко над собором и произвело звучный гул. Рендер улыбнулся, вспомнив теперь. Это было вроде оговорки: он на миг спутал Эйлин с Джил — да, вот что случилось.
Но почему же тогда…
Алтарь сиял белизной. Рендер никогда и нигде не видел такого. Все стены были темными и холодными. В углах и высоких нишах горели свечи. Орган гремел, управляемый невидимкой.
Рендер понимал, что что-то тут неправильно.
Он повернулся к Эйлин Шаллот. Зеленый конус ее шляпы возвышался в темноте, таща клок зеленой вуали. Ее горло было в тени, но…
— Где ожерелье?
— Не знаю. — Она улыбалась, держа бокал, отливающий розовым. В нем отражался ее изумруд.
— Выпьете? — спросила она.
— Стойте спокойно, — приказал он.
Он пожелал, чтобы стены обрушились. Они начали медленно расплываться в тени.
— Стойте спокойно, — повторил он повелительно. — Не делайте ничего. Постарайтесь даже не думать. Падайте, стены! — закричал он, и стены взлетели в воздух, и крыша поплыла вверх и вверх, и они стояли среди развалин, освещенных единственной свечой. Ночь была черна как уголь.
— Зачем вы это сделали? — спросила она, протягивая ему бокал.
— Не думайте. Не думайте ни о чем. Расслабьтесь. Вы очень устали. Как эта свеча мерцает и гаснет, так и ваше сознание. Вы с трудом держитесь в бодрствующем состоянии. Вы едва стоите на ногах. Ваши глаза закрываются. Да здесь и смотреть не на что.
Он пожелал, чтобы свеча погасла. Но она продолжала гореть.
— Я не устала. Пожалуйста, выпейте.
Он слышал сквозь ночь органную музыку. В другое время он не сразу бы ее узнал.
— Мне нужно ваше сотрудничество.
— Пожалуйста. Все, что угодно.
— Смотрите! Луна! — показал он.
Она взглянула вверх, и из-за черной тучи вышла луна.
— И еще, и еще…
В темноте прошли луны, как нитка жемчуга.
— Последняя будет красной, — сказал он.
Так и было.
Он вытянул указательный палец, откинул руку далеко в сторону, вне поля зрения Эйлин, и хотел коснуться красной луны.
Рука его ощутила боль; ее обожгло. Он не мог шевельнуть ею.
— Проснитесь же! — завопил он.
Красная луна исчезла, и белые тоже.
— Пожалуйста, выпейте.
Он вышиб бокал из ее руки и отвернулся. Когда он снова повернулся к ней, она по-прежнему держала бокал.
— Выпьете?
Он повернулся и бросился в ночь.
Это напоминало бег сквозь высокий — выше пояса — снежный покров. Это было неправильным выбором. Он усложнил задачу этим бегством — уменьшил свою силу, а силу Эйлин увеличил. И это вытянуло из него энергию, высушило его.
Он стоял во мраке.
— Этот мир движется вокруг меня, — сказал он. — Я — его центр.
— Пожалуйста, выпейте, — сказала она, и он очутился на прогалине, рядом с их столиком у озера. Озеро было черное, а луна серебряная, и висела она высоко, он не мог до нее дотянуться. На столе мигала единственная свеча, и ее свет делал волосы и платье Эйлин серебряными. На лбу Эйлин была луна. На белой скатерти рядом с широкогорлым винным бокалом стояла бутылка «Конти». Бокал был полон, и розовые пузырьки пенились по краю. Рендера мучила жажда, а Эйлин была прекраснее всех, кого он когда-либо видел, и ожерелье ее сверкало, и с озера дул холодный ветер, и было здесь что-то, что он должен был вспомнить…
Он шагнул к ней, и его доспехи слегка зазвенели. Он потянулся к бокалу, но его рука болезненно застыла и упала вдоль тела.
— Вы ранены!
Он медленно повернул голову. Из открытой раны на бицепсе лилась кровь, стекала по руке и капала с пальцев. Броня была проломлена. Он заставил себя отвернуться.
— Выпей, любимый, это излечит тебя. Я подержу бокал.
Он смотрел на нее, пока она подносила бокал к его губам.
— Кто я? — спросил он.
Она не ответила, но ответило что-то из плещущей воды озера:
— Ты Рендер, Творец  .
— Да, я вспоминаю, — сказал он, и, повернувшись мысленно к той лжи, которая могла сломать всю иллюзию, заставил себя сказать:
— Эйлин Шаллот, я ненавижу вас.
Мир закачался и поплыл вокруг него, вздрагивая, как от рыданий.
— Чарльз! — взвизгнула Эйлин, и мрак упал на них.
— Очнитесь! Очнитесь! — кричал он, и его правая рука болела и горела и кровоточила в темноте.
Он стоял один на белой равнине, безмолвной и бесконечной, склоняющейся к краям мира. Она испускала собственный свет, и небо было не небом, а пустотой, ничем.
Ничто. И он был один. Его собственный голос эхом возвращался к нему с конца мира: "…ненавижу вас", — говорило эхо, — "…ненавижу вас".
Он упал на колени. Он снова был Рендером.
Он хотел закричать.
Над равниной появилась красная луна, бросающая призрачный свет на всю протяженность равнины. Слева поднялась стена гор, и такая же — справа.
Он поднял правую руку, поддерживая ее левой, вытянул указательный палец и потянулся к луне.
С черных высот пришел вой, страшный плачущий крик — получеловеческий, весь — вызов, отчаяние и сожаление. Затем Рендер увидел его, шагающего по горам, сбивающего хвостом снег с самых высоких пиков — последнего волка-оборотня Севера, Фенриса, сына Локи, бушующего в небе.
Фенрис прыгнул в воздух и проглотил луну. Затем приземлился неподалеку от Рендера; его огромные глаза горели желтым огнем. Он крался к Рендеру на бесшумных лапах через холодные белые поля, лежащие между горами, и Рендер отступал от него, поднимаясь и опускаясь по холмам, через трещины и ущелья, мимо сталагмитов и башенок, по ледникам, вдоль замерзших рек, все вниз и вниз, пока жаркое дыхание зверя не обдало его и смеющаяся пасть не раскрылась над ним.
Рендер увернулся, и ноги его стали двумя сверкающими реками, уносящими его прочь.
Мир проносился мимо него. Рендер скользил по склонам. Вниз. Быстрее… Прочь…
Он оглянулся через плечо.
Вдалеке серая тень неслась за ним. Рендер чувствовал, что зверь легко сократит разрыв, если захочет. Надо двигаться быстрее.
Мир вокруг него завертелся. Повалил снег.
Он ускорил бег.
Впереди смутно проступал неровный контуру.
Рендер прорывался сквозь пелену снега, который, казалось, шел теперь вверх, с земли.
Он приближался к искореженному предмету.
Приближался, как пловец — неспособный открыть рот и крикнуть из боязни захлебнуться, и тогда о нем никто так и не узнает.
Он уже был неспособен управлять своим движением; его несло, как прибоем, к обломкам, и, наконец, он остановился рядом с ними.
Некоторые вещи никогда не меняются. Это вещи, которые давно перестали быть предметами и остались исключительно как не зарегистрированные случаи вне порядка последовательности событий, именуемого Временем.
Рендер стоял здесь и не беспокоился, что Фенрис может прыгнуть на него сзади и съесть его мозг. Он закрыл глаза, но не мог перестать видеть. Сейчас не мог. Его ничто не беспокоило. Большая часть его самого лежала мертвой у его ног.
Раздался вой. Серая тень мелькнула мимо Рендера. Злобные глаза и кровожадная пасть появились на фоне искореженной машины, клыки стали впиваться в сталь, прогрызая ее, дробя стекло, добираясь до лежащего внутри…
— Нет, зверь! — закричал Рендер. — Мертвые священны! Мои   мертвые священны!
В его руке появился скальпель, и он яростно и умело полосовал сухожилия, бугры мускулов напряженных плеч, мягкое брюхо, канаты артерий.
Рыдая, расчленял он чудовище, часть за частью, и оно истекало кровью, пачкая машину и останки в ней адским звериным соком; кровь капала и лилась, пока вся равнина не покраснела и не скорчилась.
Рендер упал поперек разбитого капота, и тут было мягко, тепло и сухо. Он рыдал.
— Не плачь, — сказала она.
Он крепко ухватился за ее плечо. Рядом было черное озеро под луной из веджвудского фарфора. На их столике колыхалось пламя единственной свечи. Эйлин держала бокал у его губ.
— Пожалуйста, выпейте это.
— Да, давайте.
Он глотнул вина; оно было сама мягкость и легкость. Оно согрело его, и он почувствовал, что сила возвращается.
— Я…
— Рендер, Творец,   — плеснуло озеро.
— Нет!
Он повернулся и снова побежал, высматривая обломки. Ему необходимо попасть туда, он должен вернуться…
— Ты не можешь.
— Могу! — закричал он. — Могу, если постараюсь…
Языки желтого пламени свились кольцами в густом воздухе. Желтые змеи. Они обвились вокруг его лодыжек. Затем из мрака выступил его двухголовый Враг.
Поток мелких камней прогрохотал мимо него. Одуряющий запах ввинчивался в нос и в голову.
— Творец! — промычала одна голова.
— Ты вернулся для расплаты! — сказала другая.
Рендер вглядывался, припоминая.
— Не для расплаты, Томиель, — сказал он. — Я уже победил тебя и сковал во имя Ротмана… да, Ротмана, каббалиста. — Он начертил в воздухе пентаграмму. — Уходи в Клипот. Я изгоняю тебя.
— Клипот — это здесь.
— …Именем Хамаэля, ангела крови, именем воинства Серафимов, во имя Элохима Гебора приказываю тебе исчезнуть!
— Не сейчас, — засмеялись обе головы.
Враг двинулся вперед. Рендер медленно отступал, его ноги связывали желтые змеи. Он чувствовал, что за ним разверзается пропасть. Мир рассыпался на мозаику. Рендер видел отделяющиеся куски.
— Сгинь!
Гигант заревел в обе глотки. Рендер споткнулся.
— Сюда, любимый!
Она стояла в маленькой пещере справа. Он покачал головой и попятился к пропасти.
Томиель потянулся к нему. Рендер покачнулся на краю.
— Чарльз! — взвизгнула она, и с ее воплем сам мир качнулся в сторону.
— Значит, Vernichtung,   — ответил он, падая. — Я присоединюсь к тебе в темноте.
Все завершилось.

— Я хотел бы видеть доктора Чарльза Рендера.
— К сожалению, это невозможно.
— Но я примчался сюда, только чтобы поблагодарить его. Я стал новым человеком! Он изменил всю мою жизнь!
— Мне очень жаль, мистер Эриксон, но, когда вы позвонили утром, я сразу сказал вам, что это невозможно.
— Сэр, я член Палаты представителей Эриксон… и Рендер однажды оказал мне большую услугу.
— Вот и вы окажи́те ему услугу — уезжайте домой.
— Вы не можете говорить со мной таким тоном!
— Могу. Пожалуйста, уходите. Может быть, в следующем году…
— Но несколько слов могут заинтересовать…
— Приберегите их.
— Передайте ему: я… я извиняюсь…

Как ни была она восхитительна, порозовевшая от зари, брызгающая, испаряющаяся чаша моря — он знал, что это вот-вот кончится. Тем не менее…
Он спустился по лестнице высокой башни и вышел во внутренний двор. Прошел через беседку роз и посмотрел на соломенную постель в центре беседки.
— Доброе утро, милорд, — сказал он.
— И тебе того же, — сказал рыцарь.
Его кровь окропляла землю, цветы, траву, забрызгала его доспехи, капала с пальцев.
— Никак не заживает?
Рыцарь покачал головой.
— Я пустой. И жду.
— Ваше ожидание скоро кончится.
— Что ты имеешь в виду? — рыцарь сел.
— Корабль. Подходит к гавани.
Рыцарь встал и прислонился к замшелому стволу дерева. Он смотрел на огромного бородатого слугу, который продолжал говорить с грубым варварским акцентом:
— Он идет, как черный лебедь по ветру. Возвращается.
— Черный, говоришь? Черный?
— Паруса черные, лорд Тристан.
— Врешь!
— Хотите увидеть сами? Ну, смотрите. — Слуга сделал жест.
Земля задрожала, стены упали. Пыль взметнулась и осела. Стал виден корабль, входящий в гавань на крыльях ночи.
— Нет! Ты солгал! Смотри — они белые!
Заря танцевала на воде. Паруса корабля отбрасывали тень.
— Нет, глупец! Черные! Они должны   быть черными!
— Белые! Белые! Изольда! Ты сохранила веру! Ты вернулась! — Он побежал к гавани.
— Вернитесь! Вы ранены! Вы больны! Стоп…
Паруса белели под солнцем — сияющей красной кнопкой, к которой поспешно потянулся слуга.
Упала ночь

Роджер Желязны. Князь света (перевод В. Лапицкий) 

Дэнни Плахта — за дружбу, мудрость, сому

I 

Так было однажды услышано мной. Спустя пятьдесят три года после освобождения вернулся он из Золотого Облака, чтобы еще раз поднять перчатку, брошенную Небесами, пойти наперекор Порядку жизни и богам, этот порядок установившим. Последователи его молились, чтобы он вернулся, хотя и грехом были молитвы эти. Мольбам не потревожить покоя ушедшего в нирвану, при каких бы обстоятельствах это ни произошло. Но молились облаченные в шафранные рясы, чтобы он, Меченосец, Манжушри, вновь сошел к ним. И, как поведано, Бодхисатва услышал их…

Он, подавивший желания,
не зависящий от корней,
пастбищем которому пустота —
необусловленная и свободная, —
путь его неисповедим,
как птиц полет в поднебесье.
Дхаммапада (93).

Его последователи звали его Махасаматман и утверждали, что он бог. Он, однако, предпочитал опускать громкие Маха- и -атман и звал себя просто — Сэм. Никогда не провозглашал он себя богом. С другой стороны, и не отказывался от этого. В сложившихся условиях ни то, ни другое не сулило ему никакой выгоды. Чего не скажешь о молчании…
И вот тайна служила ему покровом.
Был сезон дождей…
Самый влажный период года…
Дождь шел дни напролет, когда вознеслись к небу молитвы — и вознесли их не пальцы, перебирающие заузленные гирлянды молельных четок, не вращающиеся молитвенные колеса, нет, грандиозная молитвенная машина из монастыря Ратри, богини Ночи.
Направлены были высокочастотные молитвы прямо вверх, сквозь атмосферу, еще выше, в самый центр золотого облака, что зовется Мостом Богов. Он окружает весь мир, предстает каждую ночь бронзовой радугой и каждый полдень окрашивает красное солнце в оранжевые тона.
Кое-кто из монахов сомневался, не ересью ли будет использование подобной молитвенной техники, но машину построил и наладил сам Яма-Дхарма, отпавший из Небесного Града; а как говорили, именно он построил в незапамятные времена могучую громовую колесницу Великого Шивы — тот экипаж, что проносится по небосклону, изрыгая на своем пути огненную харкотину.
Даже находясь в немилости, он считался величайшим мастером и знатоком всех ремесел. Узнай Боги Небесного Града о его молитвенной машине — они без сомнения обрекли бы его на подлинную смерть. Надо, правда, признать, что и без этой машины обрекли бы они его на подлинную смерть, попади он к ним в руки. Каким образом улаживал он свои дела с Властителями Кармы, касалось только его, хотя никто не сомневался — так ли, иначе ли, но когда придет его час, отыщет он тот или иной способ.
Лишь вдвое моложе был он самого Небесного Града, а ведь едва ли набрался бы десяток богов, помнивших основание этой обители. Все знали, что мудрее даже, чем Бог Кубера, был он, когда дело касалось путей Всеприсущего Пламени. Но это были лишь меньшие из его Атрибутов. Другим он был знаменит, хотя и говорили об этом немногие. Высокий, но в меру, широкоплечий, но не грузный, двигался он легко и плавно. Носил красное, был немногословен.
Он и управлял молитвенной машиной; водруженный им на крышу монастыря гигантский металлический лотос неспешно вращался в своем гнезде.
На здание, на лотос, на джунгли у подножия горной цепи сплошной пеленой падал мелкий дождь. Уже шесть дней, как десятками киловатт возносил Яма молитвы, но состояние атмосферы не позволяло им быть услышанными в Горних. Сквозь зубы он помянул самых что ни на есть банальных божеств плодородия, взывая в основном к их наиболее прославленным в народе Атрибутам.
Раскат грома был ответом, и помогавшая ему обезьяна хихикнула.
— У твоих молитв и твоих проклятий итог один и тот же, о Яма, — прокомментировала она. — То есть никакого.
— Чтобы это заметить, тебе потребовалось семнадцать перерождений? — сказал Яма. — Тогда понятно, почему ты все еще маешься обезьяной.
— Да нет, — сказала обезьяна, которую звали Так. — Хотя мое падение было и не столь впечатляюще, как твое, но все-таки и я вызвал вполне персонально окрашенную злобу у…
— Замолчи! — бросил Яма, отворачиваясь от него.
Так понял, что дотронулся до больного места. Пытаясь найти для разговора другую тему, он подобрался к окну, вспрыгнул на подоконник и уставился наружу.
— К западу отсюда в облаках просвет, — сообщил он.
Подошел Яма, посмотрел, куда показывала обезьяна, нахмурился и кивнул.
— Ага, — сказал он. — Оставайся тут и корректируй.
Он подошел к пульту управления.
Наверху, над их головами, лотос поспешно развернулся и уставился прямо в брешь, замеченную Таком среди плотных облаков.
— Отлично, — буркнул Яма, — что-то подцепили.
Он протянул руку к одной из контрольных панелей, пощелкал кнопками и клавишами, подстроил два верньера.
Под ними, в монастырских подвалах, выдолбленных в толще скалы, зазвенел звонок, и тут же закипели приготовления, авральная команда заняла свои места.
— Облака смыкаются! — воскликнул Так.
— Это уже не важно, — ответил Яма. — Нашу рыбку мы подцепили. Из нирваны да в лотос, он грядет.
Опять громыхнул гром, и дождь с шумом обрушился на лотос. Голубые молнии, словно змеи, извивались над вершинами гор.
Яма выключил главный рубильник.
— Как ты думаешь, каково ему будет опять облечься во плоть? — спросил Так.
— Чисти-ка свой банан в четыре ноги!
Так предпочел счесть это за разрешение покинуть комнату и оставил Яму выключать аппаратуру в одиночестве. Путь его лежал вдоль по коридору и вниз по широким ступеням. На лестничной площадке до него донеслись звуки голосов и шарканье сандалий, шум приближался со стороны боковой залы.
Не раздумывая, он вскарабкался по стене, цепляясь за вырезанные на ней фигурки пантер и слонов. Взобравшись на балку, он нырнул в густую тень и замер там.
Появились двое монахов, облаченных в темные рясы.
— Она что, не могла очистить им небо? — сказал первый.
Второй, постарше, более массивный, пожал плечами.
— Я не мудрец, чтобы отвечать на подобные вопросы. Ясно, что она озабочена, иначе бы никогда не предоставила она им это святилище, а Яме — подобную возможность. Но кому ведомы пределы ночи?
— Или настроение женщины, — подхватил первый. — Я слышал, что даже жрецы не знали о ее появлении.
— Вполне возможно. Как бы там ни было, это кажется хорошим знаком.
— Воистину.
Они миновали площадку, и Так слушал, как удаляются и затихают звуки их шагов.
Он все не покидал своего насеста.
«Она», о которой упомянули послушники, могла быть только богиней Ратри, ей и поклонялись монахи, давшие в своем святилище приют последователям Махатмы Сэма, Просветленного. Нынче и Ратри тоже числилась среди отпавших от Небесного Града и влачащих существование в шкуре смертных. У нее было сколько угодно причин, чтобы ворошить прошлое; и Так вдруг понял, на какой риск она пошла, предоставив свое святилище — не говоря уже о личном своем присутствии — для подобного предприятия. Если слушок об этом достигнет надлежащих ушей, на карту будет поставлена сама возможность будущего ее восстановления в правах. Так помнил ее — темноволосую красавицу с серебристо-серыми глазами, проносящуюся мимо в лунной колеснице из черного дерева и хрома, запряженной черным и белым жеребцами, с возницей в черном и белом; да, проносящуюся по Небесной Перспективе, соперничая во славе с самою Сарасвати. Сердце чуть не выпрыгнуло из его волосатой груди. Он должен снова увидеть ее. Однажды ночью, давным-давно, в благословенные времена — и в лучшей форме — он танцевал с нею на балконе… под звездами. Недолог был этот танец. Но он помнил его; и до чего же трудно обезьяне обладать подобными воспоминаниями…
Так слез с балки.
Северо-западную оконечность монастыря венчала высокая башня. И была в той башне комната. По поверью, хранила она в себе постоянное присутствие богини. Ежедневно в ней прибирали, меняли белье, возжигали благовония и возлагали святые приношения. Двери ее обычно были заперты.
Но имелись в ней, конечно, и окна. Вопрос о том, может ли кто-нибудь пробраться внутрь через окно, оставался открытым. По крайней мере для людей. Ибо для обезьян он был решен Таком окончательно.
Взобравшись на крышу монастыря, Так начал карабкаться на башню, цепляясь за скользкие кирпичи, за выступы и выбоины, а небеса, словно псы, рычали у него над головой; наконец он прильнул к стене под выступающим наружу подоконником. Сверху как заведенный барабанил по камню дождь.
Таку почудилось, будто где-то рядом поют птицы. Он увидел край мокрого синего шарфа, свисающего из окна.
Ухватившись за выступ, Так подтянулся и заглянул внутрь.
Он увидел ее со спины. Одетая в темно-синее сари, она сидела на маленькой скамеечке в противоположном конце комнаты.
Так взобрался на подоконник и кашлянул.
Она резко обернулась. Под вуалью невозможно было разобрать черты ее лица. Поглядев на него сквозь дымку ткани, она встала и подошла к окну.
Он смутился. Некогда гибкая ее фигура сильно раздалась в талии; всегда грациозная на ходу, как колеблемая ветвь, нынче она слегка косолапила; слишком мрачной выглядела она, даже сквозь вуаль прочитывались резкие линии носа, жесткие очертания скул.
Он склонил голову.
— «И ты к нам подступила, и мы с твоим приходом очутились дома, — пропел он, — как в гнездах птицы на ветвях».
Она застыла в неподвижности, словно собственная статуя в главном зале монастыря.
— «Храни же нас от волка и волчицы, храни от вора нас, о Ночь, и дай же нам продлиться».
Она медленно простерла вперед руку и возложила ее ему на голову.
— Мое благословение с тобой, малый мира сего, — сказала она, помолчав. — Сожалею, но мне больше нечего тебе дать. Я не могу обещать тебе покровительство или даровать красоту — для меня самой и то, и другое — недоступная роскошь. Как тебя звать?
— Так, — сказал он.
Она прикоснулась ко лбу.
— Когда-то я знала одного Така, — промолвила она, — в незапамятные времена, в туманном далеке…
— Это был я, мадам.
Она тоже уселась на подоконник. Чуть погодя он понял, что она всхлипывает под покровом вуали.
— Не плачь, богиня. С тобой Так. Помнишь Така от Архивов? Пресветлого Копейщика Така? Он по-прежнему готов исполнить любое твое приказание.
— Так… — сказала она. — Ох, Так! И ты тоже? А я и не знала! Я никогда не слышала…
— Очередной поворот колеса, мадам, и — кто знает? Все может обернуться даже лучше, чем было когда-то.
Ее плечи вздрагивали. Он протянул руку, отдернул ее.
Она повернулась и схватила ее.
Бесконечным было молчание, потом она заговорила:
— Естественным путем дела в порядок не придут, нам не обрести былого, Пресветлый Копейщик Так. Мы должны проложить наш собственный путь.
— О чем ты говоришь? — спросил он и добавил: — Сэм?
Она кивнула:
— И никто иной. Он — наш оплот против Небес, дорогой Так. Если удастся призвать его, у нас появится шанс еще пожить.
— Потому-то ты и рискнула, потому-то положила голову в пасть тигра?
— Почему же еще? Когда нет никакой реальной надежды, нужно чеканить собственную. Даже и фальшивая монета может сгодиться.
— Фальшивая? Ты не веришь, что он был Буддой?
Она усмехнулась.
— Сэм был величайшим шарлатаном на людской — да и на божественной — памяти. Однако и самым достойным противником, с каким когда-либо сталкивался Тримурти. Почему тебя так шокируют мои слова, архивариус? Ты же знаешь, что он позаимствовал и структуру, и материю своего учения, путь и достижение, даже одеяние из запрещенных доисторических источников. Это было просто-напросто оружие — и ничего более. Главной его силой было его лицемерие. Если бы мы могли вернуть его…
— Леди, святой ли, шарлатан ли, но он вернулся.
— Не шути со мной, Так.
— Богиня и леди, я только что покинул Владыку Яму, когда он отключал молитвенную машину, хмурый от успеха.
— Эта авантюра направлена была против такой огромной силы… Владыка Агни обмолвился однажды, что ничего подобного никогда не удастся свершить.
Так встал.
— Богиня Ратри, — сказал он, — кто, будь то бог, человек или нечто среднее, разбирается в подобных материях лучше Ямы?
— Я не знаю, Так, ибо такого не отыщешь. Но откуда тебе известно, что он выловил нам ту самую рыбку?
— Ибо он — Яма.
— Тогда возьми мою руку, Так. Веди меня опять, как ты делал однажды. Посмотрим на спящего Бодхисатву.
И он повел ее через двери, вниз по лестнице, в нижние покои.

Подземелье заливал свет, рожденный не факелами, а генераторами Ямы. Водруженную на платформу кровать с трех сторон отгораживали ширмы. За ширмами и драпировками скрывалась и большая часть механизмов. Дежурившие в комнате монахи в шафрановых рясах бесшумно двигались по обширным покоям. Яма, мастер из мастеров, стоял у кровати.
При их появлении кое-кто из вышколенных, невозмутимых монахов не удержался от восклицаний. Так обернулся к женщине рядом с ним и отступил на шаг, затаив дыхание.
Это была уже не раздобревшая матрона, с которой он только что разговаривал. Вновь он стоял рядом с бессмертной Ночью, о которой написано было: «Богиня переполнила обширное пространство — и в глубину, и в вышину. Сияние ее развеяло мрак».
Он взглянул на нее и тут же закрыл глаза. Она все еще несла на себе отпечаток своего далекого Облика.
— Богиня… — начал было он.
— К спящему, — прервала она. — Он шевелится.
И они подошли к ложу.
И тут перед ними открылась картина, которой суждено было в будущем в виде фресок ожидать паломников в конце бесчисленных коридоров, рельефом застыть на стенах храмов, живописно заполнить плафоны множества дворцов: пробудился тот, кто был известен как Махасаматман, Калкин, Манжушри, Сиддхартха, Татхагата, Победоносный, Майтрея, Просветленный, Будда и Сэм. Слева от него была богиня Ночи, справа стояла Смерть; Так, обезьяна, скорчился в изножьи кровати вечным комментарием к сосуществованию божественного и животного.
А был явившийся в обычном, смуглом теле средних размеров и возраста; черты его лица были правильны и невыразительны; когда он открыл глаза, оказались они темными.
— Приветствую тебя, Князь Света, — так обратилась к нему Ратри.
Глаза мигнули. Им никак не удавалось сфокусироваться. Все в комнате замерли.
— Привет тебе, Махасаматман — Будда! — сказал Яма.
Глаза глядели прямо перед собой — не видя.
— Привет, Сэм, — сказал Так.
Лоб чуть наморщился, глаза, покосившись, уставились на Така, перебежали на остальных.
— Где?.. — спросил он шепотом.
— В моем монастыре, — ответила Ратри. Безучастно взирал он на ее красоту.
Затем он сомкнул веки и изо всех сил зажмурился, вокруг глаз разбежались морщинки. Гримаса страдания превратила его рот в лук, зубы, крепко стиснутые зубы, в стрелы.
— Вправду ли ты тот, чье имя мы произнесли? — спросил Яма.
Он не отвечал.
— Не ты ли до последнего сражался с армией небес на берегах Ведры?
Рот расслабился.
— Не ты ли любил богиню Смерти?
Глаза мигнули. На губах промелькнула слабая усмешка.
— Это он, — сказал Яма; затем: — Кто ты, человечек?
— Я? Я ничто, — ответил тот. — Может быть, листок, подхваченный водоворотом. Перышко на ветру.
— Хуже некуда, — прокомментировал Яма, — ибо в мире предостаточно листьев и перьев, и мне не стоило работать так долго лишь ради того, чтобы преумножить их число. Мне нужен был человек, способный продолжить войну, прерванную из-за его отсутствия, могучий человек, способный пойти наперекор воле богов. Мне казалось, что ты таков.
— Я, — и он опять покосился, — Сэм. Я — Сэм. Однажды — давным-давно… я сражался, не так ли? И не раз…
— Ты был Махатмой Сэмом, Буддой. Помнишь?
— Может и был…
В глазах у него медленно разгоралось пламя.
— Да, — подтвердил он. — Да, был. Смиреннейший из гордых, гордец среди смиренных. И я сражался. Учил Пути… какое-то время. Опять сражался, опять учил, прошел через политику, магию, яд… Дал великую битву, столь ужасную, что солнце отвратило от бойни свой лик — от месива людей и богов, зверей и демонов, духов земли и воздуха, огня и воды, ящеров и лошадей, мечей и колесниц…
— И ты проиграл, — прервал его Яма.
— Да, проиграл. Но некоторое впечатление мы все-таки произвели, не так ли? Ты, бог смерти, был моим колесничим. Да, все это возвращается сейчас ко мне. Нас взяли в плен, и Властители Кармы стали нашими судьями. Ты ускользнул от них — Путем Черного Колеса. Я же не мог.
— Так все и было. Твое прошлое явственно легло перед ними. Тебя судили. — Яма поглядел на монахов (склонив головы, они сидели теперь прямо на полу) и понизил голос: — Дать тебе умереть подлинной смертью означало превратить тебя в мученика. Дозволить тебе разгуливать по миру — в какой бы то ни было форме — значило оставить открытой дверь для твоего возвращения. И вот так же, как и ты позаимствовал свое учение у Гаутамы из иного места и времени, так и они позаимствовали оттуда же рассказ о том, как окончил он свои дни среди людей. Тебя осудили и признали достойным нирваны. Твой атман был перенесен не в другое тело, а в огромное магнитное поле, что окружает нашу планету. Минуло более полувека. Ныне официально ты — аватара Вишну, чье учение было неправильно истолковано некоторыми из наиболее рьяных твоих последователей. Лично же ты продолжал существовать лишь в форме самосохраняющейся системы магнитных волн разной длины, которую мне и удалось уловить.
Сэм закрыл глаза.
— И ты посмел вернуть меня назад?
— Да, это так.
— Я все время осознавал свое положение.
— Я подозревал об этом.
Глаза его, вспыхнув, широко открылись.
— И тем не менее ты посмел отозвать меня оттуда?
— Да.
Сэм опустил голову.
— По справедливости зовешься ты богом смерти, Яма-Дхарма. Ты отобрал у меня запредельный опыт. Ты разбил о черный камень своей воли то, что вне понимания, вне великолепия, доступных смертным. Почему ты не мог оставить меня, как я был, в океане бытия?
— Потому что мир нуждается в тебе, в твоем смирении, в твоем благочестии, в твоем великом учении, в твоем маккиавельском хитроумии.
— Я стар, Яма, — промолвил тот. — Я так же стар, как и сам человек в этом мире. Ты же знаешь, я был одним из Первых: Одним из самых первых, явившихся сюда, чтобы строить, чтобы обустраивать. Все остальные ныне мертвы — или стали богами — dei ex machini… Этот шанс выпал и мне, но я прошел мимо него. Много раз. Я никогда не хотел быть богом, Яма. На самом деле. Только много позже, когда я увидел, что они делают, начал я копить силы. Но было уже поздно. Они были слишком сильны. Теперь же я просто хочу спать, спать вечным сном, вновь познать Великий Покой, нескончаемое блаженство, слушать песни, которые поют звезды на берегу великого океана.
Ратри нагнулась и заглянула ему в глаза.
— Ты нужен нам, Сэм, — сказала она.
— Я знаю, знаю, — отвечал он ей. — Опять все та же история. У вас имеется норовистая лошадка, так что нужно ее отменно нахлестывать очередную милю.
Он улыбнулся при этих словах, и она поцеловала его в лоб.
Так подпрыгнул и заскакал по кровати.
— Веселится род людской, — отметил Будда. Яма протянул ему руку, а Ратри — шлепанцы.

Чтобы прийти в себя после покоя, что превыше всякого разумения, требуется, конечно, время. Сэм спал. Ему снились сны, во сне он кричал или же просто стонал. У него не было аппетита, но Яма подобрал для него тело крепкое и отменно здоровое, вполне способное перенести все психосоматические изменения, порожденные отзывом его из божественности.
Но он так и сидел бы часами, не двигаясь, уставившись на какой-то камешек, или зернышко, или листик. И невозможно его было в этом случае пробудить.
Яме виделась в этом некая опасность, и он решил обсудить ситуацию с Ратри и Таком.
— Плохо, теперь этим способом уходит он от мира, — начал он. — Я говорил с ним, но это просто бросать слова на ветер. Ему никак не вернуть то, что он оставил позади. И сама эта попытка стоит ему его силы.
— Быть может, ты неправильно воспринимаешь его усилия, — заметил вдруг Так.
— Что ты имеешь в виду?
— Погляди, как он уставился на семечко, которое сам положил перед собой. Посмотри на морщинки в уголках его глаз.
— Ну и что же в этом такого?
— Он косится. У него что, изъяны зрения?
— Да нет.
— Тогда почему он косится?
— Чтобы лучше зернышко изучить.
— Изучить? Он учил совсем другому пути. И однако же он все-таки изучает. Он вовсе не медитирует, пытаясь обрести в глубине предмета освобождение от субъекта. Отнюдь.
— Чем же он тогда занят?
— Обратным.
— Обратным?
— Он изучает объект, наблюдая его пути, пытаясь связать тем самым самого себя. Внутри предметов он ищет оправдание своего существования. Еще раз пытается он закутаться в ткань Майи, мировой иллюзии.
— Я уверена, что ты прав, — перебила Ратри. — Как же нам помочь ему в этой попытке?
— Я не уверен, миссис…
Но Яма кивнул, и в солнечном луче, падавшем через узкий портик, блеснули его темные волосы.
— Ты сумел ухватить как раз то, чего я не заметил, — признался он. — Он еще не вполне вернулся, хотя и облачен в тело, передвигается пешком и говорит как мы. Но мысли его все еще вне пределов нашего разумения.
— Что же делать? — повторила Ратри.
— Берите его с собой в долгие сельские прогулки, — сказал Яма. — Потчуйте деликатесами. Ублажайте его душу стихами и пением. Найдите ему что-нибудь покрепче для питья — здесь, в монастыре, нет ничего подходящего. Разоденьте его в светлые шелка. Добудьте ему куртизанку, а лучше — трех. Окуните его заново в жизнь. Только так можно будет освободить его от оков Божественности. Как же я не заметил этого раньше.
— Ничего удивительного, — сказал Так. Огонь вспыхнул в глубине глаз Ямы, и черен был этот огонь; потом он улыбнулся.
— Мне воздается сполна, малыш, — признался он, — за все те комментарии, которые я, может быть и неосознанно, отпустил в адрес твоих волосатых ушей. Я приношу тебе, о обезьяна, свои извинения. Ты и в самом деле человек — умный и наблюдательный.
Так поклонился ему. Ратри хихикнула.
— Скажи нам, умница Так, — быть может, мы слишком долго были богами и утратили должный угол зрения, — как нам лучше взяться за дело, чтобы поскорее очеловечить его и добиться наших целей.
Так поклонился ему, потом Ратри.
— Как ты и предложил, Яма, — подтвердил он. — Сегодня, миссис, возьми его на прогулку к подножию гор. Завтра Владыка Яма отведет его к самой кромке леса. На следующий день я свожу его туда, где царят деревья и травы, цветы и лианы. А там поглядим. Поглядим.
— Быть посему, — сказал Яма, и так оно и было.

В следующие несколько недель отношение Сэма к этим прогулкам менялось: сначала это было лишь едва заметное предвкушение, затем — сдерживаемый энтузиазм и, наконец, горячее рвение. Все продолжительнее и продолжительнее становились его одинокие прогулки, сначала он уходил на несколько часов только утром, затем — утром и вечером. Потом он стал пропадать где-то целыми днями, подчас — сутками.
К концу третьей недели Яма и Ратри беседовали на террасе в ранний утренний час.
— Мне это не нравится, — начал Яма. — Мы не можем принуждать его, навязывая ему насильно нашу компанию сейчас, когда он этого не желает. Но там, на воле, опасно, особенно для вновь рожденного, такого, как он. Хотел бы я знать, как он проводит там время.
— Что бы он ни делал, все пойдет ему на пользу, — возразила, взмахнув полной рукой, Ратри и положила в рот пастилку. — Он уже не производит впечатления не от мира сего. Он больше разговаривает и даже жестикулирует. Пьет вино, когда мы его угощаем. К нему возвращается аппетит.
— Однако, если ему повстречается агент Тримурти, он может навсегда погибнуть.
Ратри задумчиво жевала.
— Маловероятно, чтобы в эти дни по округе бродил кто-то из них, — заявила она. — Животные видят в нем ребенка и не причинят ему вреда. Люди увидят святого отшельника. Демоны издавна боятся его и, стало быть, уважают.
Но Яма покачал головой.
— Все не так просто, леди. Хоть я и разобрал большую часть своих механизмов и спрятал их в сотне лиг отсюда, такая концентрированная переброска энергии, к которой мне пришлось прибегнуть, не может остаться незамеченной. Рано или поздно сюда явятся посетители. Я использовал экранирующие ширмы и сбивающие устройства, но в некоторых проекциях вся эта область должна выглядеть так, словно по карте прошлось Всеприсущее Пламя. Скоро надо будет сниматься с места. Лучше бы подождать, пока наш питомец полностью не выправится, но…
— А какие-нибудь естественные причины не могут вызвать те же энергетические эффекты, что и твои машины?
— Могут, и произойти это может как раз поблизости; именно поэтому я и выбрал это место в качестве нашей базы — будем надеяться, что это сойдет нам с рук. Но я все же сомневаюсь в этом. Пока мои шпионы не заметили по соседству никакой необычной активности. Но в день его возвращения кто-то видел, как промчалась на гребне бури громовая колесница, выслеживая что-то то ли в небесах, то ли под ними. Случилось это далеко отсюда, но я не верю, что не было тут никакой связи.
— И тем не менее, она не вернулась.
— Мы, по крайней мере, об этом не знаем. Но я боюсь…
— Тогда надо уходить немедленно. Я слишком уважаю твои предчувствия. Ты могущественней любого из Павших. Мне, например, очень трудно даже просто удержать приятный внешний облик более, чем на несколько минут…
— Силы, которыми я обладаю, — сказал Яма, подливая ей чая, — уцелели, поскольку они иной природы, чем твои.
И он улыбнулся, обнажив ровный ряд зубов. Улыбка прошлась по его лицу, от шрама на левой щеке до уголков глаз. Чтобы поставить на этом точку, он сморгнул и продолжал:
— Большая часть моей силы имеет форму знания, и даже Властителям Кармы не под силу отобрать его у меня. Почти у всех богов мощь их проявляется посредством специфической физиологии, которую они при воплощении в новое тело частично теряют. В процессе припоминания разум постепенно изменяет в той или иной степени любое тело, порождая новый гомеостаз и обеспечивая неспешный возврат былого могущества. Ну а моя сила возвращается быстро, и она почти полностью со мной. Но даже если бы это было и не так, я все равно мог бы использовать в качестве оружия свои знания — это тоже сила.
Ратри отхлебнула чая.
— Мне нет дела до ее источников, но если твоя сила велит сниматься с места, надо ее слушаться. Когда отправляемся?
Яма вытащил кисет и свернул под разговоры сигарету. Его темные, гибкие пальцы, как заметила Ратри, всегда двигались с грацией пальцев играющего музыканта.
— Я бы сказал, что не стоит задерживаться здесь больше, чем на неделю, от силы дней на десять. А потом придется разлучить его с этим столь милым его сердцу захолустьем.
Она кивнула
— И куда тогда?
— Может, в какое-нибудь заштатное южное королевство, где мы могли бы странствовать безбоязненно.
Он зажег сигарету, затянулся.
— У меня есть идея получше, — сказала она. — Ты не знаешь, но в качестве некой смертной я — хозяйка Дворца Камы в Хайпуре.
— Блудотория, мадам?
Она нахмурилась.
— Так его прозвали пошляки, и не смей тут же называть меня «мадам», это отдает старинной насмешкой. Это место отдохновения, удовольствий, святости, а для меня и весьма доходное. И оно, я уверена, послужит прекрасным укрытием; пока наш подопечный полностью не оправится, мы сможем спокойно разрабатывать там наши планы.
Яма хлопнул себя по бедру.
— Ай-ай-ай! И кому вздумается разыскивать Будду в лупанарии? Отлично! Превосходно! Тогда — в Хайпур, дорогая богиня, в Хайпур, во Дворец Любви!
Она гневно выпрямилась и притопнула сандалией о каменные плиты пола.
— Я не позволю тебе в подобном тоне отзываться о моем учреждении!
Он потупил глаза и с трудом согнал со своего лица улыбку. Затем встал и поклонился.
— Приношу свои извинения, милая. Ратри, но меня осенило столь внезапно…
Он замолчал и посмотрел в сторону, через секунду на нее взглянула уже сама уравновешенность и благопристойность. Он продолжал как ни в чем не бывало:
— …что я был захвачен врасплох кажущейся неуместностью подобной идеи. Теперь же я вижу всю ее мудрость. Это самое совершенное прикрытие, и оно же снабдит вас обоих средствами и, что еще важнее, станет источником частной информации из кругов торговцев, воинов и священнослужителей. Подобные учреждения составляют совершенно необходимую часть общества. Ну а тебе твое дает положение и голос в гражданских делах. Бог — одна из древнейших профессий в мире. И вполне естественно, что мы, павшие, обретаем прибежище под сенью другой не менее почтенной традиции. Я приветствую твою идею и благодарю тебя за мудрость и предвидение. И уж конечно не буду порочить мероприятие благодетеля и сообщника. На самом деле я с нетерпением ожидаю этого визита.
Она улыбнулась и уселась обратно.
— Я принимаю твои елейные извинения, сын змеи. Что бы ты ни сделал, невозможно на тебя сердиться. Налей-ка мне еще чаю, будь любезен.
Они расслабились, Ратри смаковала чай, Яма курил. Вдали грозовой фронт растянулся мрачным занавесом поперек всего окоема. Солнце, однако, еще сияло над ними; время от времени на террасу проникал холодный ветерок.
— Ты видел кольцо, железное кольцо, которое он носит? — спросила Ратри, положив в рот еще одну пастилку.
— Да.
— Не знаешь, где он его раздобыл?
— Нет.
— И я. Но чувствую, что надо это разузнать.
— А!
— Как бы это проделать?
— Я подрядил Така, ему в лесу вольготнее, чем нам. Как раз сейчас он его и выслеживает.
Ратри кивнула.
— Правильно, — сказала она.
— Я слышал, — сменил тему Яма, — что боги все еще по случаю посещают самые приметные дворцы Камы, обычно скрывая свой облик, но иногда и во всей мощи. Правда ли это?
— Да. Всего год тому назад в Хайпур явился Бог Индра. Три года назад нанес визит поддельный Кришна. Изо всей Небесной братии именно Кришна Неутомимый вызывает у обслуживающего персонала наибольший ужас. Беспорядки растянулись на целый месяц, он сокрушил уйму мебели, лекари трудились не покладая рук. А опустошение, которое он учинил в винных погребах и кладовых! Но однажды ночью он заиграл на своей свирели — а услышав ее, ну как не простишь старому Кришне все что угодно. Но той ночью мы не услышали истинной магии, ибо есть лишь один истинный Кришна — темный и волосатый, с налитыми кровью пылающими глазами. Этот же, все разгромив, танцевал на столах; что до музыки, то она оставляла желать лучшего.
— Заплатил ли он за причиненный урон чем-либо, кроме песен?
Она рассмеялась.
— Ладно-ладно, Яма. Не будем задавать друг другу риторические вопросы.
Он пыхнул дымом.
— Сурья, солнце, уже почти окружен, — сказала Ратри, выглянув из-под навеса, — и Индра убивает дракона. Вот-вот хлынет ливень.
Монастырь покрыла серая пелена. Ветер усиливался, и по стенам заплясали капли дождя. Как расшитый бисером полог, дождь прикрыл открытую сторону террасы.
Яма подлил чаю. Ратри взяла очередную пастилку.

Так пробирался по лесу. Он перепрыгивал с дерева на дерево, с ветки на ветку, не теряя из виду петлявшую внизу тропинку. Мех его намок, ибо листья обрушивали на него по ходу дела микроливень росинок. За спиной у него клубились тучи, но утреннее солнце еще сияло на востоке, и в его красно-золотистых лучах лес превращался в феерию красок. Вокруг, в сплетении ветвей, лиан, листьев, травы, стеной поднимавшихся по обе стороны тропинки, распевали птицы, и их пение сливалось в единый хор. Листву пошевеливал ветерок. Тропинка внизу вдруг резко свернула в сторону и, вынырнув на поляну, на ней потерялась. Так соскочил на землю и продолжил свой путь пешком, пока тропинка вновь не юркнула в лес и он не смог опять вернуться на деревья. Теперь, как он отметил, его вожатая, постепенно меняя свое направление, вилась более или менее параллельно горному хребту. Вдалеке заворчал гром, и чуть погодя Так ощутил новое, холодное дуновение ветра. Раскачавшись на ветке, как на трамплине, он перелетел на соседнее дерево — прямо сквозь усеянную сверкающими каплями росы паутину, вспугнутые им птицы отхлынули вопящей волной ярчайшего оперения. Тропинка по-прежнему льнула к горам и обернулась уже в обратном направлении. Время от времени она натыкалась на другие, крепко утоптанные, желтые тропинки, пересекала их, расходилась, подчас разветвлялась, и Таку приходилось спускаться с деревьев на землю и изучать отметины на ее поверхности. Да, Сэм свернул здесь; Сэм остановился попить у этого родника — вот здесь, где оранжевые грибы вымахали выше человеческого роста и готовы были укрыть от дождя целую компанию; Сэм подобрал на дороге вон ту ветку; здесь он остановился застегнуть сандалию; здесь он прислонился к дереву, в котором явно обитала дриада…
Так прикинул, что отстает от своей добычи примерно на полчаса, — вполне достаточно времени, чтобы добраться туда, куда хочешь, и заняться, чем только душа ни пожелает. Отблески зарниц сверкнули над вздымавшимися теперь уже прямо у него над головой горами. Опять заворчал гром. Тропинка прильнула к самому подножию гор, лес поредел, и Таку приходилось вприпрыжку скакать среди высокой травы. Потом тропа начала упорно карабкаться в гору, с обеих сторон от нее появились все более и более величественные нагромождения голых камней и скал. Но Сэм здесь прошел, и Так, стало быть, пройдет тоже.
Далеко над головой переливающийся цветочной пыльцой Мост Богов исчезал под неуклонно накатывавшимся с востока валом туч. Сверкали молнии, и, теперь уже ни секунды не раздумывая, за ними грохотал гром. Здесь, на открытом месте, ветер набрал силу, трава пригибалась под его напором, резко похолодало.
На Така упали первые капли дождя, и он юркнул под укрытие каменного гребня, который следовал вдоль тропы как неширокая преграда, чуть, наудачу, наклоненная против дождя. Так продолжил свой путь у самого его основания, а хляби небесные разверзлись, мир обесцветился, с неба исчез последний голубой лоскуток.
Море бушующего света разверзлось вдруг над головой и трижды пролилось потоками, которые безумным крещендо устремились вниз, чтобы разбрызнуться о каменный клык, криво чернеющий под ветром в четверти мили далее, вверх по склону.
Когда Так опять начал различать предметы вокруг себя, он увидел нечто непонятное. Словно каждая из обрушившихся на склон молний оставила какую-то свою часть стоять, покачиваясь в сером воздухе, подрагивая от пульсации пламени, которому, казалось, не было дела до беспрестанно утюжившей склон влаги.
Потом Так услышал смех — или же это был лишь отголосок последнего раската грома?
Нет, это был смешок — исполинский, сверхчеловеческий!
А чуть позже разнесся яростный вопль. Потом новая вспышка, еще раз загрохотало.
Еще одна огненная воронка раскачивалась позади каменного клыка.
Минут пять Так отлеживался. Затем все повторилось — вопль, за ним три ослепительные вспышки и грохот.
Теперь там уже было семь огненных столпов.
Посмеет ли он приблизиться, подобраться к этим штуковинам, скрываясь по другую сторону от каменного клыка?
А если посмеет и сумеет, и если, как он чувствовал, тут был замешан Сэм, что он сможет поделать, если даже и самому Просветленному не под силу контролировать ситуацию?
Ответа он не знал, но обнаружил, что движется вперед, распластавшись в сырой траве, забирая все время влево.
Когда он был уже на полпути, это случилось опять, и десять башен громоздилось там теперь; красные, золотые, желтые, они отклонялись и возвращались, отклонялись и возвращались, словно их основания пустили в скалы корни.
Он скорчился там, промокший и дрожащий, пытаясь понять, достанет ли ему смелости, и убедился, что ее у него совсем немного. И тем не менее, он пополз дальше, пока не сумел добраться до странного этого места и заползти за клык.
Там можно было наконец выпрямиться, ибо вокруг высилось много большущих каменных глыб и валунов. Укрываясь за ними от возможного взгляда снизу, он осторожно продвинулся вперед, не отрывая взгляда от клыка.
Там виднелось дупло. У самого его основания имелась сухая, неглубокая пещерка, а внутри нее были различимы две коленопреклоненные фигуры. Отшельники, погруженные в молитву? Неужели?
И тут оно случилось. Самая ужасная вспышка, какую он только когда-либо видывал, обрушилась на скалу — не мгновенно, не на один только миг. Словно огнеязыкий зверь лизал урча камень, вылизывал его быть может целых полминуты.
Когда Так открыл глаза, он насчитал двадцать пылающих башен.
Один из святых наклонился вперед и сделал какой-то жест. Другой рассмеялся. До расщелины, где лежал Так, донеслись звуки и слова:
— Очи змеи! Теперь я!
— Сколько теперь? — спросил второй, и Так узнал голос Махатмы Сэма.
— Вдвое — или ничего! — прорычал тот и наклонился вперед, затем откинулся назад и сделал тот же жест, что и Сэм чуть ранее.
— Нина из Шринагина! — пропел он и наклонился, повторяя тот же жест.
— Святые семь, — мягко произнес Сэм. Второй взвыл.
Так зажмурился и заткнул уши, предчувствуя, что последует за этим воплем.
И он не ошибся.
Когда ослепительное пламя и оглушительный грохот миновали, он осторожно глянул вниз на феерически освещенную сцену. Считать он не стал. Похоже, что штук сорок огневых единиц маячило теперь там, отбрасывая вокруг жуткие отсветы; их число удвоилось.
Ритуал возобновился. На левой руке Будды сверкало — своим собственным, бледным, чуть зеленоватым светом — железное кольцо.
И опять он услышал слова «Вдвое — или ничего» и опять в ответ раздалось «Святые семь».
На сей раз он решил, что скала расколется под ним. На сей раз он подумал, что пламя выжжет ему ретину сквозь плотно сомкнутые веки. Но он ошибся.
Когда он открыл глаза, взгляду его предстала уже целая армия колеблющихся перунов. Их сияние врезалось ему прямо в мозг, и он, поспешно прикрыв глаза рукой, опустил взгляд.
— Ну, Ралтарики? — спросил Сэм, и светлый изумрудный луч играл на его левой руке.
— Еще раз, Сиддхартха. Вдвое или ничего.
На миг завеса дождя разорвалась, и в ослепительном сиянии огненных призраков Так увидел, что плечи того, кого звали Ралтарики, венчала голова буйвола, и успел заметить у него вторую пару рук.
Так поежился.
Зажмурился, заткнул уши, стиснул зубы и стал ждать.
Ждать пришлось не долго. Кругом грохотало, сверкало, длилось и длилось, пока Так не потерял, наконец, сознание.

Когда он пришел в себя, все кругом было серо, между ним и скалистым щитом оставался только присмиревший, спокойно моросящий дождь. У подножия скалы виднелась только одна фигура, и у нее не было видно ни рогов, ни лишних рук.
Так не двигался. Он ждал.

— Это, — сказал Яма, протягивая ему аэрозоль, — репеллент, он отпугивает демонов. В будущем, когда ты надумаешь забраться подальше от монастыря, обязательно пользуйся им. Я считал, что в округе нет ракшасов, а не то я дал бы его тебе раньше.
Так взял сосуд и положил его перед собой на стол.
Они сидели за легкой трапезой в покоях Ямы, Бог смерти откинулся назад в своем кресле со стаканом вина — вина для Будды — в левой руке и полупустым графином в правой.
— Значит тот, кого зовут Ралтарики, и в самом деле демон? — спросил Так.
— И да, и нет, — отвечал Яма. — Если под «демоном» ты понимаешь злобное, сверхъестественное существо, обладающее огромной силой, ограниченным сроком жизни и способностью временно принимать практически любую форму, тогда ответ будет «нет». Это — общепринятое определение, но в одном пункте оно действительности не соответствует.
— Да? И в каком же это?
— Это не сверхъестественное существо.
— Но все остальное…
— Справедливо.
— Тогда я не вижу никакой разницы, сверхъестественное оно или нет, коли оно злобно, обладает огромной силой и сроком жизни, да и к тому же может менять по собственной воле свой внешний вид.
— Да нет, в этом, видишь ли, кроется большая разница. Разница между непознанным и непознаваемым, между наукой и фантазией — это вопрос самой сути. Четыре полюса компаса — это логика, знание, мудрость и непознанное, оно же неведомое. И некоторые склоняются в этом последнем направлении. Другие же наступают на него. Склониться перед одним — потерять из виду три остальных. Я могу подчиниться непознанному, но непознаваемому — никогда. Человек, склоняющийся в этом последнем направлении, — либо святой, либо дурак. Мне не нужен ни тот, ни другой.
Так пожал плечами и отхлебнул вина.
— Ну а демоны?..
— Познаваемы. Я много лет экспериментировал с ними, и, если ты помнишь, я был одним из четверых, спустившихся в Адский Колодезь, когда Тарака скрылся от Владыки Агни в Паламайдзу. Разве ты не Так от Архивов?
— Я был им.
— Ведь ты же читал тогда записи о первых контактах с ракшасами?
— Я читал о днях обуздания…
— Тогда ты знаешь, что они — исконные обитатели этого мира, что они были здесь еще до появления человека с исчезнувшей Симлы.
— Да.
— Они — порождение скорее энергии, чем материи. Их собственные легенды повествуют, что когда-то у них были тела и жили они в городах. Однако в поисках личного бессмертия вступили они на другой путь, нежели человек. Им удалось отыскать способы увековечивать себя в виде стабильных энергетических полей. И покинули они свои тела, чтобы вечно жить в виде силовых вихрей. Но чистым интеллектом при этом не стали. По-прежнему влачат они на себе всю полноту собственных «я» и, рожденные материей, навсегда подвержены всепожирающей страсти к плоти. Хотя они и способны временно принимать плотское обличье, не могут они вернуть его себе без посторонней помощи. Веками бесцельно блуждали они по всему миру. Потом пришествие Человека нарушило их покой. Чтобы преследовать пришельца, облеклись они в формы его кошмаров. Вот почему нужно было их победить, обуздать и сковать в безднах под Ратнагари. Мы не могли уничтожить их всех. Мы не могли допустить, чтобы продолжали они свои попытки овладеть инкарнационными машинами и людскими телами. Вот почему были они загнаны в ловушку, вот почему заключены в огромные магнитные бутылки.
— Ну а Сэм освободил многих, чтобы они исполняли его волю, — перебил Так.
— Ну да. Он заключил и поддерживал кошмарный пакт, по которому кое-кто из них еще может обитать в этом мире. Среди всех людей они уважают, может быть, лишь одного Сиддхартху. Но есть у них и один общий со всеми людьми порок.
— Какой же?
— Они страстно любят азартные игры… Они готовы играть на что угодно, и игорные долги — единственный для них вопрос чести. Так и должно быть, иначе они не доверяли бы другим игрокам — и лишились бы тем самым своего, быть может, единственного удовольствия. Поскольку огромна была их сила, даже принцы готовы были на игру с ними — в надежде выиграть их услуги. Так были потеряны целые королевства.
— Если ты считаешь, — сказал Так, — что Сэм играл с Ралтарики в одну из древних игр, какими же могли быть ставки?
Яма допил вино, налил еще.
— Сэм глупец. Нет, не то… Он игрок. Это совсем другое. Ракшасы контролируют множество низших энергетических существ. Сэм посредством того кольца, что он нынче носит, управляет теперь целой армией огненных элементалей, выигранных им у Ралтарики. Это смертельно опасные, неразумные создания — и в каждом сила разряда молнии.
Так допил свое вино.
— Но какую ставку мог сделать в этой игре Сэм?
Яма вздохнул.
— Все мои труды, все наши усилия более чем за полвека.
— Ты имеешь в виду — свое тело?
Яма кивнул.
— Человеческое тело — высший стимул, самая заманчивая приманка, какую только можно предложить демону.
— Зачем же Сэму так рисковать?
Яма уставился невидящим взглядом на Така.
— Вероятно, это — единственный для него способ пробудить свою волю к жизни, опять взвалить на себя свой долг, — поставив самого себя на край пропасти, рискуя самим своим существованием при каждом броске кости.
Так подлил себе вина и тут же выпил его.
— Для меня вот это и есть непознаваемое, — сказал он.
Но Яма покачал головой.
— Только непознанное, — поправил он. — Сэм отнюдь не святой и уж конечно же не дурак.
— Хотя почти, — решил Яма и под вечер опрыскал демоническим репеллентом весь монастырь.

На следующий день явился поутру к монастырю маленький человек и уселся перед главным входом, поставив чашу для подаяния у самых своих ног. Одет он был просто, в потертую хламиду из грубой, темной материи, доходившую ему до колен. Левый его глаз прикрывала черная повязка. Длинными темными прядями свисали с черепа остатки волос. Острый нос, маленький подбородок и высоко поставленные плоские уши придавали его лицу сходство с лисьей мордой. Единственный его зеленый глаз, казалось, никогда не моргал, лицо туго обтягивала обветренная кожа.
Просидел он так минут двадцать, пока его не заметил один из послушников Сэма и не сообщил об этом кому-то из темнорясых монахов ордена Ратри. Монах, в свою очередь, разыскал одного из жрецов и передал информацию ему. Жрец, желая произвести на богиню впечатление добродетелями ее последователей, немедленно послал за нищим, накормил его, выдал ему новую одежду и предоставил келью для отдыха, чтобы тот мог оставаться в монастыре, сколько пожелает.
Пищу нищий принял с достоинством брамина, но не стал есть ничего, кроме хлеба и фруктов. Он принял также и темное одеяние ордена Ратри, сбросив свою прокопченную блузу. Затем он осмотрел келью и новый тюфяк, положенный там для него.
— Благодарю тебя, достойный жрец, — произнес он глубоким и гулким голосом, неведомо как умещавшимся в его хрупком теле. — Благодарю тебя и молю, чтобы твоя богиня обратила на тебя свою улыбку за доброту и любезность, явленные от ее имени.
На это улыбнулся и сам жрец, все еще в надежде, что как раз сейчас Ратри пройдет через зал и оценит доброту и любезность, явленные им от ее имени. Но она не прошла. На самом деле мало кому из ее ордена удавалось увидеть ее, даже по ночам, когда она преисполнялась силы и проходила среди них: ведь только шафраннорясые ожидали пробуждения Сэма и доподлинно знали, кто он такой. Обычно она проходила по монастырю, пока ее послушники были погружены в молитву, или же уже после того, как они расходились по своим кельям. Днем она обычно спала; видели они ее всегда с прикрытым лицом и закутанной в просторную рясу; пожелания свои и приказы она передавала через Гандхиджи, главу ордена, ему в этом цикле уже исполнилось девяносто три года, и был он почти слеп.
Ее монахи, как и монахи в шафрановых рясах, любопытствовали о ее внешности и стремились добиться от нее благосклонности. Считалось, что благословение богини обеспечит следующую инкарнацию в брамина. Не стремился к этому один Гандхиджи, ибо принял он путь подлинной смерти.
Так как она не появилась в зале, жрец продолжил беседу.
— Меня зовут Баларма, — заявил он. — Могу ли я узнать твое имя, достопочтенный господин, и, может быть, твою цель?
— Меня зовут Арам, — сказал нищий, — и я принял обет десятилетней нищеты и семилетнего молчания. К счастью, семь лет уже минуло, и я могу сейчас поблагодарить своих благодетелей и ответить на их расспросы. Я направляюсь в горы, чтобы разыскать там подходящую пещеру, в которой мог бы предаться медитациям и молитве. Я, пожалуй, воспользовался бы на несколько дней вашим гостеприимством, перед тем как возобновить свое путешествие.
— В самом деле, — сказал Баларма, — нам будет оказана честь, если святой подвижник сочтет подобающим почтить наш монастырь своим присутствием. Желанным гостем ты будешь для нас. Если тебе понадобится что-либо для твоего долгого пути и мы будем способны тебе в этом помочь, прошу, скажи нам об этом.
Арам уставился на него своим немигающим зеленым глазом и промолвил:
— Монах, который первым меня приметил, носил не темную рясу вашего ордена, — и он дотронулся до темного одеяния. — Мне показалось, что мой несчастный глаз уловил какой-то другой цвет.
— Да, — ответствовал Баларма, — ибо послушники Будды обрели у нас приют — недолго отдыхая здесь, в нашем монастыре.
— Это воистину интересно, — кивнул Арам, — ибо хотелось бы мне поговорить с ними и узнать при случае побольше об их Пути.
— Коли ты останешься на время здесь, тебе предоставится много таких возможностей.
— Тогда я так и поступлю. А долго ли будут они здесь?
— Сие мне неведомо.
Арам кивнул.
— Когда смогу я поговорить с ними?
— Сегодня вечером, в тот час, когда все монахи собираются вместе и беседуют на любые темы, — все, кроме принявших обет безмолвия.
— Ну а до тех пор я посвящу свое время молитве, — сказал Арам. — Благодарю тебя.
Каждый слегка поклонился, и Арам вошел в свою келью.

В тот вечер Арам был среди монахов в час общения. В это время члены обоих орденов встречались друг с другом и пускались в богоугодные беседы. Сэм там не присутствовал, не было и Така, ну а Яма и вовсе здесь не появлялся.
Арам уселся за длинный стол в рефектории напротив нескольких буддистских монахов. Некоторое время он поговорил с ними, обсуждая доктрину и практику, касту и вероучение, погоду и текущие дела.
— Кажется странным, — сказал он чуть погодя, — что ваш орден проник так далеко на юг и на запад.
— Мы — странствующий орден, — откликнулся монах, к которому он обратился. — Мы следуем ветру. Мы следуем своему сердцу.
— В земли, где проржавела почва, в сезон гроз? Может, где-то здесь имело место какое-то откровение, которое могло бы расширить мои представления о мире, узнай я о нем?
— Все мироздание — сплошное откровение, — сказал монах. — Все меняется — и в то же время остается. День следует за ночью… каждый день — иной, но все же — это день. Почти все в мире — иллюзия, однако формы этой иллюзии следуют образцам, составляющим часть божественной реальности.
— Да-да, — вмешался Арам. — В путях иллюзии и реальности я многоопытен, но спрашивал-то я о том, не появлялось ли в округе новых учителей, не возвращался ли кто из старых или, быть может, имела место божественная манифестация, которая могла бы помочь пробуждению моей души.
С этими словами нищий смахнул со стола красного, размером с ноготь большого пальца жука, который ползал рядом с ним, и занес над ним сандалию, чтобы его раздавить.
— Молю, брат, не причиняй ему вреда, — вмешался монах.
— Но их всюду множество, а Властелины Кармы утверждают, что, во-первых, человек не может вернуться в мир насекомым, а во-вторых, убийство насекомого не отягчает личной кармы.
— Тем не менее, — объяснил монах, — поскольку вся жизнь едина, в этом монастыре принято следовать доктрине ахимсы и воздерживаться от прерывания любого ее проявления.
— Но ведь, — возразил Арам, — Патанджали утверждает, что правит намерение, а не деяние. Следовательно, если я убил скорее с любовью, чем с ненавистью, то я словно бы и не убивал. Признаю, что в данном случае все не так и, без сомнения, налицо злой умысел; стало быть, груз вины падет на меня, убью я или нет, — из-за наличия намерения. Итак, я мог бы раздавить его и не стать ничуть хуже — в соответствии с принципом ахимсы. Но поскольку я здесь гость, я конечно же уважу местные обычаи и не совершу подобного поступка.
И он отодвинул от жука свою ногу: тот не сдвинулся с места, лишь чуть пошевеливая красными своими усиками.
— Воистину, вот настоящий ученый, — сказал монах ордена Ратри.
Арам улыбнулся.
— Благодарю тебя, но ты неправ, — заявил он. — Я лишь смиренный искатель истины, и при случае мне, бывало, выпадала удача прислушиваться к умным речам. Если бы мне везло так и в дальнейшем! Если бы неподалеку оказался какой-нибудь замечательный учитель или ученый, по раскаленным углям пошел бы я к нему, чтобы сесть у его ног и выслушать его слова или последовать его примеру. Если…
И он вдруг прервался, ибо все вокруг уставились на дверь у него за спиной. Не оглядываясь, он молниеносно раздавил жука, что замер около его руки. Две крохотные проволочки проткнули сломанный хитин его спинки, наружу проступила грань крошечного кристаллика.
Тогда Арам обернулся, и его зеленый глаз, скользнув вдоль рядов сидевших между ним и дверью монахов, уставился прямо на Яму; тот был облачен во все алое — галифе, сапоги, рубаха, кушак, плащ и перчатки; голову венчал кроваво-красный тюрбан.
— «Если»? — сказал Яма. — Ты сказал «если»? Если бы какому-либо мудрецу или же божественной аватаре случилось оказаться поблизости, ты бы хотел с ним познакомиться? Так ли ты сказал, чужак?
Нищий поднялся из-за стола и поклонился.
— Я — Арам, — заявил он, — странник и спутник — каждому, кто ищет просветления.
Яма не поклонился в ответ.
— Зачем же ты перевернул собственное имя, Владыка Иллюзий, когда лучше любого герольда оповещают о тебе твои слова и деяния?
Нищий пожал плечами.
— Я не понимаю, о чем ты говоришь.
Но губы его опять искривила усмешка.
— Я тот, кто домогается Пути и Права, — добавил он.
— Мне в это трудно поверить, ведь на моей памяти ты предаешь уже тысячи лет.
— Ты говоришь об отпущенных богам сроках.
— Увы, ты прав. Ты грубо ошибся, Мара.
— В чем же?
— Тебе кажется, что дозволено будет тебе уйти отсюда живым.
— Ну конечно, я предвижу, что так оно и будет.
— Не учитывая многочисленные несчастные случаи, которые могут обрушиться в этом диком краю на одинокого путника.
— Уже много лет путешествую я в одиночку. И несчастные случаи всегда были уделом других.
— Ты, наверное, считаешь, что даже если тело твое будет здесь уничтожено, твой атман перенесется прочь, в где-то заранее заготовленное другое тело. Уверен, кто-нибудь уже разобрался в моих заметках, и этот фокус стал для вас возможным.
Брови нищего чуть нахмурились и сдвинулись на долю дюйма теснее и ниже.
— Тебе невдомек, что сокрытые в этом здании силы делают такой перенос невозможным.
Нищий вышел на середину комнаты.
— Яма, — воззвал он, — ты безумец, коли собираешься сравнивать свои ничтожные после падения силы с мощью Сновидца.
— Может и так, Повелитель Мара, — ответил Яма, — но слишком уж долго я дожидался этой возможности, чтобы откладывать ее на потом. Помнишь мое обещание в Дезирате? Если ты хочешь продлить цепь своих перерождений, у тебя нет другого выхода, тебе придется пройти через эту, единственную здесь дверь, которую я преграждаю. Ничто за пределами этой комнаты не в силах тебе ныне помочь.
И тогда Мара поднял вверх руки, и родилось пламя.
Все пылало. Языки пламени жадно лизали каменные стены, деревянные столы, рясы монахов. Волны дыма пробегали по комнате. Яма стоял в центре пожарища и не шевелился.
— Неужели ты не способен на большее? — спросил он. — Твое пламя повсюду, но ничто не сгорает.
Мара хлопнул в ладоши, и пламя исчезло.
Вместо него возник гигантский коброид. Его голова раскачивалась вдвое выше самого рослого из монахов, серебристый капюшон раздувался; изогнувшись в виде огромного S, он готовился к смертельному выпаду.
Яма не обратил на него никакого внимания, его сумрачный взгляд, зондируя, словно жало ядовитого насекомого, буравил единственный глаз Мары.
Коброид поблек и рассеялся, так и не завершив своего броска. Яма шагнул вперед.
Мара отступил на шаг.
Они замерли так, и сердца их бились — раз, другой, третий, — прежде чем Яма сделал еще два шага вперед, и Мара опять отступил. На лбу у обоих сверкали капельки пота.
Нищий явно подрос, волосы его стали заметно гуще; тело окрепло, а плечи раздались вширь. Движения его обрели некую грацию, которой ранее конечно же не было и в помине.
Он отступил еще на шаг.
— Да, Мара, перед тобой бог смерти, — процедил Яма сквозь крепко сжатые зубы. — Павший я или нет, в глазах моих — реальная смерть. И тебе придется встретить мой взгляд. За спиной у тебя стена, и дальше пятиться будет некуда. Смотри, силы уже начинают покидать твои члены. Холодеют твои руки и ноги.
Зарычав, Мара оскалился. Загривок его толщиной поспорил бы с бычьим. Бицепсы напоминали бедра взрослого мужчины. Грудь — как наполненная силой бочка, ноги попирали пол, словно стволы платанов в лесу.
— Холодеют? — переспросил он, вытягивая вперед руки. — Этими руками, Яма, я могу переломить пополам гиганта. Ты же всего-навсего изношенный бог падали, не так ли? Твой сердитый взгляд исподлобья способен исторгнуть душу у старца или калеки. Ты можешь заморозить глазами бессловесных животных или людишек низших каст. Я настолько же выше тебя, насколько звезды в небе выше океанских бездн.
Руки Ямы в алых перчатках, словно две кобры, обрушились ему на шею.
— Так отведай же той силы, над которой ты насмехаешься, Сновидец. С виду ты переполнен силой. Так используй же ее! Победи меня не словами!
Руки Ямы начали сжиматься у него на горле, и лицо Мары, его щеки и лоб зацвели алыми пятнами. Глаз, казалось, вот-вот выкатится из своей орбиты, его зеленый лучик судорожно обшаривал окоем в поисках спасения.
Мара упал на колени.
— Остановись, Бог Яма! — с трудом выдохнул он. — Не убьешь же ты себя?
Он менялся. Черты его лица заколебались и потекли, будто он лежал под покровом бегущих вод.
Яма посмотрел вниз на свое собственное лицо и увидел, как его руки вцепились ему в запястья.
— Вместе с тем, как покидает тебя жизнь, Мара, растет твое отчаяние. Не настолько уж Яма ребенок, чтобы побояться разбить зеркало, которым ты стал. Пробуй, что у тебя там еще осталось, или умри как человек, все равно именно это и ждет тебя в конце.
Но еще раз заструилась над Марой вода, и еще раз изменился он.
И на сей раз заколебался Яма, прервался вдруг его напор.
По его алым перчаткам разметались ее бронзовые кудри. Бледно-серые глаза жалобно молили его. На шее у нее висело ожерелье из выточенных из слоновой кости черепов, своей мертвенной бледностью они почти не отличались от ее плоти. Сари ее было цвета крови. Руки почти ласкали его запястья.
— Богиня! — шепнул он.
— Ты же не убьешь Кали?.. Дургу?.. — едва выдавила она в удушьи.
— Опять не то, Мара, — прошептал он. — Разве ты не знал, что каждый убивает то, что любил? — И руки его сомкнулись, и раздался хруст ломаемых костей.
— Десятикратно будешь ты осужден, — сказал Яма, зажмурив глаза. — Не будет тебе возрождения.
И он разжал руки.
Высокий, благородного сложения человек распростерся на полу у его ног, склонив голову на правое плечо.
Глаз его навсегда сомкнулся.
Яма перевернул ногой лежащее тело.
— Возведите погребальный костер, — сказал он монахам, не поворачиваясь к ним, — и сожгите тело. Не опускайте ни одного ритуала. Сегодня умер один из величайших.
И тогда отвел он глаза от деяния рук своих, резко повернулся и вышел из комнаты.

Тем вечером молнии разбежались по небосводу и дождь, как картечь, барабанил с Небес.
Вчетвером сидели они в комнате на самом верху башни, венчавшей собою северо-западную оконечность монастыря.
Яма расхаживал взад и вперед, останавливаясь всякий раз у окна.
Остальные сидели, смотрели на него и слушали.
— Они подозревают, — говорил он им, — но не знают. Они не посмеют опустошить монастырь бога, одного из своих, чтобы не обнаружить перед людьми раскол в своих рядах, — по крайней мере, пока не будут вполне уверены. А уверены они не были, вот они и начали расследование. Это означает, что у нас еще есть время.
Они кивнули.
— Некоему брамину, отказавшемуся от мира в поисках своей души, случилось проходить мимо, и — увы, печальное событие, — он умер здесь подлинной смертью. Тело его было сожжено, прах развеян над рекой, что впадает в океан. Вот как все было… Ну а странствующие монахи Просветленного как раз гостили здесь в это время. А вскоре отправились дальше. Кто знает, куда лежал их путь?
Так постарался принять как можно более вертикальное положение.
— Божественный Яма, — сказал он, — это, конечно, сгодится — на неделю, месяц, может быть, даже больше, но история эта пойдет прахом, как только первый из присутствующих в монастыре попадет в Палаты Кармы, подвергнется суду ее Хозяев. И как раз в подобных обстоятельствах кто-то из них может очень скоро попасть туда. Что тогда?
Яма аккуратно скручивал сигарету.
— Нужно все устроить так, чтобы моя версия стала реальностью.
— Как это может быть? Когда человеческий мозг подвергается кармическому проигрыванию, все записанное в нем, все события, свидетелем которых был он в своем последнем жизненном цикле, предстают читающему механизму его судьи столь же внятными, как и записи на свитке.
— Да, это так, — признал Яма. — А ты, Так от Архивов, никогда не слышал о палимпсестах? О свитках, которые были использованы, потом подчищены, стерты — и использованы заново?
— Конечно слышал, но ведь разум — это не свиток.
— Неужели? — усмехнулся Яма. — Хорошо, но эту метафору употребил ты, а не я. Ну а все же, что такое истина? Истина — дело твоих рук.
Он закурил.
— Эти монахи присутствовали при странном и страшном событии, — продолжал он. — Они видели, как я принял свой Облик и обрел Атрибут. Они видели, как то же самое сделал и Мара — здесь, в этом монастыре, где мы вдохнули новую жизнь в принцип ахимсы. Они, конечно, знают, что боги способны совершать подобные поступки, не отягчая своей кармы, но шок был тем не менее силен, а впечатление живо. А ведь еще предстоит и окончательное сожжение. К моменту этого сожжения та легенда, которую я только что вам изложил, должна стать в их умах истиной.
— Как? — спросила Ратри.
— Этой же ночью, сей же час, — сказал Яма, — пока образ события пламенеет внутри их сознания, а мысли их в смятении, будет выкована и водружена на место новая истина… Сэм, ты отдыхал достаточно долго. Пора уже браться за дело и тебе. Ты должен прочесть им проповедь. Ты должен воззвать к тем благородным чувствам и тем высшим духовным качествам в них, которые превращают людей в благодарное поле для божественного вмешательства. Мы с Ратри объединим наши усилия, и для них родится новая истина.
Сэм изменился в лице и потупил глаза.
— Не знаю, смогу ли я это сделать. Все это было так давно…
— Однажды Будда — Будда навсегда. Стряхни пыль с каких-нибудь старых притч. У тебя есть минут пятнадцать.
Сэм протянул руку.
— Дай-ка мне табаку и листок бумаги.
Он принял все это, свернул сигарету.
— Огонек?.. — Спасибо. Глубоко затянулся, закашлялся.
— Я устал им лгать, — промолвил он наконец. — А это, как я понимаю, и есть настоящая ложь.
— Лгать? — переспросил Яма. — Кто предлагает тебе лгать? Процитируй им Нагорную проповедь, если хочешь. Или что-нибудь из Пополь-Вуха… Из Илиады… Мне все равно, что ты там наговоришь. Просто немножко встряхни их, немножко утешь. Больше я ни о чем не прошу.
— Ну и что тогда?
— Что? Тогда я начну спасать их — и нас!
Сэм медленно кивнул.
— Когда ты все это так преподносишь… что касается подобных тем, то я еще не вполне в форме. Ладно, я подберу пару истин и подброшу немножко набожности — но дай мне минут двадцать.
— По рукам, двадцать минут. А потом сразу пакуемся. Завтра мы отправляемся в Хайпур.
— Так скоро? — спросил Так.
Яма качнул головой.
— Так поздно, — сказал он.

Монахи сидели рядами на полу рефектория. Столы сдвинули к стене. Насекомые куда-то подевались. Снаружи, не переставая, моросил дождь.
Махатма Сэм, Просветленный, вошел в залу и уселся перед ними.
Вошла, как всегда под вуалью, одетая буддистской послушницей Ратри.
Яма и Ратри отошли в глубь комнаты и тоже уселись на пол. Так тоже был где-то рядом.
Сэм несколько минут сидел, не открывая глаз, затем негромко произнес:
— У меня много имен, но они сейчас не имеют значения.
Он чуть приоткрыл глаза, но это было единственное его движение. Ни на кого конкретно он не смотрел.
— Имена не важны, — сказал он. — Говорить — это называть имена, но не в этом важность. Однажды случается нечто, чего до той поры никогда не случалось. Глядя на это, человек созерцает реальность. Он не может поведать другим, что же он видел, Но другие хотят это узнать, и вот они вопрошают его; они говорят: «На что оно похоже — то, что ты видел?» И он пытается рассказать им. Быть может, он видел самый первый в мире огонь. Он говорит им: «Он красен, как мак, но пляшут в нем и иные цвета. У него нет формы, как у воды; он текуч. Он теплый, как летнее солнце, даже теплее. Он существует какое-то время на куске дерева — и дерево исчезает, будто съеденное, остается лишь что-то черное, сыпучее, как песок. И он исчезает вместе с деревом». И вот слушатели вынуждены думать, что реальность эта схожа с маком, с водой, с солнцем, с тем, что ест и испражняется. Они думают, что она, эта реальность, схожа со всем, чему она подобна по словам познавшего ее.
Но вот огонь снова и снова появляется в этом мире. Все новые и новые люди видят его. И спустя какое-то время огонь становится уже так привычен, как трава, облака, как воздух, которым они дышат. И они видят, что хотя и похож он на мак, это не мак, хотя и похож на воду, не вода, хотя похож на солнце, но не солнце, хотя и похож на того, кто ест и испражняется, все же это не тот, кто ест и испражняется, но нечто отличное от каждого из этих предметов или ото всех их разом. Так что смотрят они на эту новую суть и изобретают новое слово, чтобы назвать ее. Они зовут ее «огонь».
— Если же случится им вдруг встретить человека, который еще не видел огня, и они скажут ему о нем, не поймет он, что же они имеют в виду. И опять им, в свою очередь, придется говорить ему, на что похож огонь. Но при этом они знают по собственному опыту, что говорят они ему не истину, а только часть истины. Они знают, что человек этот никогда не познает с их слов реальность, хотя и могут они использовать все слова на свете. Он должен взглянуть на огонь, ощутить его запах, согреть у него руки, всмотреться в его сердце — или остаться навеки неведающим. Не важен, стало быть, «огонь», не важна «земля», «воздух», «вода», не важно «я». Ничто не важно. Но забывает человек реальность и помнит слова. Чем больше слов он помнит, тем умнее считают его окружающие. Он взирает, как в мире происходят великие изменения, но видит он их совсем не так, как виделись они, когда человек посмотрел на реальность впервые. На язык к нему приходят имена, и он улыбается, пробуя их на вкус, он думает, что именуя, он познает. Но еще происходит никогда доселе не бывавшее. Это все еще чудо. Великий пылающий цветок распускается, переливаясь, на кромке мира, оставляя по себе пепел мира и не будучи ни в чем из перечисленного мною — и в то же время являясь всем; это и есть реальность — Безымянное.
— И вот я требую от вас — забудьте имена, что вы носите, забудьте слова, что я говорю, как только они произнесены. Взыскуйте лучше Безымянное внутри самих себя, Безымянное, которое поднимается, когда я обращаюсь к нему. Оно внимает не моим словам, а реальности внутри меня, частью которой оно является. Это атман, и слышит он не мои слова, но меня. Все остальное не реально. Определить — это утратить. Сущность всех вещей — Безымянное. Безымянное непознаваемо, оно всесильнее даже Брахмы. Вещи преходящи, сущность неизменна. И восседаете вы, стало быть, среди грезы.
— Сущность грезит грезой формы. Формы проходят, но сущность остается, грезя новой грезой. Человек именует эти грезы и думает, что ухватил самую суть, сущность, не ведая, что взывает к нереальному. Эти камни, эти стены, эти тела, которые, как вы видите, сидят вокруг вас, — это маки, это вода, это солнце. Это — грезы Безымянного. Это, если угодно, огонь.
— Иногда может явиться сновидец, которому ведомо, что он грезит. Он может обуздать что-либо из плоти грезы, подчинить ее своей воле — или же может пробудиться к более глубокому самосознанию, Если он выберет путь самопознания, велика будет его слава и на все века просияет звезда его. Если же выберет он вместо этого путь тантры, не забывая ни сансары, ни нирваны, охватывая весь мир и продолжая жить в нем, то могущественным станет он среди сновидцев. Обратиться его могущество может и к добру, и ко злу, как мы увидим, — хотя сами эти слова, и они тоже, бессмысленны вне именований сансары.
— Пребывать в ложе сансары, однако, означает подвергаться воздействию тех, кто могуществен среди сновидцев. Коли они могущественны к добру, это золотое время. Коли ко злу — время мрака. Греза может обернуться кошмаром.
— Писание гласит, что жизнь — это претерпевание. Да, это так, говорят мудрецы, ибо человек, чтобы достичь просветления, должен преизбыть круг своей Кармы. Поэтому-то, говорят мудрецы, какая выгода человеку бороться внутри грезы против того, что есть его жребий, путь, которому он должен следовать, чтобы достичь освобождения? В свете вечных ценностей, говорят мудрецы, страдание — как бы ничто; в терминах сансары, говорят мудрецы, оно ведет к добру. Какие же оправдания есть тогда у человека, чтобы бороться против тех, кто могуществен ко злу?
Он на мгновение замолк, приподнял голову.
— Сегодня ночью среди вас прошел Владыка Иллюзий — Мара, могущественный среди сновидцев, могущественный ко злу. И натолкнулся он на другого, на того, кто умеет работать с плотью снов на иной лад. Он встретил Дхарму, способного извергнуть сновидца из его сна. Они боролись, и Великого Мары больше нет. Почему боролись они, бог смерти с иллюзионистом? Вы скажете, неисповедимы пути их, неисповедимы пути господни. Это не ответ.
— Ответ, оправдание — одно и то же и для людей, и для богов. Добро или зло, говорят мудрецы, какая разница, ведь оба они принадлежат сансаре. Согласитесь, но учтите и то, о чем мудрецы не говорят. Оправдание это — «красота», то есть слово, — но загляните под это слово и узрите Путь Безымянного. А каков путь Безымянного? Это Путь Грезы. А почему Безымянное грезит? Неведомо это никому, кто пребывает в сансаре. Так что лучше спросите, о чем же грезит Безымянное?
— Безымянное, частью коего все мы являемся, грезит о форме, провидит форму. А каково же высшее свойство, коим форма способна обладать, высший ее атрибут? Это красота. И Безымянное, стало быть, художник. И проблема тем самым не в добре или зле, но в эстетике. Бороться против тех, кто могущественны среди сновидцев и могущественны ко злу, то есть против уродства, — это не бороться за то, что, как учили нас мудрецы, лишено смысла на языке сансары или нирваны, это, скорее, бороться за симметрическое сновидение грезы на языке ритма и пункта, равновесия и контраста, каковые наполняют ее красотой. Об этом мудрецы ничего не говорят. Истина эта столь проста, что они, должно быть, проглядели ее. Вот почему обязывает меня эстетика данного момента обратить на это ваше внимание. Только волей Безымянного и порождается борьба против сновидцев, грезящих об уродливом, будь то боги или люди. Эта борьба также чревата страданием, и, следовательно, бремя Кармы будет ею облегчено, так же, как и претерпеванием уродства, но это страдание продуктивно в высшем смысле — в свете вечных ценностей, о которых так часто говорят мудрецы.
— Истинно, говорю вам, эстетика того, чему были вы сегодня свидетелями, — самой высшей пробы. Вы можете, однако, спросить меня: «Как же мне узнать, что красиво, а что уродливо, чтобы действовать, исходя из этого?» На этот вопрос, говорю я вам, ответить себе должны вы сами. Чтобы сделать это, прежде всего забудьте все, что я сказал, ибо я не сказал ничего. Покойтесь с миром в Безымянном.
Он поднял правую руку и склонил голову.
Встал Яма, встала Ратри, на одном из столов появился Так.
Они все вместе вышли из залы, будучи уверены, что на сей раз махинации Кармы разрушены.

Они шли сквозь пьянящее утреннее сиянье, под Мостом Богов. Высокие папоротники, все еще усыпанные жемчужинами ночного дождя, блестели с обеих сторон от тропы. Прозрачный пар, поднимавшийся от земли, слегка рябил контуры далеких горных вершин и верхушки деревьев. День выдался безоблачным. Свежий утренний ветерок еще навевал остатки ночной прохлады. Щелканье, жужжанье, щебет наполнявшей джунгли жизни сопровождали неспешную поступь монахов. Покинутый ими монастырь едва можно было различить над верхушками деревьев; высоко в воздухе над ним дым курсивом расписывался на небесах.
Прислужники Ратри несли ее носилки посреди группы монахов, слуг и горстки ее вооруженных телохранителей. Сэм и Яма шли в головной группе. Над ними бесшумно и незаметно прокладывал свой путь среди ветвей и листьев Так.
— Костер все еще пылает, — сказал Яма.
— Да.
— Они сжигают странника, которого, когда он остановился у них в монастыре, сразил сердечный приступ.
— Так оно и есть.
— Экспромтом ты произнес весьма впечатляющую проповедь.
— Спасибо.
— Ты и в самом деле веришь в то, что проповедовал?
Сэм рассмеялся.
— Я очень легковерен, когда речь идет о моих собственных словах. Я верю всему, что говорю, хотя и знаю, что я лжец.
Яма фыркнул.
— Жезл Тримурти все еще падает на спины людей. Ниррити шевелится в своем мрачном логове, тревожит южные морские пути. Не собираешься ли ты провести еще одну жизнь, предаваясь метафизике, — чтобы найти новое оправдание для противодействия своим врагам? Твоя речь прошлой ночью прозвучала так, будто ты опять принялся рассматривать «почему» вместо «как».
— Нет, — сказал Сэм. — Я просто хотел испробовать на них другие доводы. Трудно поднять на восстание тех, для кого все на свете — добро. В мозгу у них нет места для зла, несмотря на то, что они постоянно его претерпевают. Взгляды на жизнь у вздернутого на дыбу раба, который знает, что родится опять, может быть, даже — если он страдает добровольно, — жирным торговцем, совсем не те, что у человека, перед которым всего одна жизнь. Он может снести все что угодно, ибо знает, что чем больше настрадается здесь, тем больше будет будущее удовольствие. Если подобному человеку не выбрать веру в добро или зло, быть может, красоту и уродство можно заставить послужить ему вместо них. Нужно изменить одни лишь имена.
— И это, значит, новая, официальная линия партии? — спросил Яма.
— Ну да, — сказал Сэм.
Рука Ямы нырнула в неведомую складку одеяния и тут же вынырнула обратно с кинжалом, который он приветственным жестом вскинул кверху.
— Да здравствует красота! — провозгласил он. — Да сгинет уродство!
На джунгли накатилась волна тишины.
Яма, быстро спрятав кинжал, взмахнул рукой.
— Стой! — закричал он.
Щурясь от солнца, он глядел вверх и куда-то направо.
— Прочь с тропы! В кусты! — скомандовал он. Все пришло в движение. Облаченные в шафран фигуры хлынули с тропы. Среди деревьев очутились и носилки Ратри. Сама она стояла рядом с Ямой.
— Что такое? — спросила она.
— Слушай!
И тут-то оно и объявилось, низвергшись с небес на чудовищной звуковой волне. Сверкнуло над пиками гор, наискось перечеркнуло небо над монастырем, стерев дым с лица небес. Громовые раскаты протрубили его приход, и воздух дрожал, когда оно прорезало свой путь сквозь ветер и свет.
Был это составленных из двух перекрученных восьмерками петель крест святого Антония, и за ним тянулся хвост пламени.
— Разрушитель вышел на тропу охоты, — сказал Яма.
— Громовая колесница! — вскричал один из воинов, делая рукой какой-то знак.
— Шива, — сказал монах с расширившимися от ужаса глазами. — Разрушитель.
— Если бы я вовремя сообразил, насколько здорово ее сработал, — прошептал Яма, — я мог бы сделать так, чтобы дни ее были сочтены. Время от времени я начинаю раскаиваться в своем гении.
Она пронеслась под мостом богов, развернулась над джунглями и умчалась к югу. Грохот постепенно затих, опять стало тихо.
Защебетала какая-то пичуга, ей ответила другая. И вновь лес наполнился звуками жизни, путники вернулись на тропу.
— Он вернется, — сказал Яма, и так оно и было.

Еще дважды в этот день приходилось им сворачивать с тропы, когда над головами у них проносилась громовая колесница. В последний раз она покружила над монастырем, наблюдая, должно быть, как проходят погребальные обряды. Затем нырнула за горы и исчезла.
В эту ночь они заночевали под открытым небом, и то же повторилось днем позже.
На третий день они вышли к реке Диве неподалеку от маленького портового городка Куны. Здесь появилась, наконец, возможность воспользоваться нужным им транспортом; в тот же вечер они пустились в путь на барке, направляясь к югу, где Дива сливается с полноводной Ведрой, и далее, чтобы добраться наконец до пристаней Хайпура.
Сэм вслушивался в речные звуки. Он стоял на темной палубе, и руки его спокойно лежали на перилах. Он вглядывался в глубины вод, где вставали и падали светлые небеса, звезды тянулись друг к другу. Вот тогда ночь и обратилась к нему голосом Ратри:
— Ты проходил этим путем раньше, Татхагата.
— Много раз, — ответил он.
— Чудна Дива при тихой погоде, когда рябит и играет она под звездами.
— Воистину.
— Мы направляемся в Хайпур, во дворец Камы. Что ты будешь делать, когда мы доберемся?
— Некоторое время я потрачу на медитацию, богиня.
— О чем будешь ты медитировать?
— О своих прежних жизнях и ошибках, которые содержала каждая из них. Я должен пересмотреть и свою собственную тактику, и тактику врагов.
— Яма считает, что Золотое Облако тебя изменило.
— Очень может быть.
— Он считает, что оно смягчило тебя и ослабило. Ты всегда изображал из себя мистика, но теперь он думает, что ты и в самом деле им стал — на погибель себе и нам.
Он тряхнул головой, повернулся, но не увидел ее. То ли стояла она там невидимой, то ли отступила прочь. Он заговорил негромко, ровным голосом.
— Я сорву с небес эти звезды, — заявил он, — и швырну их в лицо богам, если это будет необходимо. Я буду богохульствовать по всей земле, в каждом Храме. Я буду вылавливать жизни, как рыбак ловит рыбу, — даже сетью, — если это будет необходимо. Я опять взойду в Небесный Град, пусть даже каждая ступень станет пламенем или обнаженным мечом, а путь будут стеречь тигры. Однажды боги глянут с Небес и увидят меня на лестнице, несущим дар, которого они больше всего боятся. И в этот день начнется новая Юга.
— Но сначала я должен какое-то время помедитировать, — закончил он.
Он отвернулся и опять уставился на катящиеся мимо воды.
Падающая звезда прожигала себе путь по небосводу. Корабль продолжал свой путь. Вокруг дышала ночь.
Сэм смотрел вперед, вспоминая.

II 

Однажды какой-то второстепенный раджа какого-то заштатного княжества явился со своей свитой в Махаратху, город, прозывавшийся Вратами Юга и Рассветной Столицей, чтобы приобрести себе новое тело. Было это в те времена, когда нить судьбы можно было еще извлечь из сточной канавы, когда боги не придерживались столь строго всех формальностей, обузданы были демоны, а Небесный Град еще изредка доступен человеку. Вот рассказ о том, как правитель этот столкнулся в Храме с обрядовым одноруким пандитом и навлек на себя своей самонадеянностью немилость Небес…

Немногие возрождаются снова среди людей,
больше тех, кто рождаются снова где-то еще.
Ангуттара-никая (I, 35)

День уже перевалил за середину, когда в рассветную столицу по широкой улице Сурьи въезжал князь. Свита из сотни всадников теснилась за его белой кобылой, по левую руку от него скакал советник Стрейк, сабля покоилась в ножнах, на спинах вьючных лошадей покачивались тюки с его богатствами.
Зной обрушивался на тюрбаны, стекал по телам воинов на землю и вновь отражался от нее.
Навстречу им медленно ползла повозка, возница ее покосился на стяг, который нес старший в свите; куртизанка глядела на улицу, облокотясь о резную дверь своего павильона; свора дворняг захлебывалась от лая, стараясь не попасть под копыта лошадей.
Князь был высок ростом. Его усы цветом напоминали дым. Темные, как кофе, руки бороздили набухшие вены. Но держался он еще очень прямо, а ясные, завораживающие глаза его походили на глаза древней птицы.
Поглазеть, как проходит дружина, стеклось немало зевак. Лошадьми пользовались только те, кто мог их приобрести, а немногим было по средствам позволить себе подобную роскошь. Обычным средством передвижения были ящеры — чешуйчатые твари со змеиной головой, снабженной многочисленными зубами; происхождение их было темно, жизнь — недолга, характер скверен; но лошади по каким-то причинам поколение за поколением становились все более бесплодными.
И князь въезжал в рассветную столицу, и глазел на это всяк, кто хотел.
Они свернули с улицы Солнца в более узкий проулок. Они проезжали мимо низеньких лавчонок и роскошных палат процветающих торговцев, мимо банков и Храмов, таверн и борделей. Они ехали мимо, пока впереди не показались деловые кварталы, здесь, на их границе, размещался гостиный двор Хауканы, Лучшего Среди Хозяев. У ворот они придержали лошадей, ибо сам Хаукана вышел навстречу — в простой одежде, дородный по последней моде и улыбающийся, — готовый лично ввести белую кобылу князя за ограду своего заведения.
— Добро пожаловать, Князь Сиддхартха! — возгласил он громким голосом, так что из зевак лишь глухой мог не узнать, что за гостя он приветствует. — Милости прошу в сей соловьиный край, в благоуханные сады и мраморные залы скромного сего заведения! Добро пожаловать и всадникам, что сопровождают тебя в столь замечательном путешествии, а сейчас, вне всякого сомнения, не менее твоего жаждут изысканного отдыха и достойного досуга. Внутри ты найдешь все, чего только ни пожелаешь, как ты, надеюсь, неоднократно имел возможность убедиться в прошлом, когда обитал в залах этих в компании других высокородных гостей и знатных посетителей, увы, слишком многочисленных, чтобы упомянуть их всех, среди коих…
— И тебе день добрый, Хаукана! — воскликнул князь, ибо день выдался жарким, а речи хозяев постоялых дворов, совсем как реки, всегда грозят течь бесконечно. — Поспешим же внутрь этих стен, где среди других достоинств, слишком многочисленных, чтобы упомянуть их все, наверняка значится и прохлада.
Хаукана кратко кивнул и, взяв кобылу под уздцы, повел ее через ворота во двор; там он придержал стремя, чтобы князь спешился, затем препоручил лошадей заботам своих конюших и послал мальчугана подмести улицу перед воротами.
Мужчин тут же проводили в мраморный банный зал, где к превеликому их удовольствию слуги окатили им плечи прозрачной и прохладной водой. Затем, чуть подразнив по обычаю касты воинов друг друга, надели люди князя свежие одежды и отправились в обеденный зал.
Трапеза длилась всю оставшуюся часть дня, пока воины наконец не потеряли счет сменам блюд. По правую руку от князя, сидевшего во главе длинного, низкого стола, уставленного яствами, три танцовщицы ткали замысловатую пряжу танца, сопровождая свои движения щелчками кастаньет и предписываемой каноном мимикой; скрытые за занавесом четыре музыканта аккомпанировали их движениям соответствующей этому часу музыкой. Стол был устлан богато расшитым гобеленом, сверкавшим яркими цветами: синим, коричневым, желтым, красным, зеленым; выткана на нем была череда батальных и охотничьих сцен: всадники на ящерах и лошадях с копьями и луками нападали тут на златопанду, там на огнекочета, подбирались к зарослям изумрудных бобометов; зеленые обезьяны сражались в кронах деревьев; Птица-Гаруда сжимала в когтях небесного демона, охаживая его клювом и крыльями; из морских глубин выползала армия рогатых рыб, сжимавших между судорожно стиснутых плавников острия розового коралла; преграждая им путь на берег, поджидала их цепочка людей в шлемах и юбках, вооруженных копьями и факелами…
Князь почти не прикасался к пище. Попробовав очередное блюдо, он слушал музыку, изредка посмеиваясь шуткам своих людей.
Он прихлебнул шербет, кольца на его руке громко звякнули о стекло сосуда.
Перед ним вырос Хаукана.
— Все ли в порядке, Князь? — спросил он.
— Да, добрый Хаукана, все в порядке, — ответил тот.
— Ты не ешь наравне со своими людьми. Тебе не нравится еда?
— Дело не в продуктах, они великолепны, не в поварах, они безукоризненны, достойный Хаукана. Просто последнее время мой аппетит не на высоте.
— А! — с видом знатока промолвил Хаукана. — У меня есть кое-что на этот случай, как раз то, что надо. Только такой как ты и способен по-настоящему оценить его. Долго хранилось оно на специальной полке у меня в погребе. Бог Кришна неведомо как сохранил его сквозь долгие, долгие годы. Он дал его мне много лет назад, ибо предоставленный здесь приют пришелся ему весьма по вкусу. Я схожу за ним для тебя.
И он с поклоном покинул зал. Вернулся он с бутылкой. Еще не поглядев на наклейку, князь узнал форму бутылки.
— Бургундское! — воскликнул он.
— Точно, — сказал Хаукана. — С давно исчезнувшей Симлы.
Он понюхал бутылку и улыбнулся. А потом налил немного вина в грушевидный кубок и поставил его перед своим гостем.
Князь поднял его и долго вдыхал аромат вина. Затем, закрыв глаза, пригубил.
Все в зале из уважения к его наслаждению умолкли.
Потом он опустил бокал, и Хаукана еще раз плеснул драгоценный сок пино нуар, которому никогда не расти в этом мире.
Князь не притронулся к кубку. Вместо этого он повернулся к Хаукане и сказал:
— Кто самый старый музыкант в твоем заведении?
— Манкара, вот он, — ответил хозяин, указывая на седобородого мужчину, примостившегося, чтобы отдохнуть, за сервировочным столом в углу зала.
— Старый не телом, годами, — уточнил князь.
— А, наверное, это Дил, — сказал Хаукана, — если, правда, считать его музыкантом. Он утверждает, что был когда-то таковым.
— Дил?
— Мальчик при конюшне.
— А, ну да… Пошли за ним.
Хаукана хлопнул в ладоши и приказал появившемуся слуге отправиться на конюшню, привести мальчугана в мало-мальски приличный вид и поскорее прислать к пирующим.
— Прошу, не беспокойся о приличии, а просто пришли его сюда, — сказал князь.
Он откинулся назад и, закрыв глаза, погрузился в ожидание. Когда мальчик-конюший предстал перед ним, он спросил:
— Скажи, Дил, какую музыку ты играешь?
— Ту, что совсем не по нраву браминам, — ответил мальчик.
— Каков твой инструмент?
— Фортепиано, — сказал Дил.
— А ты можешь сыграть на каком-нибудь из этих? — он указал на оставленные музыкантами без присмотра на низенькой платформе у стены инструменты.
Мальчик присмотрелся к ним.
— Наверное, в случае необходимости я мог бы сыграть на флейте.
— Ты знаешь вальсы?
— Да.
— Не сыграешь ли ты мне «Голубой Дунай»?
Угрюмое выражение на лице мальчика уступило место тревоге. Он бросил быстрый взгляд на Хаукану, тот кивнул.
— Сиддхартха — князь среди людей, один из первых, — заявил хозяин.
— «Голубой Дунай» на одной из этих флейт?
— Будь любезен.
Мальчик пожал плечами.
— Я попробую, — сказал он. — Это было так давно… Будь снисходителен.
Он подошел к инструментам и спросил о чем-то у хозяина выбранной им флейты. Тот кивнул. Тогда он поднял ее к губам и издал несколько пробных звуков. Перевел дух, попробовал еще раз, потом обернулся.
Он опять поднес ко рту флейту, и мелодия вальса волнами заполнила зал. Князь, закрыв глаза, потягивал вино.
Когда музыкант остановился, чтобы передохнуть, он жестом велел ему продолжать; и тот играл запретные мелодии одну за другой, и профессиональные музыканты напустили на лица профессиональное презрение, но под столом ноги их в медленном темпе постукивали в такт музыке.
Наконец князь допил свое вино. Вечер спустился на Махаратху. Он бросил мальчугану кошель с монетами и даже не взглянул на слезы, которые стояли у того в глазах, когда он выходил из зала. Затем встал, потянулся и зевнул.
— Я удаляюсь в свои покои, — сказал он пирующим воинам. — Смотрите не проиграйте в мое отсутствие все свое наследство.
И они засмеялись, и пожелали ему спокойной ночи, и заказали напитков покрепче и соленых сухариков. Последнее, что он услышал на пути в свои покои, был стук костей по столу.
Князь отправился на покой так рано, ибо на следующий день собирался встать до рассвета. Слуга получил инструкции весь день не впускать никого из возможных посетителей, утверждая, что князь не в духе.
Еще первые цветы не открылись первым утренним насекомым, когда покинул он свои апартаменты, и видел его уходящим только старый зеленый попугай. Не в шелках, расшитых жемчугом, уходил он, а в лохмотьях, как всегда поступал он в подобных случаях. И не возвещали раковины и барабаны о его выступлении, но хранила его тишина, когда пробирался он по темным городским улицам. Пустынны были улицы в этот час, разве что изредка попадется навстречу врач или проститутка, возвращающиеся после позднего вызова. Бездомная собака увязалась за ним, когда он, направляясь к гавани, проходил через деловые кварталы.
Возле самого пирса он уселся на ящик. Заря потихоньку стирала темноту с лика природы, он смотрел, как прилив покачивает корабли, все в путанице такелажа, со спущенными парусами, с вырезанными на носу фигурами чудищ или девушек. Когда бы ни оказывался он в Махаратхе, всегда, хоть ненадолго, заглядывал в гавань.
Розовый зонтик зари раскрылся над спутанной шевелюрой облаков, по домам прошелся прохладный ветерок. Птицы-падальщики с хриплыми криками пронеслись над испещренными точками бойниц башнями и спикировали на подернутую рябью гладь бухты.
Он смотрел, как выходит в море один из кораблей, как вырастает над его палубой шатер парусов, дотягивается до самых верхушек мачт и вот уже наполняется там, вверху, соленым морским ветром. Ожили и другие корабли, надежно застывшие на своих якорях. Команды готовились сгружать или загружать грузы — благовония, кораллы, масла и всевозможные ткани, металл и древесину, скот, специи. Он жадно вбирал в себя запахи товаров, вслушивался в перебранку матросов, он обожал и то и другое: от первого несло богатством, второе соединяло в себе оба остальных его увлечения — теологию и анатомию.
Немного погодя он разговорился с капитаном заморского корабля, тот присматривал за разгрузкой мешков с зерном и укрылся отдохнуть в тень от штабеля ящиков.
— Доброе утро, — обратился к нему князь. — Пусть не будет штормов или крушений на твоем пути, и да даруют тебе боги безопасную гавань и прибыльную торговлю.
Тот кивнул, уселся на ящик и принялся набивать коротенькую глиняную трубку.
— Спасибо тебе, папаша, — сказал он. — Хотя я и молюсь богам только в тех Храмах, которые выбираю сам, благословения я принимаю от любого. Благословению всегда найдется применение — особенно у моряка.
— Трудным выдалось у тебя плаванье?
— Менее трудным, чем могло бы быть, — ответил капитан. — Эта тлеющая морская гора, Пушка Ниррити, опять разрядилась в небеса громами и молниями.
— А, ты приплыл с юго-запада!
— Да, Шатисхан, из Испара Приморского. Сейчас месяц благоприятных ветров, но из-за этого они и разнесли пепел пушки намного дальше, чем можно было ожидать. Целых шесть дней падал на нас этот черный снег, и запах подземного мира преследовал нас, отравляя пищу и воду, заставлял глаза слезиться, обжигал гортани огнем. Мы устроили целый молебен, когда оставили наконец позади всю эту мерзость. Посмотри, как вымазан весь корпус моей посудины. А поглядел бы ты на паруса — они черны, как волосы Ратри!
Князь наклонился, чтобы лучше рассмотреть судно.
— Но слишком большого волнения не было? — спросил он.
Моряк покачал головой.
— У Соляного Острова мы повстречали крейсер и узнали, что страшнее всего Пушка разрядилась за шесть дней до того. Она выжгла облака и подняла огромные валы, потопившие два корабля — как доподлинно знали на крейсере — и, может быть, еще и третий.
Моряк уселся поудобнее, раскуривая свою трубочку.
— Вот я и говорю, у моряка всегда найдется применение благословению.
— Я разыскиваю одного моряка, — сказал князь. — Капитана. Его зовут Ян Ольвегг, или, быть может, сейчас он известен как Ольвагга. Не знаешь ли ты его?
— Знавал я его, — ответил собеседник, — но давно уже он не плавает.
— Да? Что же с ним стало?
Моряк повернулся и внимательно всмотрелся в него.
— Кто ты такой и почему спрашиваешь? — поинтересовался он наконец.
— Зовут меня Сэм. Ян очень старый мой друг.
— Что значит «очень старый»?
— Много-много лет назад — и в другом месте — знал я его, когда был он капитаном корабля, который никогда не бороздил этих океанов.
Капитан вдруг резко нагнулся и, подобрав палку, запустил ею в собаку, которая появилась с другой стороны пирса, обогнув наваленные кучей товары. Она взвизгнула и стремглав бросилась под защиту пакгауза. Это была та самая собака, которая брела за князем почти от самого постоялого двора Хауканы.
— Остерегайся этих чертовых церберов, — сказал капитан. — Бывают собаки и такие, и сякие — и еще кое-какие. Три разных сорта, но в этом порту гони их всех с глаз долой.
И он еще раз оценивающе посмотрел на собеседника.
— Твои руки, — произнес он, указывая на них трубкой, — совсем недавно все были в кольцах. Следы от них еще остались.
Сэм поглядел на свои руки и усмехнулся.
— От твоего взгляда ничего не укроется, моряк, — произнес он. — Так что признаю очевидное. Да, я ношу кольца.
— И значит, ты, как и собаки, не тот, кем кажешься, — и ты приходишь расспрашивать об Ольвагге, да еще используешь его самое старое имя. А твое имя, говоришь, Сэм. Ты, часом, не один ли из Первых?
Сэм не сразу ответил, теперь уже он изучающе разглядывал собеседника, словно ожидая, что он еще скажет.
Может быть догадавшись об этом, капитан продолжил:
— Ольвагга, я знаю, числился среди Первых, хотя сам об этом никогда не упоминал. То ли ты тоже из Первых, то ли из Хозяев, в любом случае тебе об этом ведомо. Стало быть, я не продаю его, говоря об этом. Но все же я хочу знать, с кем говорю, с другом или с врагом.
Сэм нахмурился.
— Ян никогда не наживал себе врагов, — заметил он. — Ты же говоришь так, будто их у него немало — среди тех, кого ты называешь Хозяевами.
Моряк не сводил с него взгляда.
— Ты не Хозяин, — заявил он наконец, — и пришел ты издалека.
— Ты прав, — признал Сэм, — но скажи, откуда ты это узнал.
— Во-первых, — начал капитан, — ты стар. Хозяин тоже мог бы воспользоваться старым телом — но не стал бы оставаться в нем надолго, так же, как не стал бы задерживаться в теле собаки. Его страх перед тем, что он вдруг умрет подлинной смертью, умрет так, как умирают старики, был бы слишком велик. Таким образом, он не остался бы в старом теле достаточно долго, чтобы приобрести такие глубокие отметины от колец на пальцах. Богачи никогда не избавляются от своих тел. Если они отказываются от перерождения, они доживают свою жизнь до самого конца. Хозяева побоялись бы, что против них поднимут оружие соратники подобного человека, умри он иначе, чем от естественных причин. Так им тело вроде твоего не добыть. Ну а на теле из жизненных резервуаров отметин на пальцах не было бы. Следовательно, я заключаю, что ты — важная персона, но не Хозяин. Если ты издавна знаком с Ольваггой, ты тоже один из Первенцев, такой же, как и он. Из того, что ты хочешь узнать, я вывожу, что явился ты издалека. Будь ты из Махаратхи, ты бы знал о Хозяевах, а зная о них, знал бы и почему Ольвагга не может плавать.
— Ты, похоже, разбираешься в местных делах намного лучше меня, о вновь прибывший моряк.
— Я тоже прибыл издалека, — признал капитан, чуть заметно улыбнувшись, — но за несколько месяцев я могу побывать в паре дюжин портов. Я слышу новости — новости, слухи и сплетни — отовсюду, из более двух десятков портов. Я слышу о дворцовых интригах и о политике Храмов. Я слышу секреты, нашептываемые под сенью ночи на ушко золотым девушкам под луком из сахарного тростника — луком Камы. Я слышу о походах кшатриев и о спекуляциях крупных торговцев — зерном и специями, драгоценностями и шелком. Подчас я могу, быть может, напасть на порт, где обосновались флибустьеры, и узнать там о житье-бытье тех, кого они захватили ради выкупа. Так что нет ничего удивительного в том, что я, явившись издалека, лучше знаю Махаратху, чем ты, проведи ты здесь еще неделю. Иногда мне случается даже слышать и о деяниях богов.
— Тогда не расскажешь ли ты мне о Хозяевах, и почему их следует держать за врагов? — спросил Сэм.
— Могу тебе о них кое-что порассказать, — согласился капитан, — чтоб ты не был на сей счет в неведении. Торговцы телами стали нынче Хозяевами Кармы. Личные их имена держатся в секрете, наподобие того, как это делается у богов, и они кажутся столь же безликими, как и Великое Колесо, которое, как провозглашено, они представляют. Теперь они не просто торговцы телами, они вступили в союз с Храмами. Каковые тоже изменились, чтобы твои сородичи из Первых, ставшие богами, могли общаться с ними с Небес. Если ты и в самом деле из Первых, Сэм, твой путь неминуемо приведет тебя либо к обожествлению, либо к вымиранию, когда ты предстанешь перед лицом этих новых Хозяев Кармы.
— Как это? — спросил Сэм.
— Детали ищи где-нибудь еще, — ответил его собеседник. — Я не знаю, какими методами все это достигается. А Яннавега-парусинника разыскивай на улице Ткачей.
— Теперь он известен под этим именем?
Моряк кивнул.
— И поосторожней с собаками, — добавил он, — да и со всем остальным — живым и способным приютить разум.
— Как твое имя, капитан? — спросил Сэм.
— В этом порту у меня либо вообще нет имени, либо есть ложное, а я не вижу никаких оснований лгать тебе. Доброго тебе дня, Сэм.
— Доброго дня и тебе, капитан. Спасибо за все.
Сэм поднялся и пошел из гавани прочь, направляясь обратно, в сторону деловых кварталов и торговых улиц.
Красный диск солнца в небе собирался пересечь Мост Богов. Князь шел по проснувшемуся городу, пробираясь между прилавками с товарами, демонстрирующими мастерство и сноровку мелких ремесленников. Разносчики мазей и порошков, духов и масел сновали вокруг. Цветочницы махали прохожим венками и букетами; виноторговцы, не произнося ни слова, заполнили со своими мехами ряды затемненных скамей, они дожидались, когда к ним по заведенному обычаю заглянут завсегдатаи. Утро пропахло готовящейся пищей, мускусом, испражнениями, маслами, благовониями, все эти запахи смешались в единое целое и, освободившись, плыли над улицей как невидимое облако.
Поскольку сам князь был одет как нищий, ему показалось вполне уместным остановиться и заговорить с горбуном, сидевшим перед чашей для милостыни.
— Поклон тебе, брат, — сказал он. — Я забрел далеко от своего квартала. Не можешь ли ты мне сказать, как добраться до улицы Ткачей?
Горбун кивнул и выразительно встряхнул свою чашу.
Из мошны, спрятанной под рваной хламидой, князь извлек мелкую монету и бросил в чашу горбуна; монета тут же исчезла.
— Вот туда, — горбун качнул головой в нужном направлении. — Пойдешь прямо, по третьей улице свернешь налево. Пройдешь еще два перекрестка и окажешься у Фонтанного Кольца перед Храмом Варуны. В этом Кольце улица Ткачей помечена знаком Шила.
Он кивнул горбуну, похлопал его по уродливому наросту и отправился дальше.
Добравшись до Фонтанного Кольца, князь остановился. Несколько десятков людей стояло в очереди перед Храмом Варуны, самого неумолимого и величественного среди богов. Люди эти не собирались вступать в Храм, а ожидали своей очереди для участия в чем-то. Он услышал звон монет и подошел поближе.
Они стояли в очереди к сверкающей металлом машине.
Вот очередной страждущий опустил монету в рот стального тигра. Машина замурлыкала. Человек нажал несколько кнопок, изображавших собой животных и демонов. По телам двух нагов, двух святых змеев, переплетавшихся над прозрачной панелью машины, пробежала вспышка света.
Князь придвинулся вплотную.
Человек нажал на рычаг, напоминавший торчащий из боковой стенки машины рыбий хвост.
Священный голубой свет заполнил всю внутренность машины; змеи пульсировали красным, и тут, под зазвучавшую вдруг нежную мелодию появилось молитвенное колесо и принялось бешено вращаться.
На лице у человека было написано блаженство. Через несколько минут машина отключилась. Он опустил еще одну монету и снова дернул за рычаг, чем заставил кое-кого из стоявших в конце очереди громко заворчать, рассуждая, что это уже седьмая монета, что день выдался душным, что в очереди за молитвами он не один и почему бы, если ты хочешь совершить такое щедрое пожертвование, не пойти прямо к жрецам? Кто-то бросил, что человеку этому надо, должно быть, искупить слишком много грехов. И все со смехом принялись обсуждать возможный характер этих грехов.
Заметив, что в очереди были и нищие, князь пристроился в ее хвост.
Пока подходила его очередь, он обратил внимание, что если одни проходили перед машиной, нажимая кнопки, другие просто опускали гладкий металлический диск во вторую тигриную пасть, расположенную с обратной стороны корпуса. Когда машина останавливалась, диск падал в чашу и хозяин забирал его обратно. Князь решил рискнуть и пуститься в расспросы.
Он обратился к стоящему перед ним человеку.
— Почему это, — спросил он, — у некоторых свои собственные жетоны?
— Да потому, что они зарегистрировались, — ответил тот не оборачиваясь.
— В Храме?
— Да.
- begin of insertion —
— О.
Он подождал с полминуты, затем спросил:
— А те, кто не зарегистрирован, но хочет использовать машину, нажимают кнопки?
— Да, — ответил тот, — произнося свое имя, занятие и адрес.
— А если кто-то гость здесь, как я?
— Добавь свой город.
— А что делать неграмотным, вроде меня?
Собеседник повернулся к нему.
- end of insertion —
— Может быть, было бы лучше, — сказал он, — если бы ты молился по-старому и отдавал пожертвования прямо в руки жрецов. А то можешь зарегистрироваться и получить свой собственный жетон.
— Понятно, — сказал князь. — Да, ты прав. Надо обдумать все это. Спасибо.
Он вышел из очереди, обогнул Фонтан и, обнаружив место, где на столбе висел знак Шила, отправился по улице Ткачей.
Трижды спрашивал он о Янагге-парусиннике, в третий раз — у низенькой женщины с могучими руками и усиками над верхней губой. Женщина сидела, скрестив ноги, и плела коврик под низкой стрехой того, что когда-то, должно быть, было конюшней — и до сих пор продолжало ею пахнуть.
Она пробурчала ему, куда идти, окинув взглядом с ног до головы и с головы до ног, взглядом странно прекрасных бархатисто-карих глаз. Князь прошел извилистой аллеей, спустился по наружной лестнице, лепившейся к стене пятиэтажного строения, оказался у двери, через которую попал в коридор на первом этаже. Внутри было темно и сыро.
Он постучал в третью слева дверь, и почти сразу ему открыли.
Открывший дверь мужчина уставился на него.
— Ну?
— Можно войти? У меня кое-что важное…
Человек чуть поколебался, резко кивнул и отступил в сторону.
Князь вошел следом. Большое полотнище холста было расстелено на полу перед стулом, на который вновь уселся хозяин, указав своему гостю на другой из двух находившихся в комнате стульев.
Это был невысокий, но очень широкоплечий человек с белоснежными волосами и начинающейся катарактой обеих глаз. Руки его были коричневыми и жесткими, с узловатыми суставами пальцев.
— Ну? — повторил он.
— Ян Ольвегг, — послышалось в ответ.
Глаза его слегка расширились, затем превратились в щелки. Он взвешивал в руке большущие ножницы.
— «Опять в краю моем цветет медвяный вереск», — произнес князь.
Хозяин застыл, потом вдруг улыбнулся.
— «А меда мы не пьем!» — сказал он, швыряя ножницы на свою работу. — Сколько же лет минуло, Сэм?
— Я потерял счет годам.
— Я тоже. Но должно быть прошло лет сорок… сорок пять? — с тех пор, как я тебя видел в последний раз. И мед, и эль, бьюсь об заклад, прорвали к черту все плотины?
Сэм кивнул:
— Даже и не знаю, с чего начать, — сказал ему старик.
— Начни с того, почему вдруг «Янагга»?
— А почему бы и нет? Звучит честно, и для работяги вполне годится. Ну а ты сам? Все еще балуешься княжением?
— Я все еще я, — сказал Сэм, — и меня все еще зовут Сиддхартхой, когда спешат на мой зов.
Его собеседник хихикнул.
— И Победоносным, «Бичом Демонов», — нараспев продекламировал он. — Ну хорошо. Раз ты оделся не по своему богатству, значит, по обыкновению разнюхиваешь, что к чему?
Сэм кивнул:
— И наткнулся на многое, чего не понимаю.
— Ага, — вздохнул Ян. — Ага. С чего бы начать? И как? А вот как, я расскажу тебе о себе… Слишком много дурной кармы накопил я, чтобы получить право на новомодный перенос.
— Что?
— Дурная карма, говорю. Старая религия — не только Религия, это — показная, насаждаемая и до жути доказуемая религия. Но не очень-то громко про то думай. Лет этак двенадцать тому назад Совет утвердил обязательное психозондирование тех, кто домогается обновления. Это было как раз после раскола между акселеристами и деикратами, когда Святая Коалиция выперла всех молодых технарей и присвоила себе право зажимать их и дальше. Простейшим решением оказалось, конечно, проблему просто изжить — со света. Храмовая орава стакнулась с телоторговцами, заказчику стали зондировать мозги и акселеристам отказывать в обновлении или… ну… ладно. Теперь акселеристов не так уж много. Но это было только начало. Божественная партия тут же смекнула, что здесь же лежит и путь к власти. Сканировать мозг стало стандартной процедурой, предшествующей переносу. Торговцы телами превратились в Хозяев Кармы и стали частью храмовой структуры. Они вычитывают твою прошлую жизнь, взвешивают карму и определяют ту жизнь, что тебе предстоит. Идеальный способ поддерживать кастовую систему и крепить контроль деикратов. Между прочим, большинство наших старых знакомцев по самый нимб в этом промысле.
— Мой бог! — воскликнул Сэм.
— Боги, — поправил Ян. — Их всегда считали богами — еще бы, с их Обликами и Атрибутами; но они теперь сделали из этого нечто до крайности официальное. И любой, кому случилось быть одним из Первых, лучше бы, черт побери, заранее понял, к чему он стремится, к быстрому обожествлению или к костру, когда он в эти дни вступает в Палаты Кармы. А когда тебе на прием? — заключил он.
— Завтра, — ответил Сэм, — после полудня… А как же ты бродишь тут, если у тебя нет ни нимба, ни пригоршни перунов?
— Потому что у меня нашлась пара друзей, и они навели меня на мысль, что лучше пожить еще — тихо-мирно, — чем идти под зонд. Всем сердцем воспринял я их мудрый совет, и вот, все еще способен починять паруса и подчас взбаламутить соседнюю забегаловку. Иначе, — он поднял мозолистую, искореженную руку и щелкнул пальцами, — если не подлинная смерть, то, может статься, тело, прошпигованное раком, или захватывающая жизнь холощеного водяного буйвола, или…
— Собаки? — перебил Сэм.
— Ну да, — подтвердил Ян.
И он разлил спиртное, нарушив этим и тишину, и пустоту двух стаканов.
— Спасибо.
— В пекло, — и он убрал бутылку.
— Да еще на пустой желудок… Ты сам его делаешь?
— Угу. Перегонный куб в соседней комнате.
— Поздравь, я догадался. Если у меня и была плохая карма, теперь она вся растворилась.
— Чего-чего, а четкости и ясности в том, что такое плохая карма, наши приятели боги не переваривают.
— А почему ты думаешь, что у тебя она есть?
— Я хотел поторговать здесь машинами среди наших потомков. Был за это бит на Совете. Публично покаялся и тешил себя надеждой, что они забудут. Но акселеризм нынче так далек, никогда ему не вернуться, пока я не помер. Да, жалко. Хотелось бы вновь поднять паруса и — вперед, к чужому горизонту. Или поднять корабль…
— А что, зонд настолько чувствителен, что может уловить нечто столь неощутимое, как склонность к акселеризму?
— Зонд, — ответил Ян, — достаточно чувствителен, чтобы сказать, что ты ел на завтрак одиннадцать лет и три дня тому назад и где ты порезался, когда брился сегодня утром, насвистывая гимн Андорры.
— Они же были только на экспериментальной стадии, когда мы покидали… дом, — сказал Сэм. — Те два, что мы захватили с собой, являлись лишь основой для трансляции мозговых волн. Когда же произошел прорыв?
— Послушай-ка, провинциальный родственничек, — начал Ян. — Не припоминаешь ли ты такого сопляка, черт знает чье отродье, из третьего поколения, по имени Яма? Молокосос, который все наращивал и наращивал мощность генераторов, пока в один прекрасный день там у него не шарахнуло; он тогда схлопотал такие ожоги, что пришлось ему влезать во второе свое — пятидесятилетнее — тело, когда ему самому едва стукнуло шестнадцать? Парнишка, который жить не мог без оружия? Тот самый, что анестезировал по штучке всего, что шевелится, чтобы его проанатомировать, так упиваясь при этом своими изысканиями, что мы в шутку трепались, что он обожествляет смерть?
— Да, я его помню. Он еще жив?
— Если тебе угодно так это называть. Он теперь и в самом деле бог смерти — и уже не по кличке, а по титулу, важная шишка. Он усовершенствовал зонд около сорока лет назад, но деикраты до поры до времени скрывали это. Я слышал, он выдумал и кое-какие другие сокровища, способные исполнить волю богов… ну, к примеру, механическую кобру, которая может зарегистрировать показания энцефалограммы с расстояния в милю, когда она приподнимется и распустит веером свой капюшон. Ей ничего не стоит выискать в целой толпе одного-единственного человека, какое бы тело он при этом ни носил. И нет никаких противоядий против ее укуса. Четыре секунды, не больше… Или же огненосный жезл, который, как говорят, искорежил поверхность всех трех лун, пока Бог Агни стоял на берегу у моря и им размахивал. А сейчас, как я понимаю, он проектирует что-то вроде реактивного левиафана-колесницы для Великого Шивы… вот такие штучки-дрючки.
— Мда, — сказал Сэм.
— Пойдешь на зондаж? — спросил Ян.
— Боюсь, что нет, — ответил Сэм. — Послушай, сегодня утром я видел машину, которую, по-моему, лучше всего назвать молитвоматом, — это что, обычное явление?
— Да, — подтвердил Ян. — Они появились два года тому назад — идея, осенившая однажды ночью юного Леонардо за стаканчиком сомы. Нынче, когда в моде карма, эти штуковины гораздо удобнее сборщиков налогов. Когда господин горожанин является накануне своего шестидесятилетия в клинику бога выбранной им церкви, наряду с перечнем его грехов учитывается, как говорят, и реестр накопленных молитв и уже на основе их баланса решается, в какую касту он попадет, — а также возраст, пол, физические кондиции нового его тела. Изящно. Точно.
— Я не пройду зондирование, — заметил Сэм, — даже если накоплю огромный молитвенный счет. Они отловят меня, как только дело дойдет до грехов.
— Какого типа?
— Грехов, которых я еще не совершил, но которые окажутся записанными в моем разуме, ибо я обдумываю их сейчас.
— Ты собираешься пойти наперекор богам?
— Да.
— Как?
— Еще не знаю. Начну, во всяком случае, с непосредственного общения. Кто у них главный?
— Одного не назовешь. Правит Тримурти — то есть Брахма, Вишну и Шива. Кто же из трех главный на данный момент, сказать не могу. Некоторые говорят — Брахма…
— А кто они — на самом деле? — спросил Сэм. Ян покачал головой:
— Поди знай. У всех у них другие тела, чем поколение назад. И все пользуются именами богов.
Сэм встал.
— Я еще вернусь или же пришлю за тобой.
— Надеюсь… Глотнем еще?
Сэм покачал головой.
— Пойду, еще раз превращусь в Сиддхартху, разговеюсь после поста на постоялом дворе Хауканы и объявлю о своем намерении посетить Храмы. Если наши друзья стали нынче богами, они должны сообщаться со своими жрецами. Сиддхартха отправляется молиться.
— За меня не надо, — сказал Ян, подливая себе самогона. — Не знаю, смогу ли я пережить гнев божий.
Сэм улыбнулся:
— Они не всемогущи.
— Смиренно надеюсь, что нет, — ответил тот, — но боюсь, что день этого уже не далек.
— Счастливого плавания, Ян.
— Скаал.

По пути в Храм Брахмы князь Сиддхартха ненадолго задержался на улице Кузнецов. Спустя полчаса он вышел из лавки в сопровождении Стрейка и трех своих вассалов. Улыбаясь, будто его посетило видение грядущего, он пересек Махаратху и наконец приблизился к высокому и просторному Храму Создателя.
Не обращая внимания на взгляды толпящихся у молитвомата, он поднялся по длинной, пологой лестнице; при входе в Храм его встретил верховный жрец, которого он заранее известил о своем посещении.
Сиддхартха и его люди вступили в Храм, оставили при входе свое оружие и отвесили подобающие поклоны в направлении центрального святилища, прежде чем обратиться к жрецу.
Стрейк и его спутники отступили на почтительное расстояние, когда князь вложил тяжелый кошель в сложенные руки жреца и тихо промолвил:
— Я хотел бы поговорить с Богом.
Жрец, отвечая, внимательно изучал его лицо.
— Храм открыт для всех, Князь Сиддхартха, и всякий может общаться здесь с Небесами сколько пожелает.
— Это не совсем то, что я имел в виду, — сказал Сиддхартха. — Я подумал о чем-то более личном, чем жертвоприношение и долгие литания.
— Я не вполне осознаю…
— Но ты вполне осознал вес этого кошелька, не так ли? Он наполнен серебром. Второй, который я взял с собой, наполнен золотом — его можно будет получить после. Я хочу воспользоваться местным телефоном.
— Теле?..
— Системой связи. Если бы ты, как и я, был одним из Первых, ты бы понял намек.
— Я не…
— Заверяю тебя, мой звонок не отразится неблагоприятным образом на твоем положении старосты этого Храма. Я разбираюсь в подобных вопросах, а благоразумие мое всегда было притчей во языцех среди Первых. Вызови сам Опорную Базу и наведи справки, если это тебя успокоит. Я подожду здесь, во внешних покоях. Скажи им, что Сэм хотел бы перемолвиться словечком с Тримурти. Они захотят переговорить.
— Я не знаю…
Сэм вытащил второй кошелек и взвесил его на ладони. Жрец, не отрывая от него взгляда, облизнул губы.
— Подожди здесь, — приказал он и, повернувшись кругом, вышел из комнаты.

Или, пятая нота гаммы, сорвавшись со струны арфы, разнеслась по Саду Пурпурного Лотоса.
Брахма бездельничал на берегу искусственно подогреваемого пруда, где он купался вместе со своим гаремом. Прикрыв глаза, он возлежал, опираясь на локти и свесив ноги в воду.
На самом же деле он поглядывал из-под своих длинных ресниц за дюжиной резвящихся в пруду девушек, надеясь, что одна-другая бросят восхищенный взгляд на его темный, с рельефной мускулатурой торс. Черные на коричневом, усы его поблескивали, влага лишила их четких геометрических очертаний; волосы черным крылом были отброшены назад. Он улыбался ослепительной под упавшим солнечным лучом улыбкой.
Но ни одна из них, похоже, не замечала всего этого, улыбка его потускнела и пропала. Все их внимание было поглощено игрой в водное поло, которой они самозабвенно предавались.
Или, сигнальный колокольчик, зазвонил опять, когда легкое дуновение искусственного ветерка донесло до него запах садового жасмина. Он вздохнул. Ему так хотелось, чтобы они боготворили его — его могучее тело, его тщательно вылепленные черты лица. Боготворили его как мужчину, не как бога.
И тем не менее, хотя его особое, усовершенствованное тело и делало возможными подвиги, которые не под силу повторить ни одному смертному мужчине, все равно он чувствовал себя неловко в присутствии такой старой боевой лошадки, как Бог Шива, который, несмотря на свою приверженность нормальным телесным матрицам, казалось, сохранял для женщин гораздо большую привлекательность. Можно было подумать, что пол превозмогает биологию; и как бы он ни старался подавить воспоминания и уничтожить этот фрагмент своего духа, Брахма, который родился женщиной, до сих пор каким-то образом женщиной и оставался. Ненавидя эту свою черту, он раз за разом выбирал для перерождения замечательно мужественные мужские тела, но, поступая так, все равно чувствовал свою недостаточность, словно клеймо его собственного пола была выжжено у него на челе. От этого ему хотелось топнуть ногой и состроить гримасу.
Он встал и направился к своему павильону — мимо низкорослых деревьев, чьи искореженные силуэты были полны какой-то гротесковой красоты, мимо шпалер, сотканных с утренней славой, прудов с голубыми кувшинками, нитей жемчуга, свешивающихся с колец, выделанных из белого золота, мимо светильников в форме девушек, треножников, на которых курились пикантные благовония, мимо восьмирукой статуи синей богини, которая, если ее должным образом попросишь, играет на вине.
Брахма вошел в павильон и направился прямо к хрустальному экрану, вокруг которого обвился, зажав собственный хвост в зубах, бронзовый нага. Он включил механизм обратной связи.
Помехи, словно снегопад, покрыли было экран, но вот уже на экране появился верховный жрец его Храма в Махаратхе. Упав на колени, он трижды прикоснулся своей кастовой метой к полу.
— Среди четырех чинов божественных, среди восемнадцати воинств Рая, могущественнейший — Брахма, — завел священник. — Всесоздатель, Владыка Небес высоких и всего, что под ними. Лотос прорастает из твоего пупка, руки твои пахтают океаны, тремя шагами ноги твои покрывают все миры. Барабан твоей славы наполняет ужасом сердца врагов твоих. В деснице твоей колесо закона. Ты вяжешь катастрофы, как путами, змеёю. Приветствую тебя! Соблаговоли услышать молитву твоего жреца. Благослови и выслушай меня, о Брахма!
— Встань… жрец, — сказал Брахма, не сумев вспомнить его имя. — Что за неотложная надобность побудила тебя срочно меня вызывать?
Жрец выпрямился, бросил быстрый взгляд на мокрого Брахму и отвел глаза.
— Владыка, — сказал он, — я не собирался нарушать покой твоего купания, но здесь сейчас находится один из твоих смиренных почитателей, который хотел бы поговорить с тобой на темы, которые, как мне показалось, могут иметь немалое значение.
— Один из почитателей! Скажи ему, что всеслышащий Брахма слышит всех, и пусть он идет молиться мне, как и все, в Храме, для этого, собственно, и созданном!
Рука Брахмы потянулась было к выключателю, но вдруг замерла.
— А как он узнал о линии Храм-Небо? — удивился он. — И о прямом общении святых и богов?
— Он говорит, — отвечал жрец, — что он из Первых и мне нужно передать, что Сэм хотел бы переговорить с Тримурти.
— Сэм? — сказал Брахма. — Сэм? Да этого не может быть… сам Сэм?
— Он известен здесь как Сиддхартха, Бич Демонов.
— Жди моего соизволения, — промолвил Брахма, — распевая покуда подобающие стихи Вед.
— Слушаю, мой Властелин, — ответил жрец и запел.
Брахма перешел в другую часть павильона и замер перед своим гардеробом, решая, что надеть.

Князь, услышав, что его зовут, отвлекся от созерцания внутренности Храма. Жрец, чье имя он позабыл, манил его с другого конца коридора. Он пошел на зов и очутился в кладовой. Жрец нащупал потайной рычаг и толкнул ряд полок, который, словно дверь, открылся вовнутрь.
Шагнув через эту дверь, князь очутился в богато украшенной усыпальнице. Сверкающий видеоэкран висел над алтарно-контрольной панелью, обрамленный бронзовым нагой, сжимавшим в зубах собственный хвост.
Жрец трижды поклонился.
— Привет тебе, правитель мироздания, могущественнейший среди четырех божественных чинов и восемнадцати райских воинств. Из пупа твоего произрастает лотос, руки твои пахтают океаны, тремя шагами…
— Подтверждаю правоту сказанного тобой, — перебил Брахма. — Слышу и благословляю. А теперь ты можешь оставить нас.
— ?
— Да-да. Сэм наверняка оплатил частную беседу, разве не так?
— Владыка!
— Все! Ступай!
Жрец быстро поклонился и вышел.
Брахма изучал Сэма; тот был одет в темные рейтузы, небесно-голубую камизу, зелено-голубой тюрбан Симлы, к поясу из потемневших железных колец были привешены пустые ножны.
В свою очередь, и Сэм разглядывал своего визави, чей силуэт четко вырисовывался на черном фоне; одет он был в костюм из тончайшей кольчуги, на который накинул сверху щегольский плащ, сколотый на груди брошью с огненным опалом. Голову Брахмы венчала пурпурная корона, усеянная пульсирующими аметистами, а в правой руке он сжимал скипетр, украшенный девятью приносящими счастье самоцветами. Глаза — два темных пятна на темном лице. Нежные звуки вины разносились вокруг него.
— Сэм? — сказал он.
Сэм кивнул.
— Пытаюсь догадаться, кто ты на самом деле, Великий Брахма. Должен сознаться, что мне это не удается.
— Так и должно быть, — сказал Брахма, — если кому-то суждено быть богом, который был, есть и будет всегда.
— Красивое одеяние ты носишь, — заметил Сэм. — Просто очаровательное.
— Спасибо. Мне трудно поверить, что ты все еще жив. По справкам ты уже лет пятьдесят не требовал нового тела. Это весьма рискованно.
Сэм пожал плечами:
— Жизнь полна риска…
— Согласен, — сказал Брахма. — Прошу, возьми стул и садись. Устраивайся поудобнее.
Сэм так и сделал, а когда он опять посмотрел на экран, Брахма восседал на высоком троне, вырезанном из красного мрамора, над ним пламенел раскрытый зонт.
— Выглядит не слишком-то удобным, — заметил Сэм.
— Сиденье с поролоном, — улыбаясь, ответил бог. — Если хочешь, кури.
— Спасибо, — Сэм вытащил из привешенного к поясу кисета трубку, набил ее табаком, тщательно умял и закурил.
— Что же ты делал все это время, — спросил бог, — соскочив с насеста Небес?
— Взращивал свои собственные сады, — сказал Сэм.
— Мы могли бы использовать тебя здесь, — сказал Брахма, — в нашем гидропонном департаменте. Что касается этого, может быть, еще могли бы. Расскажи мне о своем пребывании среди людей.
— Охота на тигров, пограничные споры с соседними царствами, поддержание высокого морального духа в гареме, немножко ботанических штудий — все в таком роде, жизнь в ее банальности, — неспешно поведал Сэм. — Теперь силы мои на исходе, и я опять взыскую свою юность. Но чтобы вновь стать молодым, как я понимаю, мне придется подвергнуться промывке мозгов? Так?
— В некотором роде, — признал Брахма.
— Могу я полюбопытствовать, с какой целью?
— Неправедный ослабнет, праведный окрепнет, — изрек, улыбаясь, бог.
— Предположим, я неправеден, — спросил Сэм, — каким образом я ослабею?
— Колесо сансары повернется для тебя вниз: тебе придется отрабатывать бремя своей кармы в низшей форме.
— А у тебя под рукой нет данных — процента тех, кто идет вниз, и тех, кто идет вверх?
— Надеюсь, ты не подумаешь, что я не всемогущ, — сказал, прикрывая скипетром зевок, Брахма, — если я признаюсь, что подзабыл эти данные.
Сэм хмыкнул.
— Ты сказал, что вам в Небесном Граде нужен садовник.
— Да, — подтвердил Брахма. — Уж не намерен ли ты обратиться к нам за работой?
— Не знаю, — сказал Сэм. — Может быть.
— Что означает — может быть и нет, — уточнил его собеседник.
— Да, может быть и нет, — согласился Сэм. — Что касается человеческого разума, то в былые дни не было этого невразумительного перетягивания каната. Если кто-то из Первых желал возродиться — он платил за тело и его обслуживали.
— Мы живем уже не в былые дни. Сэм. На пороге новая эпоха.
— Можно — почти что — подумать, что вы стремитесь устранить всех Первых, которые не выстроились у вас за спиной.
— В пантеоне комнаты есть для многих, Сэм. Есть ниша и для тебя, если ты решишь заявить о своих на нее правах.
— А если нет?
— Тогда наводи справки о своем теле в Палате Кармы.
— А если я выбираю божественность?
— Мозг твой зондировать не будут. Хозяевам посоветуют обслужить тебя быстро и отменно. Будет послана летательная машина, чтобы доставить тебя на Небеса.
— Все это наводит на некоторые размышления, — сказал Сэм. — Я люблю этот мир, хотя он и погряз в темноте средневековья. С другой стороны, любовь эта ничуть не поможет мне насладиться объектами моего желания, если мне будет предписано умереть подлинной смертью или принять образ обезьяны и скитаться в джунглях. Но не очень-то мне любо и то искусственное совершенство, которое процветало на Небесах, когда я в последний раз посетил их. Подожди, будь любезен, чуть-чуть, я поразмышляю.
— В моих глазах твоя нерешительность является просто наглостью, — сказал Брахма. — Тебе только что сделали такое предложение…
— Да-да, и в моих, наверное, она выглядела бы так же, если бы мы поменялись местами. Но если бы я был Богом, а ты — мною, ей-богу, я бы помолчал немного, пока человек принимает самое важное свое решение за свою жизнь.
— Сэм, ты чудовищный торгаш! Кто еще заставлял бы меня ждать, когда на чашу весов брошено его бессмертие? Уж не собираешься ли ты торговаться — со мной?
— Ну да, я же потомственный торговец ящерами — и я страшно хочу кое-чего.
— Что же это может быть?
— Ответы на несколько вопросов, которые преследуют меня вот уже некоторое время.
— К примеру?..
— Как тебе ведомо, я перестал посещать собрания старого Совета более сотни лет тому назад, ибо они превратились в длиннющие заседания, рассчитанные так, чтобы отсрочить принятие решений, и стали главным образом поводом для Празднества Первых. Нынче я не имею ничего против праздников. По правде говоря, века полтора я являлся на них только для того, чтобы еще разок хлебнуть добротного земного зелья. Но я чувствовал, что мы должны сделать что-то с пассажирами, равно как и с отпрысками наших многочисленных тел, а не бросать их на произвол судьбы в этом порочном мире, где они неминуемо превратятся в дикарей. Я чувствовал, что мы, команда, должны им помочь, обеспечить их преимуществами сохраненной нами технологии, а не выстраивать себе неприступный рай, используя мир в качестве комбинации охотничьих угодий и борделя. И вот я давно пытаюсь понять, почему это не было сделано. Это был бы, кажется, честный и справедливый путь управлять миром.
— Я делаю отсюда вывод, что ты акселерист.
— Нет, — сказал Сэм, — просто любопытствующий. Я любопытен, вот единственная причина.
— Тогда, отвечая на твой вопрос, — заговорил Брахма, — скажу, что причиной этому — то, что они не готовы. Если бы мы начали действовать сразу — да, тогда это могло сработать. Но нам поначалу было все равно. Потом, когда возник этот вопрос, мы разделились. Слишком много прошло времени. Они не готовы и не будут готовы еще много веков. Если их на настоящем этапе снабдить развитой технологией, это приведет к неминуемым войнам, которые уничтожат и те начинания, которые они уже претворили в жизнь. Они зашли далеко. Они дали толчок цивилизации по образу и подобию своих древних праотцов. Но они еще дети, и как дети они бы играли с нашими дарами и обжигались бы на них. Они и есть наши дети, дети наших давным-давно мертвых Первых тел, и вторых, и третьих, и неизвестно скольких еще — и отсюда наша родительская за них ответственность. Мы должны не допустить, чтобы они стали акселератами, чтобы ускорение их развития привело к индустриальной революции и уничтожило тем самым первое стабильное общество на этой планете. Наши отцовские функции легче всего выполнять, руководя ими, как мы это и делаем, через Храмы. Боги и богини — исходно родительские фигуры, и что же может быть правильнее и справедливее, чем принятие нами этих ролей и последовательное их использование?
— А зачем же тогда вы уничтожили их собственную зачаточную технологию? Печатный станок изобретался на моей памяти трижды — и всякий раз изымался.
— Делалось это по тем же причинам — они еще не готовы. И было это на самом деле не открытие, а, скорее, воспоминание. Нечто из легенд, которое кому-то удалось воспроизвести. Если нечто должно появиться, оно должно явиться результатом уже наличествующих в культуре факторов, а не должно быть вдруг вытащено за уши из прошлого, как кролик из цилиндра фокусника.
— Похоже, ты проводишь в этом пункте очень последовательную линию. И, наверное, твои лазутчики обшаривают весь мир, уничтожая все признаки прогресса, какие только им удастся обнаружить?
— Нет, это не так, — сказал бог. — Ты рассуждаешь так, будто мы хотим навсегда нести бремя божественности, будто мы стремимся поддерживать средневековую темноту, чтобы навечно терпеть скуку нашей вынужденной божественности!
— Короче говоря, — заключил Сэм, — да. Ну а молитвомат, что установлен у самого входа в этот Храм? Он что, с точки зрения культуры — пара колеснице?
— Это совсем другое, — сказал Брахма. — Как божественное проявление, он вызывает у горожан трепет и никаких вопросов. По причинам религиозным. Это совсем не то, что дать им порох.
— Ну а если допустить, что какой-нибудь местный атеист утащит его и расковыряет на части? И если вдруг это будет Томас Эдисон? Что тогда?
— В них вмонтирована сложная система запоров. И если кто-нибудь, кроме жреца, откроет хотя бы один из них, устройство взлетит на воздух — вместе со взломщиком, разумеется.
— Как я заметил, вам не удалось не допустить изобретения перегонного куба, хотя вы и пытались. И вы шлепнули в ответ алкогольным налогом, который нужно платить Храмам.
— Человечество всегда искало избавления в пьянстве, — сказал Брахма. — Обычно это так или иначе отражалось и в религиозных церемониях, чтобы ослабить чувство вины. Да, поначалу мы попытались было подавить алкоголь, но быстро убедились, что это нам не под силу. И вот в обмен на выплаченный налог они получают благословение своей выпивке. Слабеет чувство вины, слабеет похмелье, меньше распрей — ты же знаешь, это психосоматическое, — а налог весьма невысок.
— Забавно все же, что многие предпочитают вполне мирскую выпивку.
— Ты пришел просить, а продолжаешь насмехаться, не к этому ли сводятся твои речи, Сэм? Я согласился ответить на твои вопросы, а не обсуждать с тобой деикратическую политику. Ну как, не пришел ли ты, наконец, к какому-либо решению относительно моего предложения?
— Да, Мадлен, — сказал Сэм, — а говорил ли тебе кто-нибудь когда-нибудь, как ты соблазнительна, когда сердишься?
Брахма спрыгнул с трона.
— Как ты смог? Как ты догадался? — завопил он.
— Я, на самом деле, и не смог, — сказал Сэм. — До этого момента. Это была просто догадка — на основе некоего присущего тебе маньеризма в речах и жестах, который вдруг всплыл у меня в памяти. Итак, ты добилась сокровеннейшей цели всей своей жизни, а? Готов биться об заклад, у тебя теперь тоже есть гарем. И каково же чувствовать себя жеребцом, мадам, когда начинал девицей? Бьюсь об заклад, что все до одной Лизхен в мире позавидовали бы тебе, если бы узнали. Мои поздравления.
Брахма выпрямился во весь рост, его свирепый взгляд ослеплял. Трон у него за спиной обратился в пламя. Бесстрастно бренчала вина. Он поднял скипетр и произнес:
— Приготовься, Брахма проклинает тебя…
— За что? — перебил Сэм. — За то, что я догадался о твоей тайне? Если мне суждено быть богом, то какая в том разница? Остальные же знают об этом. Или же ты сердишься, что единственным способом выпытать секрет твоей истинной личности было тебя чуть-чуть подкусить? Я-то полагал, что ты меня оценишь выше, если я продемонстрирую свои достоинства, выставив таким образом напоказ свою проницательность. Если я случайно задел тебя, приношу свои извинения.
— Дело не в том, что ты догадался, — и даже не в том, как ты догадался, — проклят ты будешь за то, что насмехался надо мной.
— Насмехался над тобой? — переспросил Сэм. — Не понимаю. Я не имел в виду ни малейшего проявления неуважения. В былые времена я всегда был с тобой в хороших отношениях. Только вспомни — и ты согласишься, что это правда. Так с чего бы мне рисковать своим положением, насмехаясь над тобой теперь?
— Просто ты сказал то, что думаешь, слишком быстро, не успев обдумать последствия.
— Нет, мой Господин. Я шутил с тобой точно так же, как шутил бы любой мужчина, обсуждая эти темы с другим мужчиной. Сожалею, если это было воспринято неправильно. Я уверен, что ты обладаешь гаремом, которому я бы позавидовал и в который, вне всякого сомнения, однажды ночью попытаюсь прокрасться. Если ты проклинаешь меня, так как был изумлен, сними проклятие.
Он пыхнул своей трубкой и скрыл усмешку за клубами дыма.
Наконец, Брахма хмыкнул.
— Я чуть-чуть скор на расправу, это верно, — объяснил он, — и, быть может, слишком чувствителен, когда речь заходит о моем прошлом. Конечно, мне часто приходилось шутить подобным образом с другими мужчинами. Ты прощен. Я снимаю свое начинавшееся проклятие.
— А твое решение, как я понимаю, — принять мое предложение? — добавил он.
— Ну да, — сказал Сэм.
— Хорошо. Мне всегда была свойственна братская привязанность к тебе. Ступай теперь и пришли моего жреца, чтобы я проинструктировал его о твоей инкарнации. До скорого свидания.
— Несомненно, Великий Брахма, — кивнул Сэм и поднял свою трубку. Потом он толкнул ряд полок и в поисках жреца прошел в зал. Много разных мыслей теснилось у него в голове, но на этот раз он оставил их невысказанными.
Вечером князь держал совет с теми из своих вассалов, кто уже успел посетить в Махаратхе родичей или приятелей, и с теми, кто собирал по городу новости и слухи. От них он узнал, что во всей Махаратхе насчитывалось только десять Хозяев Кармы и обитали они во дворце на склоне холма, возвышавшегося над юго-восточной частью города. По расписанию посещали они клиники или читальные залы Храмов, куда являлись за приговором горожане, обратившиеся за возрождением. Сама Палата Кармы представляла собой массивное черное сооружение во дворе дворца, сюда вскоре после вынесения приговора поступал перерождаемый, чтобы перенестись в свое новое тело. Пока еще было светло, Стрейк с двумя советниками успел сделать наброски дворцовых укреплений. Пара вельмож из княжеской свиты была направлена через весь город пригласить на поздний ужин и пирушку Шана Ирабекского, престарелого правителя и отдаленного соседа, с которым трижды вступал Сиддхартха в кровопролитные пограничные стычки и иногда охотился на тигров. Шан прибыл в Махаратху со своими родственниками дожидаться, когда его назначат на прием к Хозяевам Кармы. Еще один человек послан был на улицу Кузнецов, там он сговорился с мастерами, чтобы они удвоили княжеский заказ и подготовили все еще до рассвета. Чтобы заручиться их согласием, прихватил он с собой изрядное количество денег.
Потом на двор к Хаукане прибыл в сопровождении шестерых родственников Шан Ирабекский; хоть и принадлежали они к касте кузнецов, но явились вооруженными, словно воины. Увидев, однако, сколь тихой обителью был постоялый двор, и что никто из других гостей или посетителей не вооружен, они отложили свое оружие и уселись во главе стола, рядом с князем.
Шан был человеком высокого роста, но сильно сутулился. Облачен он был в каштанового цвета одеяния и темный тюрбан, спускавшийся на его большие, словно молочно-белые гусеницы, брови. Снежно-белой была его густая борода, когда он смеялся, можно было заметить черные пеньки зубов, а нижние веки его покраснели и вспухли, словно устали и наболели после многих лет, на протяжении которых удерживали они за собой выпученные, налитые кровью глаза в их очевидных попытках вылезти из орбит. Он флегматично смеялся и стучал по столу, уже в шестой раз повторяя: «Слоны нонче вздорожали, а в грязи ни на черта не годны!» Фраза эта относилась к их беседе касательно лучшего времени года для ведения войны. Только полнейший новичок был бы настолько невоспитан, чтобы оскорбить посланца соседа в сезон дождей, решили они, и следовательно его можно будет с тех пор называть нуво руа.
Медленно тянулся вечер, врач князя извинился и вышел, чтобы присмотреть за приготовлением десерта и подсыпать наркотик в пирожные, предназначенные Шану. Медленно тянулся вечер и после сладкого, Шана все чаще и сильнее тянуло закрыть глаза и уронить голову на грудь. «Хорошая вечеринка, — пробормотал он, похрапывая, и, наконец: — Слоны ни на черта не годны…» и заснул так, что его было не разбудить. Его родичи были не в настроении провожать его в такое время домой, поскольку все тот же врач добавил им в вино хлоралгидрат и в настоящий момент они вповалку храпели на полу. Наиболее обходительный вассал из княжеской свиты договорился с Хауканой об их размещении, а самого Шана взяли в апартаменты князя, где вскорости его и посетил врач, который расстегнул на нем одежду и заговорил с ним мягким, убеждающим голосом.
— Завтра после полудня, — говорил он, — ты будешь Князем Сиддхартхой, а это будут твои вассалы. Ты явишься в Палату Кармы вместе с ними и потребуешь там тело, которое без предварительного взвешивания твоей кармы обещал тебе Брахма. Ты останешься Сиддхартхой и после переноса, а потом вернешься сюда со своими вассалами, чтобы я тебя обследовал. Ты понял?
— Да, — прошептал Шан.
— Тогда повтори, что я тебе сказал.
— Завтра после полудня, — сказал Шан, — я буду Сиддхартхой во главе своих вассалов…
Ясной выдалась утренняя заря, и под ее сенью сводились разные счеты. Половина людей князя покинула верхом город, направляясь на север. Когда они достаточно удалились от Махаратхи, путь их начал потихоньку сворачивать к юго-востоку, петляя между холмов; остановились они лишь раз, чтобы облачиться в боевые доспехи.
Полдюжины людей отправилось на улицу Кузнецов, откуда вернулись они с тяжелыми холщовыми мешками, содержимое которых поделили между собой три дюжины воинов, сразу после завтрака отправившихся в город.
Князь держал совет со своим врачом, Нарадой.
— Если я неправильно оценил милосердие небес, то и в самом деле я проклят.
На что доктор улыбнулся и промолвил:
— Сомневаюсь, чтобы ты ошибся.
И так потихоньку утро сменилось полднем, над городом встал золотой Мост Богов.
Когда очнулись их подопечные, им помогли с похмельем. Шану дали послегипнотических снадобий и с шестью вассалами Сиддхартхи отправили его во Дворец Хозяев. Заверив, естественно, сородичей, что он все еще спит в княжеских покоях.
— В данный момент самый рискованный пункт, — сказал Нарада, — это Шан. Не узнают ли его? Нам на руку, что он — заштатный монарх далекого королевства. Он совсем недавно в городе, причем все это время провел в основном со своими сородичами и до сих пор не подавал запрос о новом теле. Хозяева, должно быть, еще не знают, как выглядишь ты сам…
— Если только меня не описал им Брахма и его жрец, — перебил князь, — меня не удивит, если вся наша беседа была записана, а лента передана им с целью установления моей личности.
— Но почему же они должны были так поступить? — возразил Нарада. — Вряд ли они ожидают подвоха и изощренных предосторожностей от того, кому оказывают благодеяние. Нет, я полагаю, мы сумеем с этим справиться. Шану, конечно, не пройти зондирования, но он вполне сойдет для поверхностного осмотра, особенно в компании твоих вассалов. В данный момент он уверен, что он и есть Сиддхартха, и в этом отношении способен пройти любой тест на детекторе лжи — серьезней же, как мне кажется, испытаний его не ждет.
Итак, они ждали. Три дюжины людей вернулись с пустыми сумками, собрали свои пожитки, оседлали коней и один за другим лениво затрусили через город, вроде бы в поисках увеселений, но на самом деле неведомая сила медленно сносила их в юго-восточном направлении.
— До свидания, добрый Хаукана, — говорил князь, пока оставшиеся вассалы паковали свои пожитки и седлали лошадей. — Как всегда, только доброе услышат о тебе и о твоем пристанище все, кто попадется на пути моем в окрестных краях. Я сожалею, что вынужден столь внезапно прервать свое пребывание здесь, но я должен спешить и, покинув Палату Кармы, сразу же отправлюсь усмирять восставшую провинцию. Ты же знаешь, стоит правителю отвернуться, как тут же разгорается смута. Итак, хотя я и хотел бы скоротать еще недельку под твоей гостеприимной крышей, но, боюсь, это удовольствие придется отложить до следующего раза. Если кто-то будет спрашивать обо мне, говори, чтобы искали меня в Гадесе.
— Гадес, мой Господин?
— Самая южная провинция моего королевства, отличающаяся исключительно жарким климатом. Постарайся не забыть и точно передать это, особенно жрецам Брахмы, которые, возможно, в ближайшие дни заинтересуются моим местопребыванием.
— Будет исполнено, мой Господин.
— И позаботься, прошу тебя, о мальчике Диле. Я хотел бы послушать его игру, когда посещу тебя в следующий раз.
Хаукана низко поклонился и приготовился произнести ответную речь, поэтому князь поспешил бросить ему последнюю мошну, полную монет, и, добавив пару слов касательно вин Симлы, вскочил в седло и столь решительно начал раздавать приказания своим воинам, что у Хауканы не было никакой возможности вставить хоть слово.
Они выехали через ворота и были таковы, оставив позади лишь медика да трех воинов, которых ему предстояло избавить за ближайший день от недомогания, вызванного ни с того, ни с сего, вероятно, переменой климата; они должны были нагнать остальных в пути.
Отряд пересек весь город, избегая главных улиц, и постепенно оказался на дороге, ведущей к Дворцу Хозяев Кармы. Проезжая по ней, Сиддхартха обменивался тайными знаками с тремя дюжинами своих людей, лежавших в засаде в разных точках подступавшего к дороге леса.
На середине пути ко дворцу князь и восемь его спутников бросили поводья, словно собираясь передохнуть, а остальные в это время поравнялись с ними, осторожно пробираясь между деревьев.
Вскоре, однако, они увидели впереди какое-то движение. Показались семеро всадников, и князь догадался, что это шесть его копейщиков и Шан. Когда расстояние между двумя группами уменьшилось, князь со своими людьми двинулся им навстречу.
— Кто вы такие? — воскликнул высокий всадник с острым взглядом, чуть осадив свою белую кобылу. — Кто вы такие, что заступаете дорогу Князю Сиддхартхе, Бичу Демонов?
Князь присмотрелся к нему — мускулистый и загорелый, лет двадцати с небольшим, с ястребиным профилем и величественной осанкой — и вдруг почувствовал, что его подозрения были необоснованны и он подвел сам себя подозрительностью и недоверчивостью. По гибкому, тренированному экземпляру, сидевшему на его собственной белой кобыле, было ясно, что Брахма торговался честно, предоставляя ему в пользование прекрасное, сильное тело, которым сейчас обладал старый Шан.
— Князь Сиддхартха, — сказал один из его людей, сопровождающих правителя Ирабека, — похоже, что все было по-честному. С ним, по-моему, все в порядке.
— Сиддхартха! — вскричал Шан. — Кто это, к кому это ты смеешь обращаться по имени своего хозяина? Сиддхартха — я, я — Бич…
Он не договорил, голова его запрокинулась и звуки забулькали в горле: его настиг припадок. Он окоченел, зашатался и выпал из седла. Сиддхартха бросился к нему. В уголках рта у Шана появилась пена, глаза его закатились.
— Эпилепсия! — вскричал князь. — Они собирались подсунуть мне порченый мозг.
Остальные столпились вокруг и помогали князю держать Шана, пока приступ не прошел и рассудок не начал возвращаться в тело.
— Ч-что случ-чилось? — спросил он.
— Предательство, — ответил Сиддхартха. — Предательство, о Шан Ирабекский! Один из моих людей проводит теперь тебя к моему персональному врачу для обследования. После того как ты отдохнешь, я предлагаю тебе подать жалобу в читальный зал Брахмы. Мой врач займется тобой у Хауканы, а потом ты будешь свободен. Я сожалею, что все так произошло. Вероятно, все уладится. Ну а если нет — вспоминай последнюю осаду Капила и считай, что мы квиты — по всем статьям. День добрый, братец князь.
Он поклонился, а его люди помогли Шану взгромоздиться на Хауканову гнедую, одолженную заблаговременно Сиддхартхой.
Из седла своей кобылы князь наблюдал, как удаляется Шан, а затем, повернувшись к собравшимся вокруг него людям, заговорил достаточно громко, чтобы его услышали и в лесу:
— Внутрь войдут девятеро из нас. Дважды взовет рог — и следом пойдут остальные. Если они будут сопротивляться — заставьте их пожалеть о своей неосторожности, ведь на тройной призыв рога явятся с холмов пятьдесят копейщиков, если будет в том надобность. Это — дворец для отдохновения, а не форт, где должны разворачиваться битвы. Берите Хозяев в плен. Не причиняйте вреда их машинам и не давайте делать этого другим. Если они не будут сопротивляться — все распрекрасно. Если же это случится, мы пройдем через Дворец и Палату Хозяев Кармы, как маленький мальчик через большой и замечательно устроенный муравейник. Удачи! И не дай бог, чтобы с нами были боги!
И, повернув свою лошадь, он направился вверх по дороге, и восемь копейщиков негромко напевали у него за спиной.
Князь проехал через широкие двойные ворота, распахнутые настежь; их никто не охранял. Он невольно призадумался: не просмотрел ли Стрейк каких-то секретных средств защиты.
Двор был вымощен лишь кое-где, основную его часть занимала зелень. Тут же работало несколько слуг, занятых подрезкой, стрижкой и всеми остальными садовыми процедурами. Князь прикинул, где бы разместить оружие, но подходящего места не нашел. Слуги, не прерывая работы, поглядывали на вновь прибывших.
В дальнем конце двора возвышалась черная каменная Палата. Он направился туда в сопровождении своих всадников, пока его не окликнули со ступеней самого дворца, который остался от него по правую руку.
Князь натянул поводья и обернулся в эту сторону. Увидел он человека в черном одеянии с желтым кругом на груди, с посохом из черного дерева в руках. Был он высок, могуч, лицо его, кроме глаз, было прикрыто черным.
Князь направил свою лошадь к подножию широкой лестницы.
— Я должен поговорить с Хозяевами Кармы, — заявил он.
— Тебе назначили прием? — спросил человек.
— Нет, — ответил князь, — но это очень важное дело.
— Тогда сожалею, что ты проделал все это путешествие впустую, — промолвил черный. — Необходимо назначение. Ты можешь договориться о нем в любом Храме Махаратхи.
Стукнув посохом о ступени, он повернулся и пошел прочь.
— Корчуйте сад, — велел князь своим людям, — вырубите вон те деревья, сложите их в кучу и подпалите.
Человек в черном замер, обернулся. Внизу лестницы его ждал один князь. Остальные уже двигались по направлению к деревьям.
— Не смей, — сказал человек.
Князь улыбнулся.
Его люди спешились и, пройдя прямо по клумбам, начали вырубать кусты.
— Прикажи им остановиться!
— С чего бы это? Я пришел поговорить с Хозяевами Кармы, и ты заявляешь, что я не могу этого сделать. Я говорю, что могу, — и поговорю. Посмотрим, кто из нас прав.
— Прикажи им остановиться, — повторил тот, — и я передам твое послание Хозяевам.
— Стой! — крикнул князь. — Но будьте готовы начать снова.
Человек в черном поднялся по лестнице и исчез во дворце. Князь постукивал пальцами по рогу, который висел на перевязи у него на груди.
Вскоре во дворце послышалось какое-то движение и из дверей один за другим стали появляться вооруженные люди. Князь поднял рог к губам и дважды протрубил в него.
Люди были облачены в кожаные доспехи, кое-кто еще прилаживал на ходу отдельные их детали, и кожаные же колпаки. Вооружены они были маленькими овальными металлическими щитами с изображением желтого круга на черном фоне. Мечи у них были длинные, изогнутые. Воины заполнили всю лестницу и замерли, будто ожидая приказа.
Опять появился человек в черном и остановился на верхней площадке лестницы.
— Очень хорошо, — сказал он, — если ты хотел передать что-то Хозяевам, говори!
— Ты — Хозяин? — спросил князь.
— Да.
— Тогда ты, вероятно, последний из них, коли тебе приходится служить еще и привратником. Я хочу говорить со старшим.
— Твоей наглости воздастся сполна и в этой жизни, и в следующей, — заметил Хозяин.
Тут через ворота во двор въехали три дюжины копейщиков и, подъехав, выстроились с обеих сторон от князя. Те восемь, что начали было осквернять сад, вскочили в седла и придвинулись к своим товарищам, обнаженные клинки лежали у них поперек седел.
— Нам что, придется вступить в ваш дворец верхом? — поинтересовался князь. — Или же ты призовешь других Хозяев, с которыми я хочу иметь разговор?
Лицом к лицу с воинами князя на лестнице стояло около восьмидесяти человек. Хозяин, казалось, взвешивал соотношение сил. Он решил не нарушать сложившегося положения.
— Не поступай опрометчиво, — процедил он сквозь зубы, — ибо мои люди будут защищаться особо жестоким образом. Жди, пока я вернусь. Я позову остальных.
Князь набил свою трубку и закурил. Его люди замерли, как статуи, с копьями наперевес. Капельки пота заметнее всего были на лицах пеших солдат, занимавших нижние ступени.
Князь, чтобы скоротать время, заметил своим копейщикам:
— Не вздумайте хорохориться и хвастаться своим мастерством, как вы делали при последней осаде Капила. Цельтесь в грудь, а не в голову.
— А еще, — продолжал он, — не вздумайте, как обычно, калечить раненых и убитых — это же святое место, и его не должно осквернять подобными поступками.
— С другой стороны, — добавил он, — я восприму как личное оскорбление, если у нас не наберется десятка пленников для жертвоприношения Ниррити Черному, моему персональному покровителю — конечно же, за пределами этих стен, где обряд Черного Празднества не будет столь тяжело давить на нас…
Справа раздался шум, это пехотинец, изо всех сил таращившийся на длинное копье Стрейка, потерял вдруг сознание и упал с нижней ступени.
— Стоп! — прокричал человек в черном, появившийся в этот миг на верхней площадке вместе с шестью другими, одетыми так же. — Не оскверняйте Дворец Кармы кровопролитием. Уже кровь этого павшего воина…
— Которая прилила бы к его щекам, — докончил князь, — если бы он был в сознании — ибо он не убит.
— Чего ты хочешь? — обратившийся к нему черный человек был среднего роста, но чудовищен в обхвате. Он стоял, словно громадная, темная бочка; его посох — словно аспидный перун.
— Я насчитал семь, — отвечал князь. — Насколько я понимаю, здесь проживает десять Хозяев. Где трое остальных?
— Они в данный момент на приеме в трех читальных залах Махаратхи. Что тебе нужно от нас?
— Ты здесь за старшего?
— Только Великое Колесо Закона здесь за старшего.
— Не ты ли старший представитель Великого Колеса внутри этих стен?
— Да, я.
— Очень хорошо. Я хочу поговорить с тобой с глазу на глаз — вон там, — сказал князь, указав рукой на Черные Палаты.
— Это невозможно!
Князь выбил трубку о каблук, выскреб остатки табака кончиком своего кинжала и спрятал ее обратно в кисет. Потом он выпрямился в своем седле, сжимая в левой руке рог. Его взгляд встретился с глазами Хозяина.
— Ты абсолютно уверен в этом? — спросил он.
Рот хозяина, крохотный и яркий, искривился, артикулируя так и не произнесенные слова.
— Как скажешь, — согласился наконец он. — Пропустите меня!
Он спустился сквозь ряды воинов и остановился перед белой кобылой.
Князь ударами колен развернул ее в направлении темных Палат.
— Держать позицию! — приказал Хозяин.
— То же самое, — сказал князь своим людям. Вдвоем они пересекли двор, и князь спешился перед Палатами.
— Ты должен мне тело, — вкрадчиво промолвил он.
— О чем это ты? — сказал Хозяин.
— Я — Князь Сиддхартха из Капила, Бич Демонов.
— Сиддхартху мы уже обслужили, — был ответ.
— Ты так считаешь, — сказал князь. — Обслужили, сделав по приказу Брахмы эпилептиком. Однако это не так. Человек, которого вы обработали сегодня, — всего лишь невольный самозванец. Я — настоящий Сиддхартха, о безымянный жрец, и я пришел потребовать свое тело — сильное, без изъяну, без скрытого порока. И ты послужишь мне в этом. Послужишь вольно или невольно — но послужишь.
— Ты так считаешь?
— Я так считаю, — подтвердил князь.
— Вперед! — закричал Хозяин и взмахнул своим посохом, целясь князю в голову.
Князь увернулся от удара и отступил назад, обнажая свой клинок. Дважды он парировал им удары посоха. Но на третий раз тот попал, и хотя посох только скользнул ему по плечу, этого хватило, чтобы потрясти князя. Он кружил вокруг белой кобылы, укрываясь за нею от Хозяина. Увертываясь, прячась за нею, он поднес ко рту рог и протрубил три раза. Звуки рога на миг покрыли звон, лязг и крики ожесточенной схватки, разгоревшейся на дворцовой лестнице. С трудом переведя дух, князь обернулся и едва успел отразить удар, который, без сомнения, размозжил бы ему череп.
— В писании сказано, — захлебываясь, выдавил из себя Хозяин, — что тот, кто отдает приказания, не обладая должной силой, чтобы заставить их выполнить, — глупец.
— Еще десять лет назад, — с трудом выдохнул князь, — ты бы ни за что не дотронулся до меня своим посохом.
И он с ожесточением принялся наносить удары, целя в посох, стремясь разрубить, расщепить его, но соперник все время ухитрялся отвести острие его клинка, и хотя вскоре на посохе было полно зарубок, а местами князь даже снял с него стружку, в целом он не пострадал и по-прежнему являл в руках Хозяина достаточно грозное оружие.
Вдруг среди этой сечи Хозяин просто, как палкой, огрел князя посохом наискосок по левому боку, и тот почувствовал, как у него внутри треснули ребра… Он повалился на землю.
Нет худа без добра: когда князь падал, клинок выпал у него из руки и полоснул Хозяина по ногам чуть пониже колен; тот, завопив, рухнул как подкошенный.
— Мы почти на равных, — выдохнул князь. — Мой возраст против твоего жира…
И он с трудом вытащил, даже и не пытаясь подняться, свой кинжал; твердо сжать его в руке было ему не под силу.
Он оперся локтем о землю. Хозяин со слезами на глазах попытался было подняться, но тут же снова упал на колени.
И тут до них донесся стук множества подков.
— Я не глупец, — сказал князь. — И теперь я обладаю должной силой, чтобы заставить выполнить мои приказания.
— Что происходит?
— Прибыли остальные мои копьеносцы. Если бы я сразу вступил сюда со всеми своими силами, вы бы попрятались по щелям, как гекконы в груде валежника; нам бы потребовались тогда, может быть, дни и дни, чтобы обшарить ваш дворец и выкурить вас из укромных уголков. Ну а теперь ты лежишь словно у меня на ладони.
Хозяин поднял свой посох.
Князь отвел назад руку с кинжалом.
— Опусти его, — сказал он, — или я метну кинжал. Не знаю, попаду я или промахнусь, но вполне могу попасть. Ну так что, ты не побоишься сыграть, когда ставкой будет подлинная смерть, а?
Хозяин опустил свой посох.
— Подлинную смерть познаешь ты, — сказал Хозяин, — когда служители Кармы скормят псам тела твоих всадников.
Князь закашлялся и безо всякого интереса поглядел на свою кровавую слюну.
— Ну а пока обсудим политику? — предложил он.
Когда стихли звуки битвы, первым к ним приблизился Стрейк — высокий, пропыленный, в волосах у него запеклось почти столько же крови, как и на лезвии меча, — его недоверчиво обнюхала белая кобыла. Он отдал князю честь и сказал:
— Готово.
— Слышишь, Хозяин Кармы? — спросил князь. — Твои служители — вот истинная пища для псов.
Хозяин не отвечал.
— Обслужишь меня сейчас, и я сохраню тебе жизнь, — сказал князь. — Откажешься, и я лишу тебя ее.
— Обслужу, — сказал Хозяин.
— Стрейк, — распорядился князь, — пошли двоих обратно в город; одного — за Нарадой, другого — на улицу Ткачей за Яннавегом-парусинником. Из трех копейщиков у Хауканы пусть остается только один — постережет до заката Шана Ирабекского, а потом свяжет его и оставит там, а сам догоняет нас.
Стрейк улыбнулся и отсалютовал князю.
— А сейчас пришли людей, чтобы перенести меня внутрь палат и проследить за Хозяином.
Свое старое тело он сжег вместе со всеми остальными. Служители Кармы пали в бою все до одного. Из семи безымянных Хозяев в живых остался только толстяк. Банк спермы и яйцеклеток, резервуары для выращивания и камеры для готовых тел увезти было невозможно, зато само оборудование для переноса было демонтировано и погружено на лошадей, лишившихся в битве своих всадников. Юный князь, восседая на белой кобыле, смотрел, как челюсти пламени смыкались на телах павших. Восемь погребальных костров пылало на фоне предрассветного неба. Тот, который был парусных дел мастером, посмотрел на ближайший к воротам костер; его зажгли последним, и только сейчас языки пламени добрались до верха, где покоилась громадная туша, облаченная в черное одеяние с желтым кругом на груди. Когда пламя коснулось его и одежда начала дымиться, собака, забившаяся с поджатым хвостом под кусты в обезображенном саду, подняла к небу морду и завыла, и вой ее был очень похож на плач.
— Сегодня счет твоих грехов перешел все границы, — сказал парусный мастер.
— Но, гм, есть еще и счет молитв! — откликнулся князь. — Буду уповать на него. Хотя будущим теологам еще предстоит принять окончательное решение о правомерности этих жетонов и одноруких бандитов. А теперь — пусть Небеса соображают, что стряслось здесь сегодня. Пора отправляться, мой капитан. Пока — в горы, а там — врозь, так будет безопасней. Не знаю, какой дорогой я последую, единственно знаю, что ведет она к вратам Небес и что я должен идти по ней во всеоружии.
— Бич Демонов, — протянул его собеседник, и князь улыбнулся.
Приблизился предводитель копейщиков. Князь кивнул ему. Прозвучали выкрики приказаний.
Колонны всадников двинулись в путь, прошли через ворота Дворца Кармы, свернули с дороги и направились вверх по склону на юго-восток, удаляясь от города Махаратхи, а за спиной у них, словно утренняя заря, пылали тела их товарищей.

III 

Поведано, что когда явился Учитель, приходили послушать его учение люди всех каст — и даже животные, боги, забредал случайный святой; и уходили они оттуда укрепившись духом и праведнее, чем были. Считалось, что он обрел просветление, хотя были и такие, кто называл его мошенником, грешником, преступником или пройдохой. Не все из этих последних числились среди его врагов; но, с другой стороны, не все из тех, кто окреп духом и стал праведнее, могли быть причислены к его друзьям и сторонникам. Последователи звали его Махасаматман, и некоторые из них говорили, что он бог. И вот вскоре стало ясно, что принят он в качестве учителя, что смотрят на него с уважением; приобрел он много богатых сторонников и прославился далеко за пределами округи; стали называть его Татхагатой, что означает Тот, Кто Постиг. И отметить нужно, что хотя богиня Кали (иногда — в наиболее безобидных ее проявлениях — известная как Дурга) никогда не высказывала формального заключения касательно достижения им состояния будды, оказала она ему честь исключительную, отрядив воздать ему свою дань не простого наемного убийцу, а святого своего палача…

Не исчезает истинная Дхамма,
пока не возрастет в мире Дхамма ложная.
Когда возрастает ложная Дхамма, вынуждает она
истинную Дхамму исчезнуть.
Самьютта-никая (II, 224)

Поблизости от города Алундила раскинулась роскошная роща, деревья с голубой корой венчала там пурпурная листва, легкостью подобная перу. Прославлена была эта роща своей красотой, а также и священным покоем, что царил под ее сенью. До его обращения принадлежала она купцу Васу, который потом предоставил ее учителю, известному и под именем Махасаматман, и под прозвищем Татхагата, и как Просветленный. В этой роще и обосновался учитель со своими последователями, и когда проходили они среди дня по городу, никогда не оставались пустыми их чаши для подаяния.
К роще всегда стекалось и множество пилигримов. Верующие, любопытные, хищные до чужого, — все они бесконечной чередой проходили там, добираясь кто по воде, кто посуху, кто верхом, а кто пешком.
Алундил — довольно заурядный городишко. Обычными были в нем и крытые соломой лачуги, и одноэтажные деревянные халупы; немощеной оставалась главная улица, вся исчерченная шрамами от колес бесчисленных повозок; имелось в нем два больших базара и множество мелких; вокруг протянулись обширные поля злаков, принадлежащие вайшьям и обрабатываемые шудрами, казалось, что город — это остров в зелено-голубом озере; из-за большого наплыва путешественников много было в черте города постоялых дворов (но, конечно, ни один из них не мог сравниться с легендарным гостиным двором Хауканы в далекой Махаратхе); были здесь и свои святые и свои сказители; и уж конечно был здесь и свой Храм.
Храм расположился на невысоком холме почти в самом центре города, каждую из четырех его стен разрывали посередине огромные ворота. Они, как, собственно, и стены, были сплошь покрыты резьбой, теснящимися, смыкающимися друг с другом ярусами высеченных из камня фигур; красовались там музыканты и танцовщицы, воины и демоны, боги и богини, звери и артисты, стражи и девы, любовники во всевозможных сочетаниях и бесчисленные гибриды людей и животных. Ворота эти вели в первый, внешний двор, в котором опять же высились стены — уже со своими воротами, которые, в свою очередь, вели во второй, внутренний двор. В первом находился небольшой базар, где продавалось все необходимое для поклонения богам. Кроме того, размещалось там множество маленьких святилищ, капищ, часовен, посвященных второстепенным божествам. Чего только не было в этом дворе: попрошайствующие нищие, смеющиеся дети, медитирующие святые, сплетничающие женщины, курящиеся благовония, распевающие птахи, побулькивающие сосуды для очищения, басовито гудящие молитвоматы — все это можно было обнаружить здесь круглый день.
Ну а внутренний двор, с его величественными святилищами главных богов, являлся средоточием всей религиозной деятельности. Люди распевали или выкрикивали молитвы, бормотали стихи из вед, стояли — одни, вытянувшись в струнку, другие — на коленях, лежали, простертые ниц перед огромными каменными изваяниями, которые подчас так любовно были увиты гирляндами цветов, так густо натерты красной кункумовой пастой и окружены грудами приношений, что невозможно было догадаться, какое же божество потонуло здесь в океане осязаемого поклонения. Время от времени трубили храмовые трубы, и тогда все на минуту смолкали, чтобы оценить их эхо, затем гам возобновлялся с новой силой.
И никому не пришло бы в голову спорить, что королевой Храма была Кали. Ее высокая, изваянная из белого камня статуя в гигантском святилище господствовала над внутренним двором. Едва заметная ее улыбка, может быть, чуть презрительно снисходительная к остальным богам и их богомольцам, на свой лад приковывала взгляд не менее, чем ухмылки гирлянды черепов, свешивавшихся с ее ожерелья. В руках она сжимала кинжалы, а тело ее, схваченное художником в середине шага, казалось, не решило, не стоит ли пуститься в танец и лишь потом повергнуть пришедших к ее святилищу. Полными были ее губы, широко открытыми глаза. При свете факелов казалось, что она движется.
Поэтому немудрено было, что лицом к лицу с ее святилищем стояло святилище Ямы, бога смерти. Решено было — и достаточно логично — священнослужителями и архитекторами, что из всех божеств именно ему пристало, ни на минуту не отрываясь, весь день соизмерять свой полный решимости взгляд со встречным взглядом богини, вторя своей кривой усмешкой ее полуулыбке. Даже самые благочестивые посетители старались обычно обойти эти два святилища стороной и уж всяко не проходить между ними; а когда на город опускались сумерки, в этой части храма воцарялись тишина и неподвижность, и не тревожил их никакой припозднившийся богомолец.
С севера, когда дохнул на округу вешний ветер, пришел сюда некто по имени Рилд. Невелик ростом, хрупкого сложения, с головой — хоть и небогат он был прожитыми годами — убеленной, должно быть, сединой, — таков был Рилд; облачен он был в обычное темное одеяние пилигрима, но когда нашли его в канаве, где без памяти лежал он в приступе лихорадки, намотан был на его предплечье малиновый шнурок удушителя, знак его, Рилда, истинной профессии.
Пришел Рилд весной, во время празднества, в Алундил среди зелено-голубых полей, в Алундил лачуг под соломенной кровлей и одноэтажных деревянных халуп, немощеных улиц и многочисленных постоялых дворов, базаров, святых подвижников и сказителей, великого религиозного возрождения и его Учителя, молва о котором разнеслась далеко за пределы округи, — в Алундил Храма, царила в котором его покровительница.
Время празднеств.
Лет двадцать тому назад этот традиционный местный праздник не касался даже ближайших соседей. Но теперь, когда стекались сюда бесчисленные путешественники, привлеченные присутствием Просветленного, проповедующего истину Восьмеричного Пути, Фестиваль в Алундиле привлекал такое количество пилигримов, что переполнены были все комнаты и углы, где только можно было обрести приют. Владельцы палаток сдавали их внаем втридорога. Даже в конюшнях ютились люди, даже голые клочки земли сдавались как участки для временных лагерей.
Любил Алундил своего Будду. Много было городов, пытавшихся переманить его, выманить из пурпурной рощи. Шенгоду, Цветок Гор, сулил ему дворец с гаремом, лишь бы он принес свое учение на его склоны. Но Просветленный не пошел к горе. Каннака, порт на Змеиной Реке, предлагал ему слонов и корабли, городской дом и загородную виллу, лошадей и слуг, только бы он пришел и проповедовал на его пристанях. Но не пошел Просветленный к реке.
Оставался Будда у себя в роще, и все живое стекалось к нему. С годами, как откормленный дракон, все разрастался праздник — и в пространстве, и во времени, и, как чешуя оного — само мерцание, — все пышнее и многолюднее становился он. Местные брамины не одобряли антиритуалистическое учение Будды, но благодаря его присутствию переполнялась казна их, и пришлось им научиться жить в тени восседающего учителя, не произнося слова тиртхика — еретик.
И оставался Будда у себя в роще, и все живое стекалось к нему, в том числе и Рилд.
Время празднеств.
Барабаны зарокотали вечером третьего дня. На третий день заговорили громовыми раскатами огромные барабаны для танца катхакали. Стремительное, как пулеметные очереди, на многие мили разнеслось стаккато барабанной дроби, через поля проникло оно в город, наполнило его, наполнило собой пурпурную рощу и болотистые пустоши позади нее. Одетые в белые мундусы барабанщики были обнажены до пояса, и на их темных торсах поблескивали капельки пота; работали они посменно, столь выматывающим был поддерживаемый ими могучий пульс; и ни на миг не прерывался звуковой поток, даже когда очередная смена барабанщиков выдвигалась, отдохнув, вплотную к туго натянутым на маханагары кожаным мембранам.
С наступлением темноты путешественники и горожане, пустившиеся в путь, едва заслышав перебранку барабанов, начали прибывать на праздничное поле, не менее просторное, чем поля древних сражений. Там они подыскивали себе свободное местечко и усаживались коротать время в ожидании, когда сгустится темнота и начнется драма, потягивая сладко пахнущий чай, купленный на лотках и в палатках, расставленных повсюду под деревьями.
В центре поля стоял огромный, высотой в рост человека медный котел с маслом, через края которого свешивались фитили. Их зажгли, и они попыхивали в ответ мерцавшим у палаток актеров факелам.
Вблизи грохот барабанов становился и вовсе оглушающим, гипнотическим, а сложные, синкопированные их ритмы — коварными.
С приближением полуночи зазвучали славословящие богов песнопения, нарастающие и спадающие, следуя ритму, задаваемому барабанами; словно тенетами оплетали они все пять человеческих чувств.
Вдруг все затихло, это в сопровождении своих монахов, чьи желтые одеяния казались в факельных отсветах оранжевыми, прибыл Просветленный. Но они отбросили на плечи капюшоны своих ряс и уселись, скрестив ноги, прямо на землю. И чуть погодя умы собравшихся вновь полностью заполнили песнопения и голоса барабанов.
Когда появились актеры, превращенные в гигантов грандиозным гримом, сопровождаемые позвякивающими при каждом шаге на лодыжках бубенцами, встретили их не аплодисментами, а одним только сосредоточенным вниманием. С самого детства начинали знаменитые танцоры катхакали учиться и акробатике, и веками устоявшимся образцам классического танца; ведомы им были и девять различных движений шеи и глаз, и сотни положений и жестов рук, необходимых для того, чтобы воссоздать на сцене древние эпические предания, повествующие о любви и битвах, о стычках богов и демонов, о героических поединках и кровавых предательствах и изменах. Музыканты громко выкрикивали строки, повествующие о захватывающих дух подвигах Рамы или братьев Пандавов, а актеры, не произнося ни единого слова, изображали их на сцене. Раскрашенные в зеленое и красное, черное и белоснежное, шествовали они по полю, и вздымались их одежды, и сверкали, отбрасывая тысячи зайчиков, в огнях светильника их огромные нимбы. Иногда светильник вдруг ярко вспыхивал или же шипел и плевался искрами, и тогда ореолы у них над головами словно переливались то небесным, то непотребным светом, полностью стирая смысл происходящего и заставляя зрителей на мгновение почувствовать, что сами они — всего лишь иллюзия, а единственно реальны в этом мире ведущие циклопический танец крупнотелые фигуры.
Танец должен был продолжаться до рассвета, чтобы завершиться с восходом солнца. Еще до зари, однако, явился со стороны города один из желторясых монахов и, проложив себе путь сквозь толпу, поведал что-то на ухо Просветленному.
Будда приподнялся было, но, как показалось, чуть подумав, уселся обратно. Он сказал что-то монаху, тот кивнул и отправился восвояси.
Невозмутим был с виду Будда, вновь погрузившийся в созерцание спектакля. Сидевший по соседству монах заметил, как постукивает он пальцами по земле, и решил, что Просветленный отсчитывает ритм танца музыкантам, ибо всем было известно, что выше он таких вещей, как нетерпение.
Но вот кончилась драма и Сурья-солнце окрасил розами каемку Небес над восточной оконечностью окоема, и оказалось, что ушедшая ночь держала толпу в плену напряженной, пугающей грезы, от которой освободились наконец зрители — лишь затем, чтобы в усталости скитаться лунатиками весь этот день.
Лишь Будда и его последователи сразу же отправились в сторону города. Нигде не останавливались они передохнуть и прошли через весь Алундил быстрой, но исполненной достоинства походкой.
Когда же вернулись они в пурпурную рощу, наказал Просветленный своим монахам отдыхать, а сам направился к небольшому павильону, расположенному в лесной чащобе.
Монах, оповестивший Будду во время представления, сидел внутри павильона. Он пытался унять приступ лихорадки, терзавшей странника, подобранного им на болотах, где он имел обыкновение прогуливаться, ибо среди болотных испарений особенно хорошо медитировалось о неизбежном разложении тела после смерти.
Татхагата разглядывал вытянувшегося перед ним на матрасе человека. У него были тонкие и бледные губы, высокий лоб, выступающие скулы, седые брови, чуть заостренные уши; и Татхагата решил, что под веками незнакомца скрываются либо серые, либо бледно-голубые, выцветшие глаза. И все его тело, оставленное на время сознанием, было каким-то… просвечивающим?.. хрупким, что ли, — может быть, отчасти из-за разъедающей его лихорадки, но нельзя было списать это его качество полностью на болезнь. Этот маленький человек отнюдь не производил впечатления того, кому подобает носить предмет, который держал сейчас Татхагата в руках. На первый взгляд, вполне мог бы он показаться глубоким стариком. Но стоило приглядеться получше и осознать, что ни бесцветные его волосы, ни хрупкое телосложение не свидетельствуют о преклонном возрасте, и поразило бы в его облике что-то совершенно детское. По внешнему его виду решил Татхагата, что не обязательно ему часто бриться. Быть может, где-то у уголков рта затерялись сейчас у него непокорные морщинки. А может быть и нет.
Татхагата поднял малиновый шнурок для удушения, носить который пристало только святому палачу богини Кали. Он пропустил шелковистое тельце шнурка между пальцев, и тот проскользнул сквозь его руку, как змея, чуть-чуть ластясь к ней. Вне всяких сомнений, ласка эта предназначалась для его горла. Почти не осознавая, что делает, он быстро скрестил руки и тут же развел их; да, именно так это и делается.
Потом он поднял взгляд на монаха, который наблюдал за ним широко открытыми глазами, улыбнулся своей непроницаемой улыбкой и отложил шнурок. Монах влажной тряпицей вытер пот с бледного чела больного.
Покоившийся на матрасе вздрогнул от прикосновения, его веки вдруг резко распахнулись. Невидящие глаза его были наполнены безумием лихорадки, но Татхагата содрогнулся, встретившись с ним взглядом.
Темными, черными, почти как антрацит были они, невозможно было разобрать, где кончается зрачок и начинается радужная оболочка. Было нечто предельно противоестественное в сочетании глаз подобной мощи со столь хилым и истощенным телом.
Татхагата дотронулся до руки больного, и это было все равно, что коснуться стали, холодной и неподатливой. С силой полоснул он ногтем по внешней стороне правой кисти — и на ней не осталось ни следа, ни царапинки, ноготь просто соскользнул, словно по поверхности стекла. Он надавил изо всех сил на ноготь большого пальца, а когда отпустил его — ничего не произошло, тот ни на йоту не изменил свой цвет. Казалось, что руки эти мертвы, как детали механизма.
Он продолжил обследование больного. Замеченное явление прекращалось чуть выше запястий, чтобы опять проявиться в других местах. Руки, грудь, живот, шея и отдельные части спины окунались когда-то в купель смерти, что и обеспечило их неуязвимость и несгибаемую мощь. Смертельным, конечно, было бы полное погружение в эту купель; ну а так, в обмен на частичную потерю осязания приобрел дерзнувший на подобные водные процедуры невидимый эквивалент доспехов — нагрудных, спинных, рукавиц — из крепчайшей стали. И в самом деле, был он из отборнейших убийц ужасной богини.
— Кто еще знает об этом человеке? — спросил Будда.
— Послушник Симха, — отвечал монах, — который помог мне принести его сюда.
— А он видел, — показал глазами Татхагата на малиновый шнурок, — это?
Монах кивнул.
— Тогда сходи за ним. Пусть не откладывая явится сюда. И никому ничего не рассказывай, можешь только упоминать, что один из пилигримов заболел и мы его здесь подлечиваем. Я беру на себя уход за ним и сам буду его лечить.
— Слушаю, Победоносный.
И монах спешно покинул павильон. Татхагата уселся рядом с матрасом и погрузился в ожидание.
Прошло два дня, прежде чем на убыль пошла лихорадка и рассудок вернулся в эти темные глаза. Но на протяжении этих двух дней всякий, чей путь лежал мимо павильона, мог услышать голос Просветленного, монотонно бубнившего над своим спящим пациентом, словно бы обращаясь к нему. Изредка и тот бормотал что-то бессвязное, громко говорил вдруг что-то, как всегда бывает в лихорадочном бреду.
На второй день больной вдруг открыл глаза и уставился вверх. Затем он нахмурился и повернул голову.
— Доброе утро, Рилд, — сказал Татхагата.
— Ты кто? — спросил тот неожиданно глубоким баритоном.
— Тот, кто учит пути освобождения, — был ответ.
— Будда?
— Так меня звали.
— Татхагата?
— И это имя давали мне.
Больной попытался приподняться и повалился назад. По-прежнему совершенно безмятежным было выражение его глаз.
— Откуда ты знаешь мое имя? — спросил он наконец.
— В бреду ты много разговаривал.
— Да, я был очень болен и без сомнения бредил. Я простудился в этом окаянном болоте.
Татхагата улыбнулся.
— Один из недостатков путешествия в одиночку: некому помочь тебе в беде.
— Ты прав, — согласился Рилд, и веки его вновь сомкнулись; он задышал глубоко и ровно.
Татхагата остался в позе лотоса, ожидая…
Когда Рилд очнулся в следующий раз, был вечер.
— Пить, — сказал он. Татхагата дал ему воды.
— Ты голоден? — спросил он.
— Нет, мне, моему желудку пока не до этого.
Он поднялся на локтях и уставился на своего опечителя. Затем повалился обратно на матрас.
— Это как раз ты, — заявил он.
— Да, — откликнулся Татхагата.
— Что ты собираешься делать?
— Накормить тебя, когда ты скажешь, что голоден.
— Я имею в виду после этого.
— Присмотреть за тем, как ты спишь, дабы ты опять не впал в бред.
— Я не о том.
— Я знаю.
— После того, как я поем, отдохну, вновь обрету свои силы — что тогда?
Татхагата улыбнулся и вытащил откуда-то из-под своей одежды шелковый шнурок.
— Ничего, — промолвил он, — совсем ничего, — и он, изящно перекинув шнурок Рилду через плечо, отвел руку.
Тот тряхнул головой и откинулся назад. Поднял руку и пробежал пальцами вдоль шнурка. Обвил им пальцы, затем запястье. Погладил его.
— Он священен, — сказал он чуть позже.
— Похоже…
— Ты знаешь, для чего он служит и какова его цель?
— Конечно.
— Почему же тогда ты не собираешься ничего делать?
— Мне нет надобности что-то делать или действовать. Все приходит ко мне. Если что-то должно быть сделано, сделать это предстоит тебе.
— Не понимаю.
— Я знаю и это.
Человек глядел в тень у себя над головой.
— Я бы попробовал поесть, — заявил он.
Татхагата дал ему бульона и хлеб, и он съел их аккуратно, чтобы его не вырвало, и его не вырвало. Тогда он выпил еще немного воды и, тяжело дыша, улегся обратно на матрас.
— Ты оскорбил Небеса, — заявил он.
— Мне ли этого не знать.
— И ты умалил славу богини, чье верховенство никогда не ставилось здесь под сомнение.
— Я знаю.
— Но я обязан тебе своей жизнью, я ел твой хлеб…
Ответом ему было молчание.
— Из-за этого должен я нарушить самую святую клятву, — заключил Рилд. — Я не могу убить тебя, Татхагата.
— Выходит, я обязан своей жизнью тому факту, что ты обязан мне своей. Давай считать, что в смысле жизненных долгов мы квиты.
Рилд хмыкнул.
— Да будет так, — сказал он.
— И что же ты будешь делать теперь, когда ты отказался от своего призвания?
— Не знаю. Слишком велик мой грех, чтобы мне было дозволено вернуться. Теперь уже и я оскорбил Небеса, и богиня отвернет свой лик от моих молитв. Я подвел ее.
— Коли все так случилось, оставайся здесь. По крайней мере, тут тебе будет с кем поговорить как проклятому с проклятым.
— Отлично, — согласился Рилд. — Мне не остается ничего другого.
Он вновь заснул, и Будда улыбнулся.
В следующие дни, пока неспешно разворачивался праздник, Просветленный проповедовал перед толпой пришедших в пурпурную рощу. Он говорил о единстве всех вещей, великих и малых, о законах причинности, о становлении и умирании, об иллюзии мира, об искорке атмана, о пути спасения через самоотречение и единение с целым; он говорил о реализации и просветлении, о бессмысленности брахманических ритуалов, сравнивая их формы с сосудами, из которых вылито все содержимое. Многие слушали, немногие слышали, а кое-кто оставался в пурпурной роще, чтобы принять шафранную рясу и встать на путь поиска истины.
И всякий раз, когда он проповедовал, Рилд садился поблизости, облаченный в свое черное одеяние, перетянутое кожаными ремнями, не сводя странных темных глаз с Просветленного.
Через две недели после своего выздоровления подошел Рилд к учителю, когда тот прогуливался по роще, погрузившись в глубокие размышления. Он пристроился на шаг позади него и через некоторое время заговорил:
— Просветленный, я слушал твое учение, и слушал его с тщанием. Много я думал над твоими словами.
Учитель кивнул.
— Я всегда был верующим, — продолжал Рилд, — иначе я не был бы избран на тот пост, который не так давно занимал. С тех пор, как невозможным стало для меня выполнить свое предназначение, я почувствовал огромную пустоту. Я подвел свою богиню, и жизнь потеряла для меня всякий смысл.
Учитель молча слушал.
— Но я услышал твои слова, — сказал Рилд, — и они наполнили меня какой-то радостью. Они показали мне другой путь к спасению, и он, как я чувствую, превосходит тот путь, которому я следовал доселе.
Будда всматривался в его лицо, слушая эти слова.
— Твой путь отречения — строгий путь. И он — правильный. Он соответствует моим надобностям. И вот я прошу дозволения вступить в твою общину послушников и следовать твоему пути.
— Ты уверен, — спросил Просветленный, — что не стремишься просто наказать самого себя за то, что отягчает твое сознание, приняв обличив неудачи или греха?
— В этом я уверен, — промолвил Рилд. — Я вобрал в себя твои слова и почувствовал истину, в них содержащуюся. На службе у богини убил я больше мужчин, чем пурпурных листьев вот на этом кусте. Я даже не считаю женщин и детей. И меня нелегко убедить словами, ибо слышал я их слишком много, произносимых на все голоса, слов упрашивающих, спорящих, проклинающих. Но твои слова глубоко меня затронули, и далеко превосходят они учение браминов. С великой радостью стал бы я твоим палачом, отправляя на тот свет твоих врагов шафрановым шнурком — или клинком, или копьем, или голыми руками, ибо сведущ я во всяком оружии, три жизненных срока посвятив изучению боевых искусств, — но я знаю, что не таков твой путь. Для тебя жизнь и смерть — одно, и не стремишься ты уничтожить своих противников. И поэтому домогаюсь я вступления в твой орден. Для меня его устав не так суров, как для многих. Они должны отказаться от дома и семьи, происхождения и собственности. Я же лишен всего этого. Они должны отказаться от своей собственной воли, что я уже сделал. Все, чего мне не хватает, это желтая ряса.
— Она твоя, — сказал Татхагата, — с моим благословением.
Рилд обрядился в желтую рясу буддистского монаха и с усердием предался посту и медитации. Через неделю, когда празднества близились к концу, он, захватив с собой чашу для подаяний, отправился с другими монахами в город. Вместе с ними он, однако, не вернулся. День сменился сумерками, сумерки — темнотой. По округе разнеслись последние ноты храмового нагас-варама, и многие путешественники уже покинули праздник.
Долго, долго бродил погруженный в размышления Будда по лесу. Затем пропал и он.
Вниз из рощи, оставив позади болота, к городу Алундилу, над которым затаились скалистые холмы, вокруг которого раскинулись зелено-голубые поля, в город Алундил, все еще взбудораженный путешественниками, многие из которых напропалую бражничали, вверх по улицам Алундила, к холму с венчающим его Храмом шел Просветленный.
Он вошел в первый двор, и было там тихо. Ушли отсюда и собаки, и дети, и нищие. Жрецы спали. Один-единственный дремлющий служитель сидел за прилавком на базаре. Многие из святилищ стояли сейчас пустыми, их статуи были перенесены на ночь внутрь. Перед другими на коленях стояли запоздалые богомольцы.
Он вступил во внутренний двор. Перед статуей Ганеши на молитвенном коврике восседал погруженный в молитву аскет. Он медитировал в полной неподвижности, и его самого тоже можно было принять за изваяние. По углам двора неровным пламенем горели фитили четырех заправленных маслом светильников, их пляшущие огни лишь подчеркивали густоту теней, в которых утонуло большинство святилищ. Маленькие светлячки, огоньки, зажженные особенно благочестивыми богомольцами, бросали мимолетные отсветы на статуи их покровителей.
Татхагата пересек двор и замер перед горделиво занесшейся надо всем остальным фигурой Кали. У ног ее мерцал крохотный светильник, и в его неверном свете призрачная улыбка богини, когда она смотрела на представшего перед ней, казалась податливой и переменчивой.
Перекинутый через ее простертую руку, петлей охватывая острие кинжала, висел малиновый шнурок.
Татхагата улыбнулся богине в ответ, и она, показалось, чуть ли не нахмурилась на это.
— Это — заявление об отставке, моя дорогая, — заявил он. — Ты проиграла этот раунд.
Она вроде бы кивнула в знак согласия.
— Я весьма польщен, что за такой короткий срок добился столь высокого признания, — продолжал он. — Но даже если бы ты и преуспела, старушка, это не принесло бы тебе особых плодов. Теперь уже слишком поздно. Я запустил нечто, чего тебе не остановить. Древние слова услышаны слишком многими. Ты думала, они утрачены, — и я тоже. Но мы оба ошибались. Да, религия, при помощи которой ты правишь, чрезвычайно стара, богиня, но почтенна и традиция моего протеста. Так что зови меня протестантом — или диссидентом — и помни: я теперь уже больше, нежели чем просто человек. Спокойной ночи.
И он покинул Храм, ушел из святилища Кали, где спину ему буравил неотвязный взгляд Ямы.
Прошло еще много месяцев, прежде чем произошло чудо, а когда это случилось, то чудом оно не показалось, ибо медленно вызревало оно все эти месяцы.
Рилд, пришедший с севера, когда вешние ветры веяли над просыпающейся землей, а на руке его была смерть, в глубине глаз — черный огонь; Рилд — с белесыми бровями и остренькими ушами — заговорил однажды среди дня, когда вслед за ушедшей весной пришли долгие летние дни и напоили все под Мостом Богов летним зноем. Он заговорил неожиданно глубоким баритоном, отвечая на заданный ему каким-то путешественником вопрос.
За которым последовал второй, а потом и третий.
И он продолжал говорить, и еще несколько монахов и какие-то пилигримы собрались вокруг него. За вопросами, которые задавали ему уже они все, следовали ответы, и разрастались эти ответы, и становились все длиннее и длиннее, ибо превращались в притчи, примеры, аллегории.
И сидели они у его ног, и странными затонами ночи стали его темные глаза, и голос его вещал словно с небес, ясный и мягкий, мелодичный и убедительный.
Выслушав его, путники отправились дальше. Но по дороге встречали они других путешественников и переговаривались с ними; и вот еще не кончилось лето, когда стали пилигримы, стекающиеся в пурпурную рощу, просить о встрече с этим учеником Будды, о том, чтобы послушать и его слова.
Татхагата стал проповедовать с ним по очереди. Вместе учили они Восьмеричному Пути, прославляли блаженство нирваны, открывали глаза на иллюзорность мира и на те цепи, которые накладывает он на человека.
А потом пришла пора, когда раз за разом уже сам сладкоречивый Татхагата вслушивался в слова своего ученика, который вобрал в себя все, о чем проповедовал его учитель, долго и глубоко над этим медитировал и ныне словно обнаружил доступ к таинственному морю; погружал он свою твердую, как сталь, руку в источник сокровенных вод истины и красоты, а потом кропил ими слушателей.
Минуло лето. Теперь не оставалось никаких сомнений, что просветления достигли двое: Татхагата и его маленький ученик, которого они звали Сугата. Говорили даже, что обладал Сугата даром целителя, что когда глаза его странно светились, а ледяные руки касались вывихнутых или скрюченных членов, те вправлялись или выпрямлялись сами собой. Говорили, что однажды во время проповеди Сугаты к слепому вернулось зрение.
В две вещи верил Сугата, и были это Путь Спасения и Татхагата, Будда.
— Победоносный, — сказал он ему однажды, — пуста была моя жизнь, пока ты не наставил меня на Путь Истины. Твое просветление, когда ты еще не начал учить, было ли оно как яркое пламя, как грохочущий водопад — и ты всюду, и ты часть всего — облаков и деревьев, зверей в лесу и всех людей, снега на горных вершинах и костей, белеющих в поле?
— Да, — сказал Татхагата.
— Я тоже знаю радость всего, — сказал Сугата.
— Да, я знаю, — сказал Татхагата.
— Я вижу, теперь, почему ты сказал однажды, что все приходит к тебе. Принести в мир подобное учение — понятно, почему тебе завидовали боги. Бедные боги! Их надо пожалеть. Ну да ты знаешь. Ты знаешь все.
Татхагата не ответил.
И вновь вернулось все на круги своя, минул год, как явился второй Будда, опять повеяли вешние ветры… и донесся однажды с небес ужасающий вопль.
Горожане Алундила высыпали на улицы и уставились в небо. Шудры в полях бросили свою работу и задрали кверху головы. В Храме на холме наступила вдруг мертвая тишина. В пурпурной роще за городом монахи обшаривали взглядами горизонт.
Он мерил небо, рожденный властвовать ветрами… С севера пришел он — зеленый и красный, желтый и коричневый… Танцуя, парил он воздушной дорогой…
Затем раздался новый вопль и биение могучих крыл, это набирал он высоту, чтобы взмыть над облаками крохотной черной точкой.
А потом он ринулся вниз, вспыхнув пламенем, пылая и сверкая всеми своими цветами, все увеличиваясь. Немыслимо было поверить, что может существовать живое существо подобных размеров, подобной стати, подобного великолепия…
Наполовину дух; наполовину птица, легенда, что застит небо…
Подседельный, вахана Вишну, чей клюв сминает колесницы, будто те сделаны из бумаги.
Великая птица, сам Гаруда кружил над Алундилом.
Покружил и скрылся за скалистыми холмами, что маячили у горизонта.
— Гаруда! — слово это пронеслось по городу, по полям, по Храму, по роще.
Если только он летел один: каждому было известно, что управлять Гарудой мог только кто-либо из богов.
И наступила тишина. После оглушающего клекота, бури, поднятой его крылами, голоса сами собой понизились до шепота.
Просветленный стоял на дороге неподалеку от своей рощи, и глядел он не на суетящихся вокруг него монахов, а на далекую цепь скалистых холмов.
Сугата подошел и встал рядом с ним.
— Всего прошлой весной… — промолвил он. Татхагата кивнул.
— Рилд не справился, — сказал Сугата, — что же новое заготовили Небеса?
Будда пожал плечами.
— Я боюсь за тебя, учитель, — продолжал Сугата. — За все мои жизни ты был моим единственным другом. Твое учение даровало мне мир и покой. Почему они не могут оставить тебя в покое? Ты — самый безобидный из людей, а твое учение — самое кроткое. Ну какое зло мог бы ты им причинить?
Его собеседник отвернулся.
В этот миг, оглушительно хлопая могучими крыльями, Гаруда опять показался над холмами; из его раскрытого клюва вырвался пронзительный крик. На этот раз он не кружил над городом, а сразу стал набирать высоту и исчез на севере. Такова была его скорость, что уже через несколько мгновений на небосклоне от него не осталось и следа.
— Седок спешился и остался за холмами, — прокомментировал Сугата.
Будда углубился в пурпурную рощу.
Пешком явился он из-за холмов — неспешным шагом.
По камням спускался он к переправе, и бесшумно ступали по вьющейся по скалам тропке его красные кожаные сапоги.
Впереди раздавался шум бегущей воды, там небольшая горная речка перерезала его путь. Отбрасывая назад небрежным движением плеча развевающийся кроваво-красный плащ, направлялся он к повороту, за которым тропинка терялась из виду; над малиновым кушаком поблескивал рубиновый набалдашник эфеса его сабли.
Обогнув каменную громаду, он замер.
Кто-то ждал впереди, стоя у перекинутого через поток бревна.
На миг глаза его сузились, и тут же он двинулся дальше.
Перед ним стоял щуплый, невысокий человек в темном одеянии пилигрима, перетянутом кожаными ремнями, к которым был привешен короткий кривой клинок из светлой стали. Голова человека была выбрита наголо — вся, кроме одного маленького локона белых волос. Белели и брови над темными его глазами, бледна была кожа, острыми казались уши.
Путник поднял руку, приветствуя встречного.
— Добрый день, пилигрим, — сказал он. Тот не ответил, но, шагнув вперед, загородил дорогу, встав перед бревном, что лежало поперек потока.
— Прости меня, добрый пилигрим, но я собираюсь переправиться здесь на другой берег, а ты мне мешаешь, — промолвил путник.
— Ты ошибаешься, Великий Яма, если думаешь, что пройдешь здесь, — возразил тот.
Красный широко улыбнулся, обнажив ровный ряд белоснежных зубов.
— Всегда приятно, когда тебя узнают, — признал он, — даже если это и сопровождается ошибками касательно всего остального.
— Я не фехтую словами, — сказал человек в черном.
— Да? — и он поднял брови с преувеличенно вопросительным выражением. — Ну а чем же вы фехтуете, сэр? Уж не этим ли погнутым куском металла, что вы на себя нацепили?
— Именно им.
— В первый момент я принял его просто за какой-то варварский молитвенный жезл. Я понимаю так, что весь этот район переполнен странными культами и примитивными сектами. И на миг я принял тебя за адепта одного из этих суеверий. Но если, как ты говоришь, это и в самом деле оружие, тогда ты, должно быть, умеешь им пользоваться?
— До некоторой степени, — ответил человек в черном.
— Ну, тогда хорошо, — сказал Яма, — ибо мне не хотелось бы убивать человека, не знающего что к чему. Однако я считаю себя обязанным указать, что когда ты предстанешь перед Высшим в ожидании суда, тебе будет засчитано самоубийство.
Его визави едва заметно улыбнулся.
— Как только ты будешь готов, бог смерти, я облегчу освобождение твоего духа от плотской его оболочки.
— В таком случае, только один пункт, — сказал Яма, — и я тут же прекращу нашу беседу. Скажи, какое имя передать жрецам, чтобы они знали, по кому провести заупокойные обряды.
— Я совсем недавно отказался от своего последнего имени, — ответил пилигрим. — По этой причине августейший супруг Кали должен принять свою смерть от безымянного.
— Рилд, ты безумец, — сказал Яма и обнажил свой клинок.
Так же поступил и человек в черном.
— И надлежит, чтобы ты пошел на смерть безымянным, ибо ты предал свою богиню.
— Жизнь полна предательств, — ответил тот, не начиная боя. — Противодействуя тебе — причем в такой форме, — я предаю учение моего нового господина. Но я должен следовать велениям моего сердца. Ни мое старое, ни мое новое имя не подходят, стало быть, мне, и они незаслуженны, — так что не зови меня по имени!
И клинок его обратился в пламя, пляшущее повсюду, сверкающее и грохочущее.
Под неистовым натиском Яма отступил назад, пятясь шаг за шагом, успевая проделать лишь минимальные движения кистью, чтобы парировать сыплющийся на него град ударов.
Затем, отступив на десять шагов, он остановился, и они фехтовали на месте. Парировал он чужие удары лишь с чуть большей силой, зато ответные его выпады стали более неожиданными и перемежались финтами и внезапными атаками.
По всем канонам воинского искусства, как на параде, взлетали в воздух их клинки, пока, наконец, пот сражающихся ливнем не пролился на камни; и тогда Яма перешел в атаку, неспеша, медленно вынуждая соперника отступать. Шаг за шагом отвоевывал он потерянное вначале расстояние.
Когда вновь очутились они на том самом месте, где нанесен был первый удар, Яма признал сквозь лязг стали:
— Отменно выучил ты свои уроки, Рилд! Даже лучше, чем я думал! Поздравляю!
Пока он говорил, соперник его провел тщательно продуманную комбинацию финтов и самым кончиком своего клинка рассек ему плечо; появившуюся кровь трудно было заметить на красной одежде.
В ответ Яма прыгнул вперед, единственным ударом раскрыв защиту противника, и нанес ему сбоку такой удар, который вполне мог бы просто снести голову с плеч.
Человек же в черном опять принял защитную позицию, потряс головой и, парировав очередную атаку, сделал ответный выпад, который, в свою очередь, был парирован.
— Итак, горлышко твое обмакнули в купель смерти, — сказал Яма. — Поищем тогда иных путей, — и его клинок пропел еще более стремительную мелодию, когда он испробовал выпад снизу вверх.
Всей ярости этого клинка, позади которого стояли века и мастера многих эпох, дал тогда выход Яма. Однако соперник встречал его атаки и парировал все возрастающее число ударов и выпадов, отступая, правда, все быстрее и быстрее, но не подпуская к себе хищную сталь и время от времени совершая ответные выпады.
Он отступал, пока не очутился на берегу потока. Тогда Яма замедлил свои движения и прокомментировал:
— Полвека назад, когда ты ненадолго стал моим учеником, я сказал себе: «У него задатки мастера». Я не ошибся, Рилд. Ты, быть может, величайший боец на мечах, появившийся на моей памяти. Наблюдая твое мастерство, я почти готов простить тебе отступничество. В самом деле, жаль…
И он сделал ложный выпад в незащищенную грудь, в последний момент клинок его нырнул под поставленный блок и обрушил свое лезвие на запястье соперника.
Бешено размахивая своим ятаганом и целя в голову Ямы, человек в черном отпрыгнул назад и оказался у самого бревна, что лежало поперек расселины, в которой бурлил поток.
— И рука тоже! В самом деле, Рилд, богиня расщедрилась в своем покровительстве. Попробуем это!
Сталь взвизгнула, когда он поймал клинок соперника в железный захват, и, вырвавшись на волю, рассекла тому бицепс.
— Ага! Тут пробел, — вскричал он. — Попробуем еще!
Клинки их сцеплялись и расходились, увертывались, кололи, рубили, парировали, отвечали ударом на удар.
Яма в ответ на изощренную атаку противника ушел в глухую защиту и тут же ответил, его более длинный, чем у соперника, клинок снова испил крови из предплечья.
Человек в черном вступил на бревно, с размаху рубанув в направлении головы Ямы, но тот легко отбил его клинок в сторону. Еще более ужесточив свои атаки, Яма вынудил его отступить по бревну и тут же ударил ногой по его лежащей на берегу оконечности.
Противник отпрыгнул назад и очутился на другом берегу. Едва коснувшись земли, он тоже пнул ногой бревно, и то сдвинулось с места.
Прежде чем Яма мог вскочить на него, оно покатилось, соскользнуло с берега и рухнуло в поток; вынырнув через миг на поверхность, оно поплыло по течению на запад.
— Да тут всего семь или восемь футов, Яма! Прыгай! — закричал человек в черном.
Бог смерти улыбнулся.
— Отдышись-ка, пока можешь, — посоветовал он, — Из всех даров богов, дыхание — наименее оцененный. Никто не слагает ему гимнов, никто не возносит молитв к доброму воздуху, дышат которым наравне принц и нищий, хозяин и его пес. Но — боже упаси оказаться без него! Цени, Рилд, каждый свой вздох, словно последний, ибо недалек он уже от тебя!
— Говорят, что мудр ты в вопросах этих, Яма, — сказал тот, кого звали когда-то Рилд и Сугата. — Как говорят, ты — бог, чье царство — смерть, и знание твое простирается за пределы понимания смертных. Поэтому хотел бы я расспросить тебя, покуда праздно стоим мы здесь.
Не улыбнулся на это Яма насмешливой своей улыбкой, как отвечал он на все предыдущие слова противника. Для него в этом было нечто ритуальное.
— Что хочешь ты узнать? Обещаю тебе дар вопрошания смерти.
И тогда древними словами Катха Упанишады запел тот, кого некогда звали Рилд и Сугата.
— «Сомнения гложут, когда человек мертв. Одни говорят: он все еще есть. Другие: его нет. Да узнаю я это, обученный тобою».
Древними словами ответствовал и Яма:
— «Даже боги в сомнении здесь. Нелегко понять это, ибо тонка природа атмана. Задай другой вопрос, не обременяй меня, освободи от этого».
— «Прости мне, если превыше всего для меня это, о Антака, но не найти мне другого наставника в этом, равного тебе. Нет никакого другого дара, коего бы жаждал я ныне».
— «Держи свою жизнь и ступай своим путем. — И с этими словами Яма заткнул свой клинок за пояс. — Я избавляю тебя от судьбы твоей. Выбери себе сыновей и внуков, выбери слонов, лошадей, бесчисленные стада и злато. Выбери любой другой дар — пригожих красавиц, сладкозвучные инструменты. Все дам я тебе, и пусть служат они тебе. Но не спрашивай меня о смерти».
— «О Смерть, — пропел в ответ облаченный в черное, — преходяще все это и завтра исчезнет. Пусть же у тебя остаются красавицы, лошади, танцы и пение. Не приму я другого дара, кроме избранного мною, — поведай же мне, о Смерть, о том, что лежит за пределами жизни, о том, в чем сомневаются и люди, и боги».
Замер Яма и не стал продолжать древний текст.
— Хорошо же, Рилд, — сказал он, и глаза его впились в глаза собеседника, — но неподвластно царство сие словам. Я должен тебе показать.
И так они замерли на мгновение; потом человек в черном пошатнулся. Он судорожно поднес руку к лицу, прикрывая глаза, и из груди его вырвалось единственное сдавленное всхлипывание.
И тогда Яма сбросил с плеч свой плащ и метнул его словно сеть через поток.
Тяжелые швы помогли плащу, как тенетам, опутать свою цель.
Силясь высвободиться, услышал человек в черном звуки быстрых шагов и затем удар рядом с собой — это красные сапоги Ямы приземлились на его стороне потока. Сбросив наконец с себя плащ, он успел парировать новую атаку Ямы. Почва у него за спиной постепенно повышалась, и он отступал все дальше и дальше, покуда склон не стал круче и голова Ямы не оказалась на уровне его пояса. Тогда он обрушил сверху на соперника шквал атак. Но Яма медленно и неуклонно продолжал взбираться в гору.
— Бог смерти, бог смерти, — пропел маленький воитель, — прости мне мой дерзкий вопрос и скажи мне, что ты не солгал.
— Скоро ты сам узнаешь об этом, — ответил тот, нанося удар ему по ногам.
И еще один удар обрушил на него Яма, удар, который разрубил бы иного напополам и рассек его сердце, но лишь скользнул клинок по груди соперника.
Добравшись до места, где склон был разворочен, маленький боец обрушил на своего противника поток земли и гравия, снова и снова швыряя и спихивая их вниз. Яма заслонил глаза левой рукой, но тут на него посыпались уже и камни, и увесистые обломки скал. Они скатывались по склону, и когда какие-то из них подвернулись ему под ноги, он потерял равновесие, упал и начал сползать по склону вниз. К этому времени человеку в черном удалось уже столкнуть несколько больших камней и даже один валун, он бросился вниз следом за ними с высоко занесенным мечом.
Яма понял, что не успевает подняться и встретить атаку, поэтому он перекатился и соскользнул к самому потоку. Затормозить ему удалось уже на самом краю, но тут он увидел, что на него катится валун, и попытался уклониться от встречи с ним. В этом он, оттолкнувшись от земли обеими руками, преуспел, но сабля, которую он выронил, упала в воду.
Выхватив кинжал, он с трудом успел привстать на корточки и, пошатнувшись, отразил рубящий удар подоспевшего противника. Снизу донесся всплеск от падения валуна.
Левая рука его метнулась вперед и сомкнулась на запястьи, направлявшем ятаган. Он попытался ударить кинжалом, но теперь уже его рука оказалась в тисках чужих пальцев.
Они так и замерли, меряясь силой мышц, пока Яма вдруг резко не присел и не перекатился по склону, перебросив противника через себя.
Оба, однако, не ослабили захвата и покатились по склону. Кромка расселины придвинулась к ним, надвинулась, исчезла у них за спиной.
Когда они вынырнули на поверхность, судорожно глотая воздух широко открытыми ртами, в их стиснутых руках не осталось ничего, кроме воды.
— Кончишь крещением, — сказал Яма и ударил левой.
Противник блокировал удар и нанес ответный. Течение сносило их влево, пока они не ощутили наконец под ногами каменистое ложе реки, и далее они бились, бредя вдоль по течению.
Река постепенно расширялась, стало мельче, вода теперь бурлила где-то у пояса. Местами берега подступали к воде уже не так отвесно.
Яма наносил удар за ударом, и кулаками, и ребром ладони; но с таким же успехом можно было колошматить статую, ибо тот, кто был когда-то святым палачом Кали, принимал все удары с полнейшим равнодушием, ничуть не меняясь в лице, и возвращал их назад с силой, способной раздробить кости. Большинство ударов замедлялось противодействием воды или блокировалось Ямой, но один пришелся прямо под ребра, а другой, скользнув по левому плечу, угодил ему точнехонько в скулу.
Яма откинулся назад, словно стартовал в заплыве на спине, чтобы выбраться на более мелкое место. Не отставая, ринулся за ним и противник — и тут же наткнулся неуязвимым своим животом на красный сапог Ямы; одновременно схватил его бог смерти спереди за одежду и изо всех сил рванул на себя. Перелетев по инерции через голову Ямы, он с размаху упал спиной на выступающий из воды пласт твердой как камень ископаемой глины.
Яма привстал на колени и обернулся — как раз вовремя, ибо соперник его уже поднялся на ноги и выхватил из-за пояса кинжал. Лицо его по-прежнему оставалось невозмутимым, когда замер он в низкой стойке.
На миг глаза их встретились, но на сей раз человек в черном не дрогнул.
— Теперь, Яма, могу я встретить смертоносный твой взгляд, — сказал он, — и не отшатнуться. Ты слишком многому научил меня!
Но когда ринулся он вперед, руки Ямы соскользнули с пояса, захлестнув влажный кушак, как хлыст, вокруг бедер соперника.
Пошатнувшись, тот выронил кинжал, и Яма, дотянувшись, обхватил и изо всех сил прижал его, пока оба они падали, к себе, отталкиваясь при этом ногами, чтобы выбраться на глубокое место.
— Никто не слагает гимнов дыханию, — пробормотал Яма, — но увы тому, кому его не хватает!
И он нырнул вглубь, и точно стальные петли, сжимали соперника его руки.
Позже, много позже, когда поднялась у самого потока промокшая насквозь фигура, говорил он ласково, но с трудом переводя дыхание:
— Ты был — величайшим — кто восстал против меня — за все века, что я могу припомнить… До чего же жаль…
Затем, перейдя поток, продолжил он свой путь через скалистые холмы — неспешным шагом.
В Алундиле путник остановился в первой попавшейся таверне. Он снял комнату и заказал ванну. Пока он мылся, слуга вычистил его одежду.
Перед тем, как пообедать, он подошел к окну и выглянул на улицу. Воздух был пропитан запахом ящеров, снизу доносился нестройный гам множества голосов.
Люди покидали город. Во дворе у него за спиной готовился поутру отправиться в путь один из караванов. Сегодня кончался весенний фестиваль. Внизу, на улице распродавали остатки своих товаров коммерсанты, матери успокаивали уставших детишек, а местный князек возвращался со своими людьми с охоты, к резвому ящеру были приторочены трофеи: два огнекочета. Он смотрел, как усталая проститутка торгуется о чем-то с еще более усталым жрецом, как тот трясет головой и в конце концов, не сговорившись, уходит прочь. Одна из лун стояла уже высоко в небе — и казалась сквозь Мост Богов золотой, — а вторая, меньшая, только появилась над горизонтом. В вечернем воздухе потянуло прохладой, и к нему сквозь все городские запахи донесся сложный аромат весеннего произрастания: робких побегов и нежной травы, зелено-голубой озими, влажной почвы, мутных паводковых ручьев. Высунувшись из окна, ему удалось разглядеть на вершине холма Храм.
Он приказал слуге подать обед в комнату и сходить за местным торговцем.
Из принесенных им образцов он в конце концов выбрал длинный изогнутый клинок и короткий прямой кинжал; и то, и другое засунул он за пояс.
Потом он вышел из харчевни и отправился вдоль по немощеной главной улице, наслаждаясь вечерней прохладой. В подворотнях и дверях обнимались влюбленные. Он миновал дом, где над умершим причитали плакальщики. Какой-то нищий увязался за ним и не отставал с полквартала, пока, наконец, он не оглянулся и не посмотрел ему в глаза со словами: «Ты не калека», и тот бросился прочь и затерялся в толпе прохожих. В небе вспыхнули первые огни фейерверка, спадая до самой земли длинными, вишневого цвета лентами призрачного света. Из Храма доносились пронзительные звуки нагасварамов и комбу. Какой-то человек, споткнувшись о порог дома, чуть задел его, и он одним движением сломал ему запястье, почувствовав его руку на своем кошельке. Человек грязно выругался и позвал на помощь, но он отшвырнул его в сточную канаву и пошел дальше, одним мрачным взглядом отогнав еще двух сообщников.
Наконец пришел он ко Храму, мгновение поколебался и вошел внутрь.
Во внутренний двор он вступил следом за жрецом, переносившим внутрь из наружной ниши маленькую статую, почти статуэтку.
Оглядев двор, он стремительно направился прямо к статуе богини Кали. Долго изучал он ее, вынув свой клинок и положив его у ног богини. Когда же наконец поднял его и повернулся, чтобы уйти, то увидел, что за ним наблюдает жрец. Он кивнул ему, и тот немедленно подошел и пожелал ему доброго вечера.
— Добрый вечер, жрец, — ответил Яма.
— Да освятит Кали твой клинок, воин.
— Спасибо. Уже сделано.
Жрец улыбнулся.
— Ты говоришь, будто знаешь это наверняка.
— А это с моей стороны самонадеянно, да?
— Ну, это производит не самое, скажем, лучшее впечатление.
— И тем не менее, я чувствую, как сила богини снисходит на меня, когда я созерцаю ее святилище.
Жрец пожал плечами.
— Несмотря на мою службу, — заявил он, — я могу обойтись без подобного чувства силы.
— Ты боишься силы?
— Признаем, — сказал жрец, — что несмотря на все его величие, святилище Кали посещается много реже, чем святилища Лакшми, Шакти, Шиталы, Ратри и других не столь ужасных богинь.
— Но она же не чета им всем.
— Она ужаснее их.
— Ну и? Несмотря на свою силу, она же справедливая богиня.
Жрец улыбнулся.
— Неужто человек, проживший больше двух десятков лет, желает справедливости? Что касается меня, например, я нахожу бесконечно более привлекательным милосердие. Ни дня не прожить мне без всепрощающего божества.
— Здорово сказано, — признал Яма, — но я-то, как ты сказал, воин. Моя собственная природа близка ее натуре. Мы думаем схоже, богиня и я. Мы обычно приходим к согласию по большинству вопросов. А когда нет — я вспоминаю, что она к тому же и женщина.
— Хоть я живу здесь, — заметил жрец, — однако не говорю так по-свойски о своих подопечных, о богах.
— На публике, конечно, — откликнулся его собеседник. — Не рассказывай мне басен о жрецах. Я пивал с многими из вашей братии и знаю, что вы такие же богохульники, как и все остальные.
— Всему найдется время и место, — пробормотал, косясь на статую Кали, жрец.
— Ну да, ну да. А теперь скажи мне, почему не чищен цоколь святилища Ямы? Он весь в пыли.
— Его подметали только вчера, но с тех пор столько людей прошло перед ним… и вот результат.
Яма улыбнулся.
— А почему нет у его ног никаких приношений?
— Никто не преподносит Смерти цветы, — сказал жрец. — Приходят только посмотреть — и уходят назад. Мы, жрецы, живо ощущаем, как удачно расположены две эти статуи. Жуткую пару они составляют, не так ли? Смерть и мастерица разрушения?
— Команда что надо, — был ответ. — Но не имеешь ли ты в виду, что никто не совершает Яме жертвоприношений? Вообще никто?
— Если не считать нас, жрецов, когда нас подталкивает церковный календарь, да случайных горожан, когда кто-то из их любимых находится на смертном одре, а ему отказали в прямой инкарнации, — если не считать подобных случаев, нет, я никогда не видел совершаемого Яме жертвоприношения — совершаемого просто, искренне, по доброй воле или из приязни.
— Он должен чувствовать себя обиженным.
— Отнюдь, воин. Ибо разве все живое — само по себе — не есть жертва Смерти?
— В самом деле, правду говоришь ты. Какая ему надобность в доброй воле или приязни? К чему дары, ежели он берет, что захочет?
— Как и Кали, — согласился жрец. — И в казусе этих двух божеств часто нахожу я оправдание атеизму. К сожалению, слишком сильно проявляют себя они в этом мире, чтобы удалось всерьез отрицать их существование. Жаль.
Воин рассмеялся.
— Жрец, который верит наперекор желанию! Мне это по душе. Ты рассмешил меня до упаду. Вот, купи себе бочонок сомы — на нужды жертвоприношений.
— Спасибо, воин. Я так и поступлю. Не присоединишься ли ты ко мне в маленьком возлиянии — за Храм — прямо сейчас?
— Клянусь Кали, да! — воскликнул тот. — Но только чуть-чуть.
Он отправился следом за жрецом в центральное здание и там по ступенькам в погреб, где тут же был вскрыт бочонок сомы, вынуты два кубка.
— За твое здоровье и долгую жизнь, — сказал Яма, поднимая один из них.
— За твоих жутких покровителей — Яму и Кали, — сказал жрец.
— Спасибо.
Они проглотили крепкий напиток, и жрец налил еще по одной.
— Чтобы ты не замерз по ночной прохладе.
— Отлично.
— Хорошо, что эти путешественники наконец разъезжаются, — промолвил жрец. — Их набожность обогащает Храм, но они так утомляют всю прислугу.
— За отбытие пилигримов!
— За отбытие пилигримов!
И они опять выпили.
— Я думал, большинство из них приходит поглазеть на Будду, — сказал Яма.
— Так оно и есть, — ответил жрец, — но с другой стороны, они не хотят перечить и богам. И вот перед тем как посетить пурпурную рощу, они обычно совершают жертвоприношения или дарения в Храме.
— А что тебе известно о так называемом Татхагате и его учении?
Тот отвел взгляд в сторону.
— Я жрец богов и брамин, воин. Я не хочу говорить об этом.
— Значит, он достал и тебя?
— Хватит! Я же сказал тебе, что это не та тема, которую я буду обсуждать.
— Это не имеет значения — и вскоре будет иметь еще меньше. Благодарю тебя за сому. Добрый тебе вечер, жрец.
— Добрый вечер и тебе, воин. Пусть с улыбкой взирают боги на твой путь.
— И на твой тоже.
И поднявшись по ступенькам, покинул он Храм и продолжил свой путь через город — неспешным шагом.
Когда пришел он в пурпурную рощу, в небесах стояло уже три луны, за деревьями колебалось пламя маленьких костров, в небе над городом светился бледный цветок призрачного огня, влажный ветерок пошевеливал листву у него над головой.
Бесшумно вступил он в рощу.
Когда вышел он на освещенную поляну, оказалось, что лицом к нему сидели там ряд за рядом одинаковые фигуры. Каждый облачен был в желтую рясу с желтым капюшоном, скрывавшим лицо. Сотни их сидели там, и ни один не издал ни звука.
Он подошел к ближайшему.
— Я пришел повидать Татхагату, Будду, — сказал он.
Тот, казалось, его не услышал.
— Где он?
Никакого ответа.
Он нагнулся и заглянул в полузакрытые глаза монаха. Он попытался было пронзить его взглядом, но похоже было, что монах спал, ибо ему не удалось даже встретиться с ним глазами. Тогда возвысил он голос, чтобы все в пурпурной роще могли его услышать.
— Я пришел повидать Татхагату, Будду, — сказал он. — Где он?
Казалось, что обращался он к полю камней.
— Вы что, думаете так спрятать его от меня? — воззвал он. — Вы думаете, что коли вас много и одеты вы все одинаково — и если вы не будете мне отвечать, — я из-за этого не смогу отыскать его среди вас?
Лишь ветер вздохнул в ответ ему, пришел из-за рощи. Заколебались огни, зашевелились пурпурные листья. Он рассмеялся.
— В этом вы может быть и правы, — признал он. — Но вам же когда-нибудь придется пошевелиться — если вы намереваетесь жить, — а я могу подождать ничуть не хуже любого другого.
И он тоже уселся на землю, прислонившись к голубому стволу высокого дерева, положив на колени обнаженный клинок.
И сразу его охватила сонливость. Он клевал носом и тут же вздергивал голову — и так раз за разом. Затем, наконец, его подбородок устроился поудобнее на груди, и он засопел.
Шел через зелено-голубую равнину, травы пригибались перед ним, прочерчивая тропинку. В конце этой тропы высилось огромное, кряжистое дерево, дерево не выросшее в этом мире, а скорее скрепившее его воедино своими корнями, простиравшее листья свои между звезд.
У подножия дерева, скрестив ноги, сидел человек, и на губах его играла едва уловимая улыбка. И знал он, что это Будда; он подошел и остановился перед ним.
— Приветствую тебя, о смерть, — сказал сидящий, и, словно корона, ярко светился в глубокой тени дерева подкрашенный розовым ореол вокруг его чела.
Яма не ответил, а вытащил свой клинок. Будда по-прежнему улыбался, Яма шагнул вперед, и вдруг ему послышался отголосок далекой музыки.
Он замер и оглянулся, застыла в руке его занесенная сабля.
Они пришли со всех четырех сторон света, локапалы, четыре Хранителя мира, сошедшие с горы Сумеру: на желтых лошадях приближались якши под водительством Владыки Севера, и на их щитах играли золотые лучи; Голубой Всадник, Ангел Юга приближался в сопровождении полчищ кумбхандов, неуклюже примостившихся по причине своих физических особенностей на спинах синих коней и несущих сапфировые щиты; с Востока пришел Хранитель, чьи всадники несли перламутровые щиты и облачены были в серебро; на Западе показался Властитель, чьи наги восседали на кроваво-красных лошадях, одеты были в алое и прикрывались щитами из кораллов. Копыта лошадей не касались, казалось, травы, и единственным слышимым звуком была разлитая в воздухе музыка, которая становилась все громче и громче.
— Почему собираются Хранители мира? — неожиданно для самого себя спросил Яма.
— Они явились за моими останками, — по-прежнему улыбаясь, ответил Будда.
Хранители натянули поводья, придержали коней и полчища у них за спиной, и Яма оказался один против всех.
— Вы явились забрать его останки, — сказал Яма, — но кто заберет ваши?
Хранители спешились.
— Не для тебя этот человек, о смерть, — промолвил Владыка Севера, — ибо принадлежит он миру, и мы как Хранители мира будем его защищать.
— Слушайте меня, Хранители с горы Сумеру, — сказал Яма, принимая свой Облик. — В ваши руки передана участь мира, вам дано его хранить и поддерживать, но кого пожелает и когда захочет изымает из мира Смерть. Не дано вам оспаривать мои Атрибуты или пути их применения.
Хранители встали между Ямой и Татхагатой.
— Что касается этого человека, мы будем оспаривать твой путь, Великий Яма. Ибо в его руках судьба нашего мира. Коснуться его ты сможешь, лишь превзойдя четыре силы.
— Быть по сему, — сказал Яма. — Кто первым из вас станет моим противником?
— Я, — сказал их глашатай, обнажая свой клинок.
Явив свой Облик, разрубил Яма мягкий, словно масло, металл и плашмя ударил Хранителя саблей по голове; тот мешком повалился на землю.
Возопили орды якшей, и двое из золотых всадников подобрали своего вождя. Потом все они повернули коней и поскакали обратно на Север.
— Кто следующий?
К нему направился Хранитель Востока, в руках он держал сотканную из лунного света сеть и прямой серебряный меч.
— Я, — сказал он и метнул свою сеть.
Яма наступил на нее ногой, цепко схватил пальцами и дернул, соперник его потерял равновесие. Стоило ему покачнуться вперед, как Яма, перехватив за лезвие свою саблю, нанес ему головкой ее эфеса удар прямо в челюсть.
Свирепо глянули на него серебряные воины, затем потупились и унесли своего господина на Восток, сопровождаемые нестройной музыкой.
— Следующий! — сказал Яма.
Тогда выступил вперед кряжистый предводитель нагов, он отбросил в сторону свое оружие и скинул на траву тунику.
— Я буду бороться с тобой, бог смерти, — заявил он.
Яма положил оружие рядом с собой и сбросил плащ.
Все это время Будда продолжал, улыбаясь, сидеть в тени исполинского дерева, словно все эти стычки не имели к нему никакого отношения.
Первым захват сделал глава нагов, он обхватил левой рукой Яму за шею и потянул его на себя. Яма ответил тем же, но тот, изогнув туловище, перекинул правую свою руку через левое плечо Ямы ему за затылок и, замкнув там руки и крепко зажав голову Ямы, изо всех сил потянул ее вниз к своему бедру, разворачивая свое тело по мере того, как соперник подавался под его усилием.
За спиной у владыки нагов Яма вытянул как только мог левую руку и сумел дотянуться ею до его левого плеча, тогда он обхватил правой рукой сзади колени противника и, резко дернув, тут же оторвал обе его ноги от земли, изо всех сил потянув одновременно на себя и схваченное плечо.
Когда он, наконец, на миг замер, оказалось, что соперник лежит у него на руках, как дитя в колыбели, — но тут же разжал он руки, и Хранитель тяжело рухнул на землю.
Тут же Яма всем своим весом прыгнул на него сверху, согнув ноги так, чтобы ударить коленями. И сразу встал. Один.
Когда удалились и западные всадники, один лишь Ангел Юга, облаченный во все синее, остался стоять перед Буддой.
— Ну а ты? — спросил его бог смерти, подбирая свое оружие.
— Я не подниму против тебя оружия, бог смерти, будь то из стали, кожи или камня, я не ребенок, чтобы играть в эти игрушки. Не буду я и мериться с тобой силой тела, — сказал Ангел. — Я знаю, что буду превзойден тобою во всем этом, ибо никто не может поспорить с тобой оружием.
— Забирайся тогда на своего голубого жеребца и скачи прочь, — сказал Яма, — коли ты не желаешь биться.
Ангел не ответил, а подбросил в воздух свой синий щит так, что тот закружился как сапфировое колесо и, повиснув у них над головами, начал расти и расти в размерах.
Потом он упал на землю и начал вжиматься, бесшумно ввинчиваться в нее, пока не исчез из виду, до последнего момента не переставая увеличиваться в размерах, и трава вновь сомкнулась над тем местом, где он утонул в земле.
— И что все это означает? — спросил Яма.
— Я не соперничаю. Я просто защищаю. Моя сила — сила пассивного противостояния. Это сила жизни, как твоя — смерти. Что бы я ни послал против тебя, — ты можешь это уничтожить, но тебе не уничтожить всего, о Смерть. Моя сила — это сила щита, а не меча. Чтобы защитить твою жертву, Владыка Яма, тебе будет противостоять жизнь.
И Синий отвернулся, вскочил в седло синего коня и поскакал на Юг во главе своих кумбхандов. Но музыка не исчезла вместе с ним, по-прежнему разлита она была в воздухе там, где он только что стоял.
Вновь шагнул вперед Яма, сжимая в руке саблю.
— Все их усилия были напрасны, — сказал Яма. — Твой час пробил.
Он взмахнул клинком.
Удар, однако, не достиг цели, ибо ветка гигантского дерева упала между ними и выбила саблю у него из рук.
Он нагнулся, чтобы ее поднять, но травы уже полегли и скрыли ее под собой, сплетясь в плотную, непроницаемую сеть.
Чертыхнувшись, он выхватил кинжал и снова ударил.
Огромная ветвь согнулась, колыхнулась перед его мишенью, и кинжал, пробив насквозь толстую кору, глубоко утонул в ее древесине. Тогда ветвь вновь взмыла к небу, унося с собой ввысь смертоносное оружие.
Будда медитировал с закрытыми глазами, в сумерках вокруг него разгорался сияющий ореол.
Яма шагнул вперед, поднял руки — и травы запутались в его ногах, сплелись, спеленали его лодыжки, остановили его, где он стоял.
Он попробовал было бороться, изо всех сил дергая траву, пытаясь выдернуть ее неподатливые корни. Потом прекратил тщетные попытки и, закинув назад голову, воздел кверху руки; глаза его метали смерть.
— Внемлите мне, Силы! — вскричал он. — Отныне место это будет нести на себе проклятие Ямы! Ничто живое не шевельнется больше на этой земле! Не защебечет птица, не проползет змея! Будет почва здесь бесплодна и мертва, лишь камни да зыбучие пески! Ни травинки не пробьется больше здесь к солнцу! Да исполнится мое проклятие и приговор защитникам моего врага!
Травы поблекли, пожухли, но еще не успели отпустить его на волю, как вдруг раздался оглушительный треск, хруст, и дерево, чьи корни скрепляли воедино весь мир и в чьих ветвях, словно рыбы в сетях, запутались звезды, покачнулось вперед, раскололось посередине, верхние его побеги смяли, сорвали небосвод, корни его разверзли посреди земли бездну, листья падали зелено-голубым дождем. Огромный обрубок ствола начал опрокидываться прямо на него, отбрасывая перед собой тень, темную, как ночная мгла.
Вдалеке он все еще видел Будду, тот по-прежнему сидел в медитации, словно не подозревая об извержении хаоса вокруг него.
А потом была одна лишь тьма — и звук, схожий с раскатом грома.
Яма вскинул голову, широко раскрыл глаза.
Он сидел в пурпурной роще, прислонившись к голубому стволу, и на коленях у него лежал обнаженный клинок.
С виду все было по-прежнему.
Перед ним, словно в медитации, рядами сидели монахи. Все таким же прохладным и влажным был ветерок, под его дуновением все так же колебались огни.
Яма встал, зная теперь откуда-то, где ему надо искать свою цель.
По утоптанной тропинке он прошел мимо монахов и углубился в лес.
Тропинка привела его к пурпурному павильону, но тот был пуст.
Он пошел дальше, и лес понемногу превращался в дикие заросли. Почва стала сырой, и вокруг него поднимался легкий туман. Но в свете трех лун по-прежнему отчетливо вырисовывалась перед ним тропка.
И вела она вниз, голубые и пурпурные деревья казались здесь ниже, чем наверху, стволы их были искривлены, скрючены. По сторонам стали попадаться маленькие оконца воды, словно проказой, изъеденные клочьями серебристой пены. В ноздри ему ударил запах болота, а из зарослей невысоких кустарников донесся хрип каких-то неведомых тварей.
Издалека, оттуда, откуда он пришел, донеслись отголоски песнопения, и он догадался, что оставленные им в роще монахи пробудились и засуетились в неведомой деятельности. Они преуспели, им удалось, объединив свои мысли, наслать на него видение, сон о неуязвимости их учителя. И пение — это, вероятно, сигнал к…
Туда!
Он сидел на скале в самой середине обширной прогалины, весь омытый лунным светом.
Яма вытащил клинок и направился к нему.
Когда осталось пройти шагов двадцать, сидящий повернул к нему голову.
— Приветствую тебя, о Смерть, — сказал он.
— Привет тебе, Татхагата.
— Скажи мне, почему ты здесь.
— Решено было, что Будда должен умереть.
— Это не ответ на мой вопрос, тем не менее. Почему ты пришел сюда?
— Разве ты не Будда?
— Звали меня и Буддой, и Татхагатой, и Просветленным, и много еще как. Но, отвечая на твой вопрос, нет, я не Будда. Ты уже преуспел в том, что намеревался совершить. Сегодня ты убил настоящего Будду.
— Должно быть, память моя слабеет, ибо, признаюсь, я не помню ни о чем подобном.
— Сугата звали мы настоящего Будду, — ответил Татхагата. — А до того известен он был под именем Рилд.
— Рилд! — хмыкнул Яма. — Ты пытаешься убедить меня, что он не просто палач, которого ты отговорил от его работы?
— Многие — палачи, которых отговорили от их работы, — ответствовал сидящий на скале. — По собственной воле отказался Рилд от своего призвания и встал на Путь. Он — единственный известный мне во все времена человек, который в самом деле достиг просветления.
— Разве то, что ты насаждаешь, это не этакая пацифическая религия?
— Да.
Яма запрокинул голову назад и расхохотался.
— Слава богу, что ты не практикуешь религии воинственной! Твой лучший ученик, просветленный и так далее, сегодня днем чуть было не снес мне голову с плеч.
Тень усталости легла на безмятежное лицо Будды.
— Ты думаешь, он в самом деле мог победить тебя?
Яма резко смолк.
— Нет, — сказал он, чуть помолчав.
— Как ты думаешь, он знал об этом?
— Может быть, — ответил он.
— Разве вы не знали друг друга до сегодняшней встречи? Не видели друг друга в деле?
— Да, — признался Яма. — Мы были знакомы.
— Тогда он знал о твоем мастерстве, предвидел итог вашей схватки.
Яма безмолвствовал.
— Он добровольно пошел на мученичество, чего я тогда не ведал. Мне не кажется, что он всерьез надеялся сразить тебя.
— Зачем тогда?
— Что-то доказать.
— Что же мог он надеяться доказать таким образом?
— Я не знаю. Знаю только, что все, должно быть, было так, как я говорю, ибо я знал его. Я слишком часто слушал его проповеди, его утонченные притчи, чтобы поверить, что он мог пойти на это без цели. Ты убил истинного Будду, бог смерти. Ты же знаешь, кто я такой.
— Сиддхартха, — сказал Яма, — я знаю, что ты мошенник. Я знаю, что ты не Просветленный. И я отдаю себе отчет, что учение это мог бы припомнить любой из Первых. Ты решил воскресить его, прикинувшись его автором. Ты решил распространить его, надеясь вызвать противодействие религии, при помощи которой правят истинные боги. Я восхищен твоей попыткой. Все это было мудро спланировано и исполнено. Но грубейшей твоей ошибкой было, как мне кажется, что ты выбрал пассивное вероучение, чтобы бороться против вероучения активного. Мне любопытно, почему ты пошел на это, когда вокруг было сколько угодно подходящих религий — на выбор.
— Быть может, мне было просто любопытно посмотреть, как столкнутся два противоположно направленных течения, — вставил Будда.
— Нет, Сэм, дело не в этом, — заявил Яма. — Я чувствую, что это только часть более обширного замысла, который ты разработал, и что все эти годы — когда ты разыгрывал из себя святого и читал проповеди, в которые сам-то не верил, — ты строил совсем другие планы. Армия, какой бы огромной она ни была в пространстве, может оказывать противодействие лишь на коротком отрезке времени. Один же человек, ничтожный в пространстве, может распространить свое противоборство на многие и многие годы, если ему повезет и он преуспеет в передаче своего наследия. И ты это осознал, и теперь, рассеяв семена этого украденного вероучения, планируешь ты перейти к следующей стадии противостояния. Ты пытаешься в одиночку быть антитезой Небесам, годами идя наперекор воле богов, многими способами и под многими масками. Но все это кончится здесь и теперь, поддельный Будда.
— Почему, Яма? — спросил он.
— Все это рассматривалось с большим тщанием, — сообщил тот. — Нам не хотелось создавать вокруг тебя ореол великомученика, способствуя тем самым дальнейшему распространению этого твоего учения. С другой стороны, если тебя не остановить, это может зайти слишком далеко. И вот решено было, что ты должен пасть, — но только от руки посланца Небес, дабы тем самым наглядно показать, чья религия сильнее. И тогда, пусть ты даже и прослывешь мучеником, буддизму суждена будет участь второразрядной религии. Вот почему должен ты сейчас умереть подлинной смертью.
— Спрашивая «Почему?», имел я в виду совсем другое. Ты ответил не на тот вопрос. Я подразумевал, почему именно ты пришел, чтобы сотворить сие, Яма? Почему ты, чародей от оружия, корифей в науках, явился как лакей кучки пьяных теломенов, которым недостает квалификации, чтобы наточить твой клинок или мыть за тобой пробирки? Почему ты, которому подобало бы стать самым свободным, самым раскрепощенным и возвышенным духом среди всех нас, почему ты унижаешь себя, прислуживая тебя недостойным?
— За эту хулу умрешь ты не такой уж гладкой смертью.
— Почему? Я только задал вопрос, которому суждено прийти на ум отнюдь не только мне. Я же не оскорбился, когда ты назвал меня поддельным Буддой. Я-то знаю, кто я такой. А кто ты, бог смерти?
Яма заткнул клинок за пояс и вытащил трубку, которую он купил днем в таверне. Он набил ее табаком, раскурил, затянулся.
— Нам, очевидно, нужно поговорить еще, хотя бы только ради того, чтобы очистить наши умы от излишних вопросов, — произнес он, — так что я позабочусь о некоторых удобствах.
Он уселся на небольшой валун.
— Во-первых, человек может быть в некоторых отношениях выше своих товарищей и, тем не менее, служить им, если все вместе служат они общему делу, которое выше каждого из них по отдельности. Я верю, что служу именно такому делу, иначе бы я вел себя по-другому. Я полагаю, что и ты точно так же относишься к тому, что делаешь, иначе ты бы не мирился с тем жалким аскетизмом, которым обставлена твоя жизнь, — хотя я заметил, что ты не столь изможден, как верные твои ученики. Не так давно, в Махаратхе тебе предлагали божественность, не так ли, а ты посмеялся над Брахмой, совершил налет на Дворец Кармы и до отвала напичкал все молитвенные машины в городе самодельными жетонами…
Будда хмыкнул. Усмехнулся и Яма. Затем продолжил:
— Кроме тебя, во всем мире не осталось ни единого акселериста. Эта карта бита, да никогда она и не была козырной. Я испытываю, однако, некоторое уважение к тому, как ты вел себя все эти годы. Мне даже пришло в голову, что если бы удалось разъяснить тебе полную безнадежность теперешнего твоего положения, тебя можно было бы еще убедить присоединиться к сонму небожителей. Хотя я и пришел сейчас, чтобы убить тебя, но если мне удастся убедить тебя, то достаточно будет одного твоего обещания прекратить бессмысленную борьбу, и я возьмусь ходатайствовать, я поручусь за тебя. Я возьму тебя с собой в Небесный Град, и ты сможешь принять там то, от чего однажды отказался. Они послушаются меня, поскольку я им необходим.
— Нет, — сказал Сэм, — ибо я не убежден в безвыходности своего положения и намерен во что бы то ни стало продолжить представление.
Из пурпурной рощи донеслись обрывки песнопений. Одна из лун скрылась за верхушками деревьев.
— Почему твои приспешники не ломятся через кусты в попытках спасти тебя?
— Они придут, стоит мне их позвать, но звать я не буду. Мне в этом нет нужды.
— Зачем они наслали на меня этот дурацкий сон?
Будда пожал плечами.
— Почему они не восстали, почему не убили меня, пока я спал?
— Их путь не таков.
— Но ты-то ведь мог бы, а? Если бы мог спрятать концы в воду? Если бы никто не узнал, что сделал Будда?
— Не исключено, — отвечал тот. — Но ты же ведь знаешь, что сильные или слабые стороны вождя отнюдь не свидетельствуют о достоинствах или недостатках возглавляемого им движения.
Яма попыхивал трубкой. Дым клубился у него над головой, потихоньку растворяясь в тумане, который постепенно сгущался здесь, в низине.
— Я знаю, что мы здесь одни и ты безоружен, — пробормотал Яма.
— Мы здесь одни. А вся моя поклажа припрятана дальше по дороге.
— Твоя поклажа?
— Ты правильно догадался, здесь я все закончил. Я начал то, что намеревался начать. Как только мы закончим нашу беседу, я отправлюсь в путь.
Яма хмыкнул.
— Оптимизм революционеров всегда вызывает чувство законного изумления. И как ты предполагаешь отправиться? На ковре-самолете?
— Пойду, как все люди.
— По-моему, это ниже твоего достоинства. Ведь тебя же явятся защищать силы мира? Я, правда, не вижу не единого исполинского дерева, готового прикрыть тебя своими ветвями. И нет похоже, умненькой травки, чтобы оплести мне ноги. Скажи, как же тебе удастся уйти?
— Пусть это будет для тебя сюрпризом.
— А как насчет схватки? Терпеть не могу убивать беззащитных. Если у тебя действительно где-то поблизости припрятаны пожитки, сходи за своим клинком. У тебя появится хоть и призрачный, но все же шанс. Я слышал даже, что в свое время князь Сиддхартха был незаурядным фехтовальщиком.
— Спасибо, не стоит. Может, в другой раз. Но только не сейчас.
Яма еще раз затянулся, потянулся и зевнул.
— В таком случае, у меня больше нет к тебе вопросов. С тобой совершенно бесполезно спорить. Мне больше нечего сказать. Не хочешь ли ты присовокупить какое-либо высказывание к нашей беседе?
— Да, — сказал Сэм. — Какова она, эта сучка Кали? Все говорят о ней разное, и я начинаю думать, не своя ли она для каждого…
Яма швырнул в него свою трубку, та ударилась в плечо и извергла рой искр ему на руку. Другая, более яркая вспышка блеснула над головой бога смерти, когда он прыгнул вперед: это он взмахнул саблей.
Но стоило ему сделать пару шагов по песчаной полосе, протянувшейся перед скалой, как что-то сковало его движения. Он чуть не упал, его развернуло поперек направления движения, и так он и замер. Он попытался вырваться, но не смог сдвинуться с места.
— Все зыбучие пески зыбки, — сказал Сэм, — но некоторые из них зыбче других. Радуйся, что эти-то не из них. Так что в твоем распоряжении осталось еще не так уж мало времени. Я бы с охотой продолжил нашу беседу, если бы считал, что у меня есть хоть какой-то шанс убедить тебя присоединиться ко мне. Но я знаю, что шанса такого у меня нет — как у тебя убедить меня явиться на небеса.
— Я высвобожусь, — мягко проговорил Яма, оставив свои тщетные попытки. — Я как-нибудь высвобожусь, и я отыщу тебя снова.
— Да, — сказал Сэм. — Мне кажется, так и будет. На самом деле, чуть погодя я расскажу тебе как в этом преуспеть. Но в данный момент ты настолько заманчивая приманка для любого проповедника — полоненный слушатель, представляющий оппозицию. Итак, у меня для тебя, Владыка Яма, есть небольшая проповедь.
Яма взвесил в руке свою саблю, прикинул расстояние и, отказавшись от мысли бросить ее в Будду, засунул ее за пояс:
— Давай, проповедуй, — сказал он, и ему удалось поймать взгляд Сэма.
Тот покачнулся на своей скале, но заговорил снова.
— Все-таки поразительно, — сказал он, — что мутировавший мозг порождает разум, способный переносить все свои способности и возможности в любой другой мозг, какой только тебе ни придет в голову занять. Много лет прошло с тех пор, как я в последний раз испытывал ту свою способность, которой пользуюсь сейчас, — а действовала она примерно так же. Никакой разницы, какое тело я занимаю, похоже, что силы мои переходят из тела в тело вместе со мною. И так же, как я понимаю, обстоит дело с большинством из нас. Шитала, я слышал, способна на расстоянии насылать на людей температуру. А когда она принимает новое тело, способность эта перетекает вместе с ней в новую нервную систему, хотя и проявляется поначалу весьма слабо. Или Агни, ему, я знаю, достаточно посмотреть некоторое время на какой-либо предмет и пожелать, чтобы он загорелся, — и так оно и будет. Ну а возьмем в качестве примера твой смертельный взгляд, который ты сейчас обратил на меня. Не поразительно ли, что ты всегда и везде удерживаешь при себе этот дар — на протяжении уже веков? Я часто задумывался о физиологической подоплеке этого явления. Ты не пробовал исследовать эту область?
— Да, — сказал Яма, и глаза его пылали под насупленными черными бровями.
— Ну и как же ты это объяснишь? Кто-то рождается с паранормальным мозгом, позже его душа переносится в мозг совершенно нормальный — и однако аномальные его способности при переносе сохраняются. Как это может быть?
— Просто имеется лишь одна телесная матрица, как электрическая, так и химическая по своей природе, и она тут же принимается за перестройку нового физиологического окружения. Новое тело содержит многое такое, что она склонна трактовать как болезнь и стремится посему вылечить, чтобы вновь обрести старое доброе тело. Если бы, к примеру, твое нынешнее тело удалось сделать физически бессмертным, рано или поздно оно стало бы подобием твоего исходного тела.
— Как интересно.
— Вот почему перенесенные способности так слабы, но становятся тем сильнее, чем дольше ты занимаешь данное тело. Вот почему лучше всего развивать Атрибут или, может быть, пользоваться к тому же и помощью механизмов.
— Хорошо. Я всегда этим интересовался. Спасибо. Ну а пока — пробуй на мне дальше свой смертельный взгляд; он, знаешь ли, весьма болезнен. Так что это все-таки кое-что. Ну а теперь перейдем к проповеди. Гордому и самонадеянному человеку, примерно такому, как ты, — с восхитительной, по общему мнению, склонностью к поучениям — случилось проводить исследования, связанные с некой болезнью, результатом которой становятся физическая и моральная деградация больного. И однажды оказалось, что он сам заразился этой болезнью. Так как мер по ее лечению он еще не разработал, лекарств не нашел, он отложил все в сторону, посмотрел на себя в зеркало и заявил: «Но меня-то она ничуть не портит». Это, Яма, про тебя. Ты не будешь пытаться побороть сложившееся положение, ты до некоторой степени даже гордишься им. В ярости ты сорвался, так что теперь я уверен в своей правоте, когда говорю, что имя твоей болезни — Кали. Ты бы не передал свою силу в руки недостойного, если бы эта женщина не принудила тебя к этому. Я знаю ее очень давно, и я уверен, что она ничуть не изменилась.
Она не может любить мужчину. Она питает интерес только к тем, кто приносит ей дары хаоса. А если когда-нибудь ты перестанешь подходить для ее целей, она тут же отстранит тебя, бог смерти. Я говорю это не потому, что мы враги, но, скорее, как мужчина мужчине. Я знаю. Поверь мне, я знаю. Возможно, что тебе не повезло, Яма, что ты никогда не был молод и не узнал первой своей любви, в весеннюю пору… Мораль, стало быть, моей наскальной проповеди такова: даже зеркалу не под силу показать тебя тебе самому, если ты не желаешь смотреть. Чтобы испытать правоту моих слов, поступи разок ей наперекор, пусть даже по какому-нибудь пустяковому поводу, и посмотри, как быстро она среагирует и каким образом. Как ты поступишь, если против тебя обращено твое собственное оружие, Смерть?
— Ну что, ты кончил? — спросил Яма.
— Почти. Проповедь — это предостережение, и я предостерег тебя.
— Какою бы ни была твоя способность, та сила, которой, Сэм, ты сейчас пользуешься, вижу я, что на данный момент непроницаемым делает она тебя для моего смертельного взгляда. Считай, что тебе повезло, ибо я ослаб.
— Я так и считаю, ведь голова моя едва не раскалывается от боли. Проклятые твои глаза!
— Когда-нибудь я снова испытаю твою силу, и даже если она опять окажется для меня необоримой, ты падешь в тот день. Если не от моего Атрибута, то от моего клинка.
— Если это вызов, то я, пожалуй, повременю его принимать. Я советую, чтобы до следующей попытки ты проверил мои слова, испробовал мой совет.
К этому времени бедра Ямы уже до половины ушли в песок.
Сэм вздохнул и слез со своего насеста.
— К этой скале ведет только одна безопасная дорога, и я сейчас уйду по ней отсюда. Теперь я скажу тебе, как ты можешь спасти свою жизнь, если ты не слишком горд. Я велел монахам прийти ко мне на подмогу, прямо сюда, если они услышат крики о помощи. Я уже говорил тебе, что не собираюсь звать на помощь, и я не врал. Если, однако, ты позовешь на подмогу своим зычным голосом, они будут тут как тут, тебя засосет за это время разве что на очередной дюйм. Они вытянут тебя на твердую землю и не причинят никакого вреда, ибо таков их путь. Мне симпатична мысль о том, что бога смерти спасут монахи Будды. Спокойной ночи, Яма, мне пора покинуть тебя.
Яма улыбнулся.
— Придет и другой день, о Будда, — промолвил он. — Я могу его подождать. Беги же теперь так быстро и далеко, как ты только сможешь. Мир недостаточно просторен, чтобы ты укрылся в нем от моего гнева. Я буду идти следом за тобой, и я научу тебя просветлению — чистым адским пламенем.
— Тем временем, — сказал Сэм, — я посоветовал бы тебе либо упросить моих послушников помочь тебе, либо овладеть непростым искусством грязевого дыхания.
Под испепеляющим взглядом Ямы он осторожно пробирался через поле.
Выйдя на тропинку, он обернулся.
— И если хочешь, — сказал он, — можешь сообщить на Небеса, что я отлучился, что меня вызвали из города по делам.
Яма не отвечал.
— Я думаю, что мне пора позаботиться о каком-либо оружии, — заключил Сэм, — о весьма специфическом оружии. Так что, когда будешь искать меня, возьми с собой и свою приятельницу. Если ей придется по вкусу то, что она увидит, она, может быть, убедит тебя перейти на другую сторону.
И он пошел по тропинке, и он уходил в ночи, насвистывая, под луною белой и под луной золотой.

IV 

Повествуется и о том, как Князь Света спустился в Демонов Колодезь, чтобы заключить сделку с главарем ракшасов. Честно вел он все дела, но ракшасы остаются ракшасами. То есть злобными существами, обладающими огромной силой, ограниченным сроком жизни и способностью временно принимать практически любую форму. Уничтожить ракшасов почти невозможно. Более всего тяготит их отсутствие настоящего тела; главная их добродетель — честность в азартных играх и игорных долгах. Сам факт, что явился Князь Света к Адову Колодезю, служит, быть может, свидетельством того, что в заботах о состоянии мира был он на грани отчаяния…
Когда боги и демоны, и те, и другие отпрыски Праджапати, вступили в борьбу между собой, завладели боги принципом жизни, Удгитхой, подумав, что с ее помощью одолеют они демонов.
Они стали почитать Удгитху как нос, но демоны поразили его злом. Поэтому им обоняют и то, и другое — и благоухание, и зловоние, ведь он поражен злом.
Они стали почитать Удгитху как язык, но демоны поразили его злом. Поэтому им говорят и то, и другое — и истину, и ложь, ведь он поражен злом.
Они стали почитать Удгитху как глаз, но демоны поразили его злом. Поэтому им видят и то, и другое — и симпатичное, и уродливое, ведь он поражен злом.
Они стали почитать Удгитху как ухо, но демоны поразили его злом. Поэтому им слышат и то, и другое — и благозвучное, и непотребное, ведь оно поражено злом.
Тогда стали они почитать Удгитху как разум, но демоны поразили его злом. Поэтому мыслят и о подобающем, истинном и хорошем, и о неподобающем, ложном и испорченном, ведь он поражен злом.
Чхаидогъя упанишада (1, 2, 1–6)

Лежит Адов Колодезь на вершине мира, и спускается он к самым его корням. Столь же он, вероятно, стар, как и сам этот мир; а если и нет, то по внешнему виду об этом ни за что не скажешь.
Начинается он со входа. Установлена там Первыми огромная дверь из полированного металла, тяжелая, как грех, высотою в три человеческих роста, шириною вдвое меньше. Толщиной она в локоть, над массивным медным кольцом, в которое кое-кому, может, удастся просунуть голову, вделана в нее металлическая же пластинка каверзнейшего замка; как нажимать на нее, чтобы он открылся, там не написано, а написано примерно следующее: «Уходи. Тебе тут не место. Если попробуешь войти — не выйдет, а ты будешь проклят. Если же ухитришься пройти — не обессудь, тебя предупреждали, и не надоедай нам предсмертными мольбами». И подписано: «Боги».
Место это расположено у самой вершины очень высокой горы, называемой Чанна, в самом центре очень высокой горной системы, называемой Ратнагари. В краю этом на земле всегда лежит снег, а радуги высыпают, как налет на языке больного, на длинных сосульках, пустивших ростки на промерзших верхушках утесов. Воздух остер, как меч. Небо ярче кошачьего глаза.
Редко-редко ступала чья-то нога по тропинке, вьющейся к Адову Колодезю. Приходили сюда по большей части просто поглазеть, посмотреть, вправду ли существует великая дверь; когда очевидцы возвращались домой и рассказывали, что видели ее воочию, смеялись над ними обычно все вокруг.
Лишь предательские царапины на пластине замка свидетельствуют, что кое-кто и в самом деле пытался войти внутрь. Орудия, необходимые, чтобы вскрыть огромную дверь, доставить сюда и даже просто уместить у двери невозможно. Последнюю сотню метров тропка, карабкающаяся по склону к Адову Колодезю, сужается дюймов до десяти; а на прилепившейся под дверью площадке — остатке когда-то обширного козырька, — потеснившись, смогут, может быть, уместиться человек шесть.
Сказывают, что Панналал Мудрый, закалив свой ум медитацией и разнообразными подвигами аскетизма, разгадал секрет замка и вступил в Адов Колодезь, провел во чреве горы день и ночь. Звали его с тех пор Панналал Безумный.
Скрывающий в себе пресловутую дверь пик, известный под названием Чанна, лежит в пяти днях пути от крохотного городишка. А вся эта местность — часть далекого северного королевства Мальва. Ближайший к Чанне горный городишко названия не имеет, поскольку населен свирепым и независимым народом, который не испытывает ну никакого желания, чтобы городок их появился на картах сборщиков податей местного раджи. О коем достаточно будет упомянуть, что роста и возраста он среднего, практичен, слегка располнел, ни набожен, ни чрезмерно знаменит — и сказочно богат. Богат он потому, что подданных своих облагает высокими налогами. Когда подданные его начинают возмущаться и по стране распространяется молва о готовящемся восстании, он объявляет войну одному из соседних королевств и удваивает налоги. Если война складывается неудачно, он казнит нескольких генералов и отправляет своего министра-по-миру обсуждать условия мирного договора. Если же вдруг все складывается особенно удачно, он взыскивает с противника дань за то оскорбление, которое якобы вызвало всю заваруху. Обычно, однако, дело кончается перемирием, и подданные его, озлобленные и на войну, и на соперника, и на отсутствие победы, примиряются с высоким уровнем налогов. Имя раджи — Видегха, и у него множество детей. Он любит граклов — священных майн, — не за их глянцевитое черное оперение с изысканными желтыми пятнами вокруг глаз, а за то, что их можно обучить распевать непристойные песенки; любит змей, которым он при случае скармливает оных граклов, когда они фальшивят; любит игру в кости. Он не очень-то любит детей и Льва Толстого.
Адов Колодезь начинается с грандиозного портала высоко в горах северной оконечности королевства Видегхи, северней которого уже не отыщешь страны, населенной людьми. И, начинаясь там, по спирали, штопором уходит он вниз через самое сердце горы Чанны, вонзаясь, как штопор, в просторные пещеры и туннели, в неведомые никому из людей подземные переходы, простирающиеся глубоко под горной цепью Ратнагари, и тянутся глубочайшие из этих переходов вниз, к корням всего мира.
И к этой двери пришел странник.
Он был просто одет, путешествовал в одиночку и, казалось, в точности представлял, куда идет и что делает.
Прокладывая себе путь по мрачному склону, карабкался он по тропинке вверх на Чанну.
Большую часть утра потратил он на то, чтобы добраться до своей цели: до двери. Встав, наконец, перед нею, он чуть передохнул, глотнул воды из своей фляги, утер рукой губы и улыбнулся.
Затем уселся он, прислонившись спиной к двери, и перекусил. Покончив с этим, собрал листья, в которые была завернута снедь, и бросил их вниз через край площадки. Долго смотрел он, как планируют они, падая вниз, как относят их то туда, то сюда воздушные потоки, пока, наконец, не исчезли они из вида. Тогда он достал трубку и закурил.
Отдохнув, он встал и вновь повернулся лицом к двери.
Рука его легко легла на плату замка и медленно пустилась в ритуальный танец. Когда он в последний раз нажал на пластину и отнял руку, изнутри, из самой толщи двери донесся одинокий музыкальный звук.
Тогда он схватился за кольцо и с силой потянул его на себя, мышцы у него на плечах вздулись и напряглись. Дверь подалась, сначала медленно, потом быстрее. Он отступил в сторону с ее дороги, и она распахнулась настежь, уходя за край площадки.
Изнутри к двери было прикреплено второе кольцо, точная копия первого. Он поймал его, когда дверь проходила мимо, и всем своим весом повис на ней, изо всех сил упираясь ногами в землю, чтобы не дать уйти тяжеленной створке за пределы его досягаемости.
Волна теплого воздуха накатилась из отверстия у него за спиной.
Он потянул дверь на место и, запалив один из связки принесенных с собой факелов, закрыл ее за собою. Вперед, по коридору отправился он, и коридор этот потихоньку начал расширяться.
Пол резко пошел под уклон, и через сотню шагов где-то далеко вверху исчез из виду потолок.
А через две сотни шагов он уже стоял на краю колодца.
Теперь со всех сторон его окружала безбрежная, непроглядная чернота, разрываемая лишь огнем его факела. Стены исчезли, только позади и справа от него проглядывала еще последняя из них. В нескольких шагах перед ним исчезал и пол.
За его кромкой лежало нечто, напоминающее бездонную дыру. Разглядеть ее он не мог, но знал, что контур ее не слишком отличается от окружности и что чем глубже, тем больше становился ее радиус.
Он спускался по тропинке, что вилась спиралью, прижимаясь к стене колодца, и все время ощущал напор поднимающегося из глубины теплого воздуха. Искусственной была эта тропа, это чувствовалось, несмотря на ее крутизну. Была она узкой и опасной; во многих местах пересекали ее трещины, а местами загромождали каменные обломки. Но ее неизменный, поворачивающий направо уклон выявлял план и цель в ее существовании.
Осторожно спускался он по этой тропе. Слева от него была стена. Справа — ничего.
Прошло, как ему показалось, века полтора, и он увидел далеко под собой крошечный мерцающий огонек, висящий прямо в воздухе.
Изгиб стены, однако, продолжал искривлять его путь, и вскоре светлячок этот оказался уже под ним и чуть-чуть правее.
Еще один поворот тропы, и он замигал прямо по ходу.
Когда он проходил мимо ниши в стене, в которой таилось пламя, в мозгу у него вскричал неведомый голос:
— Освободи меня, хозяин, и я положу к твоим ногам весь мир!
Но он даже не замедлился, даже не взглянул на подобие лица, промелькнувшее внутри ниши.
В океане мрака, раскинувшемся у его ног, теперь были видны и другие огоньки, с каждым шагом плавало их во тьме все больше и больше.
Колодец продолжал расширяться. Он наполнился сверкающими, мерцающими словно пламя огнями, но это не было пламя; наполнился формами, лицами, полузабытыми образами. И из каждого, когда он проходил мимо, поднимался крик:
— Освободи меня! Освободи меня!
Но он не останавливался.
Он спустился на дно колодца и пересек его, пробираясь между обломками камней и скал, перешагивая через змеящиеся в каменном полу трещины. Наконец, он добрался до противоположной стены, перед которой плясало огромное оранжевое пламя.
При его приближении стало оно вишневым, а когда он остановился перед ним, — синим, как сердцевина сапфира.
Вдвойне было оно выше, чем он; оно пульсировало, колебалось; иногда оттуда в его направлении вырывался язык пламени, но тут же втягивался назад, словно натыкаясь на невидимый барьер.
Спускаясь, он миновал уже бесчисленное множество огней, и однако он знал, что еще больше таится их в пещерах под дном колодца.
Каждый огонь, мимо которого проходил он по пути вниз, взывал к нему, пользуясь своими собственными средствами коммуникации, и в мозгу его назойливо бились одни и те же слова: запугивающие и умоляющие, обещающие все на свете. Но из этого, самого большого синего пламени не донеслось ни слова. Никакая форма не изгибалась, не вращалась, дразня лживыми посулами, в его ослепительной сердцевине.
Он зажег новый факел и воткнул его в расщелину между двух скал.
— Итак, Ненавистный, ты вернулся!
Слова падали на него, как удары плети. Взяв себя в руки, он взглянул прямо в синее пламя и спросил в ответ:
— Тебя зовут Тарака?
— Тому, кто заточил меня здесь, следовало бы знать, как меня зовут, — пришли в ответ слова. — Не думай, Сиддхартха, что коли ты носишь другое тело, то можешь остаться неузнанным. Я смотрю прямо на потоки энергии, которые и составляют твое существо, а не на плоть, которая маскирует их.
— Ясно, — ответил тот.
— Ты пришел посмеяться надо мной в моем заточении?
— Разве смеялся я над тобой во дни Обуздания?
— Нет, ты не смеялся.
— Я сделал то, что должно было быть сделано для безопасности моего народа. Мало было людей, и слабы они были. Твоя же раса набросилась на них и их бы уничтожила.
— Ты украл у нас наш мир, Сиддхартха. Ты обуздал и приковал нас здесь. Какому новому унижению собираешься ты подвергнуть нас?
— Быть может, найдется способ кое-что возместить.
— Чего ты хочешь?
— Союзников.
— Ты хочешь, чтобы мы вступили на твоей стороне в борьбу?
— Именно.
— А когда все закончится, ты вновь попробуешь заточить нас?
— Нет, если до того нам удастся прийти к приемлемому соглашению.
— Назови свои условия, — сказало пламя.
— В былые дни твой народ разгуливал — видимый или невидимый — по улицам Небесного Града.
— Да, так оно и было.
— Теперь он укреплен значительно лучше.
— В чем это выражается?
— Вишну-Хранитель и Яма-Дхарма, Повелитель Смерти, покрыли все Небеса — а не только Град, как было в стародавние времена, — каким-то, как говорят, непроницаемым сводом.
— Непроницаемых сводов не бывает.
— Я повторяю только то, что слышал.
— В Град ведет много путей, Князь Сиддхартха.
— Отыщи мне их все.
— Это и будет ценой моей свободы?
— Твоей личной свободы — да.
— А для других из нас?
— В обмен на их свободу вы все должны согласиться помочь мне в осаде Града — и взять его.
— Освободи нас, и Небеса падут!
— Ты говоришь за всех?
— Я Тарака. Я говорю за всех.
— А какую гарантию ты, Тарака, дашь, что этот договор будет выполнен?
— Мое слово? Я был бы счастлив поклясться чем-либо, только назови.
— Готовность клясться чем угодно — не самое обнадеживающее качество, когда идет торговля. К тому же, твоя сила в любой сделке становится слабостью. Ты настолько силен, что не можешь гарантировать любой другой силе контроль над собой. Ты не веришь в богов, которыми мог бы поклясться. В чести у тебя только игорные долги, но у нас здесь для игры нет ни мотивов, ни возможностей.
— Но ты же обладаешь силой, способной контролировать нас.
— По отдельности — возможно. Но не всех сразу.
— Да, это и в самом деле сложная проблема, — сказал Тарака. — Я бы отдал за свободу все, что имею, но имею я только силу — чистую силу, по самой своей сути непередаваемую. Большая сила могла бы подчинить ее, но это не выход. Я и в самом деде не знаю, как дать тебе достаточные гарантии, что я выполню свои обещания. На твоем месте я бы ни за что не доверил мне.
— Да, налицо некая дилемма. Ладно, я освобожу тебя — тебя одного, — чтобы ты слетал на Полюс и разведал все, что касается защиты Небес. Я же в твое отсутствие еще поразмыслю над этой проблемой. Призадумайся и ты, и, может быть, когда ты вернешься, мы сумеем заключить взаимовыгодное соглашение.
— Согласен! Сними же с меня это проклятие!
— Узнай же мою мощь, Тарака, — сказал пришелец. — Коли я обуздал тебя, так могу и отпустить — вот!
И пламя вскипело, выплеснулось от стены вперед.
Оно скрутилось в огненный шар и принялось бешено кружить по колодцу, напоминая собой комету; оно пылало, как крохотное солнце, разгоняя вековечный мрак; оно беспрерывно меняло свой цвет, и скалы сверкали то жутко, то заманчиво.
Затем оно нависло над головой того, кого звали Сиддхартхой, обрушив на него пульсирующие слова:
— Ты не можешь себе представить, как приятно вновь ощущать свободу. Я хочу еще раз испытать твою мощь.
Человек внизу пожал плечами.
Огненный шар начал сжиматься. Хотя он и светился все ярче, было это не накопление сил, а, скорее, некое усыхание; он словно сморщился и медленно опустился на дно колодца.
Подрагивая, он остался лежать там, будто опавший лепесток некого титанического цветка; потом его начало медленно относить по полу в сторону, и в конце концов он опять очутился в своей прежней нише.
— Ты доволен? — спросил Сиддхартха.
— Да, — раздался после паузы ответ. — Не потускнела твоя сила, о Бич. Освободи меня еще раз.
— Я устал от этого спектакля, Тарака. Быть может, мне лучше уйти, оставив тебя, как ты есть, и поискать помощников где-либо еще?
— Нет! Я же дал тебе обещание! Что ты еще хочешь получить от меня?
— Я бы хотел заручиться твоим отказом от раздоров между нами. Либо ты будешь служить мне на таком условии, либо не будешь. Вот и все. Выбирай и храни верность своему выбору и своему слову.
— Хорошо. Отпусти меня, и я отправлюсь к ледяным горам, я наведаюсь в венчающий их Небесный Град, я выведаю слабые места Небес.
— Тогда отправляйся!
На этот раз пламя полыхнуло много медленнее. Оно раскачивалось перед ним и приобрело почти человеческие очертания.
— В чем твоя сила, Сиддхартха? Как тебе это удается? — спросило оно.
— Назови эту способность ума электролокацией энергии, — ответил тот. — Такая формулировка ничуть не хуже любой другой. Но как бы ты ее ни назвал, не пытайся столкнуться с этой силой опять. Я могу убить тебя ею, хотя ни одно материальное оружие не может причинить тебе никакого вреда. А теперь — ступай!
Тарака исчез, как головешка в водах реки, и Сиддхартха остался стоять один, освещенный лишь огнем своего факела.
Он отдыхал, и мозг его наполнил лепет множества голосов — обещающих, искушающих, умоляющих. Перед глазами поплыли видения, исполненные роскоши и великолепия. Перед ним проходили восхитительнейшие гаремы, у ног его были накрыты пиршественные столы. Аромат мускуса, запах магнолии, голубоватый дымок курящихся благовоний проплывали, умасливая его душу, кружили вокруг него. Он прогуливался среди неземной красоты цветов, и светлоглазые девушки с улыбкой несли за ним кубки с вином; серебристым колокольчиком пел для него одинокий голос, гандхарвы и апсары танцевали на зеркальной глади соседнего озера.
— Освободи нас, освободи нас, — пели они.
Но он лишь улыбался, и смотрел, и ничего не делал.
Постепенно превращались мольбы, жалобы и обещания в хор проклятий и угроз. На него наступали вооруженные скелеты, на их сверкающие мечи были наколоты младенцы. Повсюду вокруг него разверзлись дыры жерл, извергавших омерзительно воняющий серой огонь. С ветки перед самым его лицом свесилась змея, с ее жала падали на него капли яда. На него обрушился ливень пауков и жаб.
— Освободи нас — или никогда не прекратятся твои муки! — кричали голоса.
— Если вы будете упорствовать, — заявил он, — Сиддхартха рассердится, и вы потеряете единственный шанс обрести свободу, который у вас еще остался.
И все замерло вокруг него, и, прогнав все мысли, он задремал.
Он еще дважды ел, потом еще раз спал; наконец, вернулся Тарака, принявший форму хищной птицы с огромными острыми когтями, и начал докладывать.
— Мои сородичи могут проникнуть туда через вентиляционные отверстия, — сказал он, — но людям это не под силу. Кроме того, внутри горы проделано много шахт для лифтов. Если воспользоваться большими из них, множество народу может быть без труда доставлено наверх. Конечно, они охраняются. Но если перебить стражу и отключить сигнализацию, все это вполне выполнимо. Ну и кроме того, иногда в разных местах раскрывается сам купол свода, чтобы пропустить внутрь или наружу летательное судно.
— Очень хорошо, — сказал Сиддхартха. — У меня под рукой — в нескольких неделях пути отсюда — мое королевство. Уже много лет вместо меня правит там регент, но если я вернусь, то смогу собрать армию. По земле сейчас шествует новая религия. Люди уже не так богобоязненны, как когда-то.
— Ты хочешь разграбить Небеса?
— Да, я хочу предоставить их сокровища миру.
— Мне это нравится. Победить будет не легко, но с армией людей и с воинством моих сородичей способны мы будем на это. Освободи теперь мой народ, чтобы мы могли начать действовать.
— Похоже, что мне придется довериться тебе, — сказал Сиддхартха. — Ладно, давай начнем.
И он пересек дно Адова Колодца и вошел в первый уходящий глубоко вниз туннель.
В тот день шестидесяти пяти из них даровал он свободу, и наполнили они пещеры переливами цвета, движением, светом. Воздух звенел от громких криков радости, гудел от их полетов, когда они носились по Адову Колодезю, постоянно меняя форму и ликуя от ощущения свободы.
Вдруг один из них безо всякого предупреждения принял форму пернатого змея и ринулся на него, выставив вперед острые, как сабли, когти.
На миг он сконцентрировал на нем все свое внимание.
Змей издал короткий, тут же оборвавшийся вопль и рухнул в сторону, одевшись дождем бело-голубых искр.
Затем все поблекло, не осталось никаких следов происшедшего.
По пещерам разлилась тишина, огненные светляки пульсировали, прижавшись к стенам.
Сиддхартха сосредоточился на самом большом из них, Тараке.
— Он что, напал на меня, чтобы испытать мою силу? — спросил он. — Чтобы узнать, могу ли я и в самом деле убивать, как я про то тебе сказал?
Тарака приблизился, завис перед ним.
— Не по моему приказанию напал он на тебя, — заявил он. — Мне кажется, что он наполовину сошел с ума от своего заключения.
Сиддхартха пожал плечами.
— Ну а теперь на время располагай собой, как пожелаешь, — сказал он. — Я отдохну после сегодняшней работы.
И он отправился обратно, на дно колодца, где улегся, завернувшись в одеяло, и заснул.
И пришел сон.
Он бежал.
Перед ним распростерлась его тень, и чем дальше он бежал, тем больше она становилась.
Она росла до тех пор, пока стала уже не тенью, а каким-то гротескным контуром.
Вдруг он понял, что просто-напросто его тень оказалась целиком покрыта тенью его преследователя; покрыта, поглощена, затенена, покорена.
И тут на какой-то миг его охватила чудовищная паника, там, на безликой равнине, по которой он убегал.
Он знал, что теперь это была уже его собственная тень.
Проклятие, которое преследовало его, уже не скрывалось у него за спиной.
Он знал, что сам стал своим собственным проклятием.
И узнав, что ему, наконец, удалось догнать себя, он громко рассмеялся, хотя хотелось ему скорее взвыть.
Когда он проснулся, он куда-то шел.
Он шел по закрученной в спираль тропе, лепившейся к стене Адова Колодезя.
И по ходу дела оставлял он позади полоненные огни.
И снова каждый из них кричал ему, когда он проходил мимо:
— Освободите нас!
И медленно начали подтаивать ледяные грани его рассудка.
Освободите.
Множественное число. Не единственное.
Так они не говорили.
И он понял, что идет не один.
И ни одной из пляшущих, мерцающих форм не было рядом с ним.
Те, кто были в заточении, там и оставались. Освобожденные им куда-то делись.
И он карабкался вверх по высокой стене колодца, и факел не освещал ему дорогу, и, однако, он видел ее.
Он видел каждую деталь каменистой тропы, словно выбеленной лунным светом.
И он знал, что глаза его не способны на подобный подвиг.
И к нему обращались во множественном числе.
И тело его двигалось, хотя он ему этого и не велел.
Он попытался остановиться, замереть.
Он по-прежнему шел по тропе, и губы его зашевелились, складывая звуки в слова.
— Ты, как я погляжу, проснулся. Доброе утро.
На вопрос, который тут же возник у него в мозгу, незамедлительно ответил его собственный рот.
— Да; ну и как ты себя чувствуешь, когда обуздали уже тебя самого — и внутри собственного тела? Каково испытать на себе бич демонов?
Сиддхартха сформулировал еще одну мысль:
— Я не думал, что кто-нибудь из вашего племени способен приобрести контроль надо мной против моей воли — даже во сне.
— Честно признаться, — был ответ, — я тоже. Но с другой стороны, я имел в своем распоряжении объединенные силы многих из нас. Казалось, что стоит попробовать.
— А что с другими? Где они?
— Ушли. Постранствовать по свету, пока я не призову их.
— Ну а те, которые остались обузданными? Если ты подождешь, я мог бы освободить и их.
— Какое мне до них дело? Я-то теперь свободен и снова при теле! На остальное наплевать!
— Значит, как я понимаю, твое обещание помощи ничего не стоит?
— Не совсем, — ответил демон. — Мы вернемся к этому, ну, скажем, через если не белый, то желтый месяц. Мне твоя идея весьма по душе. Чувствую, что война с богами окажется замечательным развлечением. Но сначала я хочу насладиться плотскими радостями. Неужели ты поскупишься на небольшое развлечение для меня — после веков скуки в тюрьме, в которую ты же меня и засадил?
— Поскуплюсь я на такое использование моей личности.
— Как бы там ни было, придется тебе на время с этим примириться. К тому же у тебя будет возможность насладиться тем, чем наслаждаюсь я, так почему бы тебе спокойно не воспользоваться этим?
— Так ты утверждаешь, что намерен-таки воевать против богов?
— Да, в самом деле. Жалко, я сам не додумался до этого в стародавние времена. Быть может, мы бы тогда избежали обуздания. Может быть, в этом мире не было бы больше богов и людей. Мы же никогда не склонялись к согласованным действиям. Независимость духа для нас естественный спутник личной независимости. Каждый сражался сам за себя в общем столкновении с человечеством. Я вождь — да, это так, но лишь потому, что я старше, сильнее и мудрее остальных. Они приходят ко мне за советом, они служат мне, когда я им прикажу. Но я никогда не отдавал им приказов в битве. Ну а теперь — позже — буду. Новшество очень хорошо поможет против заунывной монотонности.
— Советую тебе не ждать, ибо никакого «позже» не будет, Тарака.
— Почему же?
— Когда я шел к Адову Колодезю, гнев богов носился в воздухе, клубился у меня за спиной. Теперь в мире затерялось шестьдесят шесть демонов. Очень скоро почувствуют боги ваше присутствие. Они сразу поймут, кто это сделал, и предпримут против нас определенные шаги. Элемент неожиданности будет потерян.
— Бились мы с богами в былые дни…
— Но это уже не былые дни, Тарака. Боги теперь сильнее, намного сильнее. Долго был ты обуздан, и все эти века возрастала их мощь. Даже если ты впервые в истории поведешь в битву настоящую армию ракшасов, а я поддержу тебя могучей армией людей, даже и тогда не будет никакой уверенности в том, кто победит. И если ты сейчас промедлишь, то упустишь свои шансы.
— Мне не нравится, когда ты говоришь со мной об этом, Сиддхартха, ибо ты беспокоишь меня.
— К этому я и стремлюсь. Пусть ты и могуч, но когда ты встретишь Красного, он выпьет из тебя глазами всю твою жизнь. И он придет сюда, к Ратнагари, ибо он преследует меня. Появившиеся на свободе демоны — указка, подсказывающая ему, куда идти. И он может привести с собой и других. Тогда может статься, что даже все вы не окажетесь для них достойным соперником.
Демон не отвечал. Они уже вылезли из колодца, и Тарака, отмерив последние две сотни шагов, добрался наконец до огромной двери, которая теперь была распахнута настежь. Он выбрался на наружную площадку, поглядел с нее вниз.
— Ты сомневаешься в могуществе ракшасов, Бич? — спросил он. — Смотри же!
И он шагнул с площадки.
Они не упали.
Они поплыли, как те листья, что он бросил вниз — давно ли?
Вниз.
Они приземлились прямо на тропинку, преодолев по воздуху полпути вниз, с горы, называемой Чанна.
— Я не только укротил твою нервную систему, — объявил Тарака, — но и пропитал все твое тело, окутал его энергией самого своего бытия. Так что присылай ко мне этого Красного, который выпивает жизнь глазами. Я с удовольствием встречусь с ним.
— Хоть ты и можешь разгуливать по воздуху, — ответил Сиддхартха, — говоришь ты вещи весьма опрометчивые.
— Недалеко отсюда, в Паламайдзу, находится двор Князя Видегхи, — сказал Тарака, — я присмотрелся к нему на обратном пути с Небес. Как я понял, он обожает игру. Стало быть, туда и держим путь-дорогу.
— А если поиграть явится и Бог Смерти?
— И пусть! — вскричал Тарака. — Ты перестал забавлять меня, Бич. Спокойной ночи. Спи дальше!
И на него опустилась легкая, как вуаль, темнота и гнетущая, словно свинцовая, тишина; первая из них сгущалась, вторая рассеивалась.
От следующих дней остались лишь яркие фрагменты.
До него доходили обрывки разговоров или песен, красочные виды галерей, комнат, садов. А однажды он заглянул в подземный застенок, где на дыбе корчились люди, и услышал собственный смех.
А между этими видениями его посещали сны, подчас смыкающиеся с явью. Их освещало пламя, их омывали слезы и кровь. В полутемном бескрайнем соборе он бросал кости, и были это светила и планеты. Метеоры высекали пламя у него над головой, кометы вычерчивали пылающие дуги на черном стекле свода. К нему сквозь страх пробилась вдруг вспышка радости, и он знал, что хотя эта радость в основном принадлежала не ему, была в ней и его частичка. Ну а страх, тот весь был его.
Когда Тарака выпивал слишком много вина или валялся, запыхавшись, на своем широком и низком ложе в гареме, его хватка, тиски, которыми он сжимал украденное тело, слабела. Но слаб еще был и Сиддхартха, разум его не оправился от ушиба, контузии, а тело было либо пьяным, либо обессиленным; и он знал, что не пришло еще время оспорить владычество повелителя демонов.
Иногда видел он все вокруг не глазами того тела, которое было когда-то его собственностью, а зрением демона, направленным сразу во все стороны; сдирал он тогда своим взглядом со всех, с кем встречался, и кожу, и кости, прозревая под ними огонь истинной их сущности, то расцвеченный переливами и тенями их страстей, то мерцающий от жадности, похоти или зависти, то стремительно мечущийся между жаждой и жадностью, то тлеющий подспудной ненавистью, то угасающий со страхом и болью. Адом ему стало это многоцветие; лишь иногда смягчался он как-то либо холодным голубым сиянием интеллекта ученого, либо белым светом умирающего монаха, либо розовым ореолом хоронящейся от его взгляда знатной дамы, либо, наконец, пляшущими простенькими цветами играющих детишек.
Он прохаживался по залам с высокими потолками и по широким галереям королевского дворца в Паламайдзу, его законного выигрыша. Князь Видегха был брошен в цепях в свой собственный застенок. И никто из его подданных по всему королевству не подозревал, что на трон его воссел ныне демон. Все, казалось, шло своим чередом. Сиддхартхе привиделось, как он проезжает на спине у слона по улицам города. Всем женщинам в городе велено было стоять у дверей своих жилищ, и он выбирал среди них тех, которые приходились ему по душе, и забирал их в свой гарем.
Содрогнувшись от неожиданности, поймал себя Сиддхартха на том, что участвует в этих смотринах, подчас оспаривая, подчас обсуждая с Таракой достоинства и недостатки той или иной матроны, девушки или дамы. Добралось и до него вожделение Тараки и стало его собственным. С осознанием этого факта вступил он на новую ступень пробуждения, и теперь не всегда рука именно демона подносила к губам его рог с вином или поигрывала кнутом в застенках. Все дольше и дольше оставался он в сознании и с некоторым ужасом начинал понимать, что внутри него самого, как и внутри каждого человека, сокрыт демон, способный отозваться на зов своих собратьев.
И вот однажды восстал он наконец против силы, управлявшей его телом и подчинившей его разум. Он уже вполне оправился и делил с Таракой все его труды и дни, постоянно был с ним — и как безмолвный наблюдатель, и как активный участник.
Они стояли на балконе, выходящем в сад, и смотрели, как набирает силу день. Тарака захотел — и тут же все цветы в саду изменили свой цвет, теперь в саду царил черный цвет — ни пятнышка красного, синего или желтого. Напоминающие ящериц твари закопошились, зашевелились в прудах и на деревьях, зашуршали и заквакали в черноте теней. Густые, приторные запахи благовоний насытили воздух, по земле, как змеи, извивались струйки черного дымка.
На жизнь его покушались уже трижды. Последним попытку предпринял капитан дворцовой гвардии. Но его меч превратился прямо у него в руке в рептилию, и та впилась ему в лицо, вырвала ему глаза, напоила его жилы ядом, от которого весь он почернел и распух; умер он в страшных мучениях, умоляя о глотке воды.
Сиддхартха глядел на деяния демона и вдруг ударил.
Медленно возвращалась к нему та сила, которой в последний раз пользовался он в Адовом Колодезе. Странным образом оторванная от мозга его тела, объяснение чему дал ему когда-то Яма, сила эта медленно вращалась как цевочное колесо в самом центре пространства, которым он был.
Теперь оно раскрутилось и вращалось стремительнее, он напрягся и швырнул его против силы другого.
Крик вырвался у Тараки, и ответный удар чистой энергии, словно копье, обрушился на Сиддхартху.
Частично ему удалось подстроиться под удар, даже присвоить, вобрать в себя часть его энергии. Но главный стержень удара все же задел его существо, и все внутри него обратилось в боль и хаос.
Ни на миг, однако, не отвлекаясь, он ударил снова, как копьеносец погружает свое копье в чернеющее жерло норы страшного зверя.
Опять услышал он, как с губ его срывается крик.
Тогда воздвиг демон против его силы черные стены.
Но рушились они одна за другой под его напором.
И, сражаясь, они разговаривали.
— Человек о многих телах, — говорил Тарака, — почему скаредничаешь ты, почему тебе жалко, чтобы провел я в этом теле всего несколько дней? Ты же сам не родился в нем, ты тоже всего лишь позаимствовал его на время. Почему же тогда осквернением считаешь ты мое прикосновение? Рано или поздно сменишь ты это тело, обретешь другое, мною не тронутое. Так почто смотришь ты на мое присутствие как на недуг или скверну? Не потому ли, что есть в тебе нечто, подобное мне? Не потому ли, что ведомо тебе и наслаждение, которое обретаешь, смакуя на манер ракшасов причиняемую тобой боль, налагая по собственному выбору свою волю на все, что только ни подскажут твои причуды? Не из-за этого ли? Ведь познал и ты — и теперь желаешь — все это, но сгибаешься ты к тому же под бременем отягчающего род людской проклятия, называемого виной. Если так, я смеюсь над твоей слабостью, Бич. И опять покорю я тебя.
— Таков уж я, демон, и ничего тут не попишешь, — сказал Сэм, вкладывая всю имеющуюся энергию в очередной свой удар. — Просто я взыскую подчас чего-то помимо радостей чрева и фаллоса. Я не святой, как думают обо мне буддисты, и я не легендарный герой. Я человек, который познал немало страха и который чувствует подчас свою вину. Но в первую очередь, однако, я — человек, твердо намеревающийся кое-что совершить, ну а ты стоишь у меня на дороге. И унаследуешь ты посему бремя моего проклятия; выиграю я или проиграю, ныне, Тарака, твоя судьба уже изменилась. Вот проклятие Будды: никогда больше не станешь ты таким, как был когда-то.
И простояли они весь день на балконе в пропитанных потом одеждах. Как статуя, стояли они до тех пор, пока не спустилось солнце с неба и не разделила напополам золотая дорожка темный котел ночи. Луна всплыла над садовой оградой. Потом вторая.
— Каково проклятие Будды? — раз за разом вопрошал Тарака.
Но Сиддхартха не отвечал.
Рухнула под его напором и последняя стена, и фехтовали они теперь потоками энергии, словно ливнями ослепительных стрел.
Из отдаленного Храма доносилась бесконечно повторяющаяся фраза барабана, в саду изредка всквакивала какая-то тварь, кричала птица, иногда опускался на них рой мошкары, кормился и уносился прочь.
И тогда, как звездный ливень, пришли они, оседлав ночной ветер… Освобожденные из Адова Колодезя, остальные демоны, затерявшиеся в мире.
Они явились в ответ на призыв Тараки, явились поддержать своими силами его мощь.
И обернулся он водоворотом, воронкой, приливной волной, смерчем молний.
Сиддхартха почувствовал, как его сметает титаническая лавина, раздавливает, плющит, хоронит.
Последнее, что он осознал, был вырывающийся у него из груди смех.
Он не знал, сколько прошло времени, прежде чем начал он приходить в себя. На сей раз происходило это медленно, и очнулся он во дворце, где ему прислуживали демоны.
Когда спали последние путы анестезирующей умственной усталости, странным и причудливым предстало все вокруг него.
Длились гротесковые пирушки. Вечеринки обычно проходили в застенках, где демоны одушевляли, оживляли тела и вселялись в них, чтобы преследовать свои жертвы. Повсюду творились темные чудеса, прямо из мраморных плит тронного зала, например, выросла роща кривых, искореженных деревьев, роща, в которой люди спали не просыпаясь, вскрикивая, когда один кошмар сменялся другим. Но поселилась во дворце и иная странность.
Случилось что-то с Таракой.
— Каково проклятие Будды? — вновь вопросил он, как только почувствовал присутствие Сиддхартхи.
Но не ответил ему на это Сиддхартха. Тот продолжал:
— Чувствую, что уже скоро верну я тебе твое тело. Я устал от всего этого, от этого дворца. Да, я устал, и, думаю, недалек уже, быть может, тот день, когда мы пойдем войной на Небеса. Что ты скажешь на это, Бич? Я, как и обещал, сдержу свое слово.
Сиддхартха не ответил ему.
— С каждым днем иссякает, сходит на нет мое удовольствие! Не знаешь ли ты почему, Сиддхартха? Не можешь ли ты сказать, почему приходит ко мне странное чувство, и иссушает оно мою радость от самых сильных ощущений, притупляет наслаждения, ослабляет меня, повергает в уныние, когда должен я ликовать, когда должен переполняться радостью? Не это ли — проклятие Будды?
— Да, — сказал Сиддхартха.
— Тогда сними с меня, Бич, свое проклятие, и я уйду в тот же день и верну тебе эту плотскую личину. Затосковал я по холодным, чистым ветрам поднебесья! Освободи же меня прямо сейчас!
— Слишком поздно, о владыка ракшасов. Ты сам навлек все это на себя.
— Что это? Чем обуздал ты меня на этот раз?
— Не припоминаешь ли ты, как, когда боролись мы на балконе, насмехался ты надо мною? Ты сказал, что я тоже нахожу удовольствие в том, как сеешь ты боль и муки. Ты был прав, ибо каждый человек несет в себе и темное, и светлое. Во многих отношениях разделен человек на части, слит из крайностей; он не то чистое, ясное пламя, каким был ты когда-то. Интеллект его часто воюет с эмоциями, воля — с желаниями… идеалы его не в ладах с окружающей действительностью; если он следует им, то в полной мере суждено познать ему утрату старых грез, а если не следует — причинит ему муки отказ от мечты — новой и благородной. Что бы он ни делал, все для него и находка, и утрата; и прибыль, и убыль. Всегда оплакивает он ушедшее и боится того, что таит в себе новое. Рассудок противится традиции. Эмоции противятся ограничениям, которые накладывают на него его собратья. И всегда из возникающего в нем трения рождается хищное пламя, которое высмеивал ты под именем проклятия рода людского, — вина!
— Так знай же, что когда пребывали мы с тобою в одном и том же теле и шел я невольно твоим путем, — а иногда и вольно, — не был путь этот дорогой с односторонним движением. Как ты склонил мою волю к своим деяниям, так, в свою очередь, и твою волю исказило, изменило мое отвращение к некоторым твоим поступкам. Ты выучился тому, что называется виной, и отныне всегда она будет отбрасывать тень на твои услады. Вот почему надломилось твое наслаждение. Вот почему стремишься ты прочь. Но не принесет это тебе добра. Она последует за тобой через весь мир. Она вознесется с тобой в царство чистых, холодных ветров. Она будет преследовать тебя повсюду. Вот оно, проклятие Будды.
Тарака закрыл лицо руками.
— Так вот что такое — рыдать, — вымолвил, наконец, он.
Сиддхартха не ответил.
— Будь ты проклят, Сиддхартха, — сказал Тарака. — Ты сковал меня снова, и тюрьма моя теперь еще ужаснее Адова Колодезя.
— Ты сам сковал себя. Ты нарушил наше соглашение. Не я.
— Человеку на роду написано страдать от расторжения договоров с демонами, — промолвил Тарака, — но никогда еще ракшас не пострадал от этого.
Сиддхартха не ответил.

На следующее утро, когда он завтракал, кто-то забарабанил в дверь его покоев.
— Кто посмел? — вскричал он, и в этот миг дверь, выворотив петли из стены, рухнула внутрь покоев, засов переломился, как сухая тростинка.
В комнату ввалился ракшас: увенчанная рогами тигриная голова на плечах здоровенной обезьяны, огромные копыта на ногах, когти на руках; он рухнул на пол, на миг стал прозрачным, извергнув при этом изо рта струйку дыма, опять обрел видимую материальность, вновь поблек, снова появился. С его когтей капала какая-то непохожая на кровь жидкость, а поперек груди красовался огромный ожог. Воздух наполнился запахом паленой шерсти и обуглившейся плоти.
— Господин! — крикнул он. — Пришел чужак и просит встречи с тобой!
— И ты не сумел его убедить, что мне не до него?
— Владыка, на него набросилась дюжина человек, твоя стража, а он… Он взмахнул на них рукой, и столь яркой была вспышка света, что даже ракшас не сумел бы взглянуть на нее. Один только миг — и все они исчезли, будто их никогда и не было… А в стене за ними осталась большая дыра… Никаких обломков, просто аккуратная, ровная дыра.
— И тогда ты набросился на него?
— Много ракшасов бросилось на него — но было что-то, что нас оттолкнуло. Он опять взмахнул рукой, и уже трое наших исчезли во вспышке, посланной им… Я был лишь задет ею. И он послал меня передать тебе послание… Я больше не могу держаться.
И с этим он исчез, а над тем местом, где секунду назад лежало тело, повис огненный шар. Теперь слова его раздавались прямо в мозгу.
— Он велит тебе без отлагательств выйти к нему. Иначе обещает разрушить весь этот дворец.
— А те трое, которых он сжег, они тоже вернулись в обычную свою форму?
— Нет, — ответил ракшас. — Их больше нет…
— Опиши чужака! — приказал Сиддхартха, выдавливая слова из собственного рта.
— Он очень высок ростом, — начал демон, — носит черные брюки и сапоги. А выше одет очень странно. Что-то вроде цельной белой перчатки — только на правой руке, — и идет она до самого плеча, дальше пересекает грудь, а сзади облегает шею и обтягивает туго и гладко всю голову. А лица видна только нижняя часть, на глазах у него большие черные линзы, они выдаются вперед почти на ладонь. К поясу прицеплены короткие ножны из того же белого материала, что и перчатка, но в них вместо кинжала держит он небольшой жезл. Под тканью, там, где она обтягивает его плечи и затылок, виднеется какой-то бугор, словно он носит крохотный ранец.
— Бог Агни! — воскликнул Сиддхартха. — Ты описал бога огня!
— А, может быть и так, — сказал ракшас. — Ибо когда я заглянул под его плоть, чтобы увидеть цвета истинного его существа, я едва не ослеп от блеска, будто оказался в самом центре солнца. Ежели существует бог огня, то это действительно он.
— Ну вот нам и пора бежать, — сказал Сиддхартха, — ибо здесь вскорости разгорится грандиозный пожар. Мы не можем бороться с ним, так что давай поспешать!
— Я не боюсь богов, — заявил Тарака, — а на этом я хочу испытать свои силы.
— Ты не можешь превзойти Владыку Пламени, — возразил Сиддхартха. — Его огненный жезл непобедим. Ему дал его бог смерти.
— Придется отнять у него этот жезл и обратить его против него самого.
— Никто не может носить его не ослепнув и не потеряв при этом руки! Вот почему он так странно одет. Не будем же терять времени!
— Я должен посмотреть сам, — заявил Тарака. — Должен.
— Уж не заставляет ли тебя твоя вновь обретенная вина флиртовать с самоуничтожением?
— Вина? — переспросил Тарака. — Эта тщедушная, гложущая мозг крыса, которой ты меня заразил? Нет, это не вина, Бич. Просто с тех пор, как я был — не считая тебя — высшим, в мире возросли новые силы. В былые дни боги были слабее, и если они и в самом деле выросли в силе, то силу эту надо испробовать — мне самому! В самой моей природе, каковая — сила, заложено бороться с каждой иной, особенно новой, силой и либо восторжествовать над ней, либо ей подчиниться. Я должен испытать мощь Бога Агни, чтобы победить его.
— Но нас же в этом теле двое!
— Это правда… Обещаю тебе, что если это тело будет уничтожено, я унесу тебя с собой прочь. И я уже усилил огонь твоей натуры по обычаю своего племени. Если это тело умрет, ты будешь продолжать жить в качестве ракшаса. Наш народ тоже облачен был когда-то в тела, и я помню искусство освобождения внутреннего огня от тела. Я уже сделал это с тобой, так что не бойся.
— И на том спасибо.
— Ну а теперь заглянем в лицо огню — и потушим его!
И покинув королевские покои, они спустились вниз. Далеко внизу, заточенный в собственный каземат, Князь Видегха застонал во сне.
Они вошли через дверь, скрываемую драпировкой позади трона. Раздвинув складки материи, они увидели, что если не считать спящих под сенью темной рощи, зал был пуст, только в самом его центре, скрестив на груди руки, стоял человек; обтянутые белой материей пальцы его правой руки сжимали серебряный жезл.
— Видишь, как он стоит? — сказал Сиддхартха. — Он всецело полагается на свою силу, и он прав. Это Агни, один из локапал. Он может разглядеть все, до самого края горизонта, что только не заслонено от него; разглядеть так же хорошо, как предметы на расстоянии вытянутой руки. И он способен дотянуться до всего, что видит. Говорят, что однажды ночью он собственноручно пометил своим жезлом луны. Стоит ему только прикоснуться рукояткой жезла к контакту, вмонтированному в его перчатку, — и ринется наружу Всеприсущее Пламя, плеснет вперед с ослепительным блеском, уничтожая материю и рассеивая энергию, которые угораздит оказаться на его пути. Еще не поздно отступить.
— Агни! — услышал он крик рта своего. — Ты домогался приема от здешнего правителя?
Черные линзы обернулись к нему, губы Агни растянулись в улыбке, исчезнувшей, как только он заговорил.
— Я так и знал, что найду тебя здесь, — сказал он гнусавым и пронзительным голосом. — Вся эта святость достала тебя, и ты не мог не сорваться. Как тебя теперь называть — Сиддхартха, Татхагата или Махасаматман — или же просто Сэм?
— Глупец, — было ему ответом. — Тот, кого знал ты под именем Бича Демонов — под всеми и каждым из имен, тобою перечисленных, — обуздан ныне сам. Тебе выпала честь обращаться к Тараке, вождю ракшасов, Властителю Адова Колодезя.
Раздался щелчок, и линзы стали красными.
— Да, теперь я вижу, ты говоришь правду, — отвечал Агни. — Налицо случай демонической одержимости. Интересно и поучительно. И слегка, к тому же, запутано.
Он пожал плечами.
— Мне, впрочем, все равно, что уничтожить одного, что двоих.
— Ты так думаешь? — спросил Тарака, поднимая перед собой руки.
В ответ его жесту раздался грохот, мгновенно вырос из пола черный лес, поглотил стоящую фигуру, оплел ее корчащимися словно от боли ветвями и сучьями. Грохот не умолкал, и пол у них под ногами подался на несколько дюймов. Сверху послышался скрип и треск ломающегося камня, посыпались пыль и песок.
Но ослепительно полыхнула вспышка света, и исчезли все деревья, оставив по себе лишь низенькие пеньки да черные пятна гари на полу.
Затрещал и с оглушительным грохотом рухнул потолок.
Отступая через ту же дверь позади трона, они увидели, как по-прежнему стоявшая в центре зала фигура подняла над головой свой жезл и описала им едва заметный круг.
Вверх вознесся конус ослепительного сияния, и все, на что он натыкался, тут же исчезало. На губах Агни по-прежнему играла улыбка, когда вокруг него валились огромные камни — но не слишком к нему близко.
Грохот не смолкал, трещал пол, покачнулись стены.
Они захлопнули за собой дверь, и у Сэма закружилась голова, когда окно, еще миг тому назад маячившее в самом конце коридора, промелькнуло мимо него.
Они неслись вверх и прочь, сквозь поднебесье, и тело его было переполнено, в нем что-то пузырилось, что-то его покалывало, словно весь он состоял из жидкости, сквозь которую пропустили электрический ток.
Своим демоническим зрением он видел сразу все вокруг и, в частности, Паламайдзу, уже столь далекий, что его вполне можно было взять в рамку и повесить в качестве картины на стену. На высоком холме в самом центре города рушился дворец Видегхи, и огромные вспышки, словно зеркально отраженные молнии, били из руин в небо.
— Вот тебе и ответ, Тарака, — сказал он. — Не вернуться ли нам назад и испытать еще раз его силу?
— Я должен был разобраться, — ответил демон.
— Позволь мне предостеречь тебя еще раз. Я не шутил, когда сказал, что видит он все до самого горизонта. Если он высвободится из-под всех этих обломков достаточно быстро и обратит свой взор в нашу сторону, он нас засечет. Я не думаю, что ты можешь двигаться быстрее света, так что давай полетим пониже, используя неровности рельефа в качестве прикрытия.
— Я сделаю нас невидимыми, Сэм.
— Глаза Агни видят далеко за пределами и красной, и фиолетовой оконечностей доступного человеку спектра.
И тогда они быстро снизились. Сэм успел еще заметить, что все, что осталось от дворца Видегхи в далеком уже Паламайдзу, — это клубящееся над серыми склонами холма облако пыли.
Как смерч, неслись они на север, дальше и дальше, пока не раскинулась наконец под ними цепь Ратнагари. Они подлетели к горе, именуемой Чанна, скользнули мимо ее вершины и приземлились на ровной площадке у настежь распахнутых дверей в Адов Колодезь.
Они вошли туда и захлопнули за собой дверь.
— Будет погоня, — заметил Сэм, — и даже Адов Колодезь не устоит против нее.
— До чего они уверены в своих силах, — подивился Тарака, — прислать всего одного!
— Тебе кажется, что доверие неоправданно?
— Нет, — сказал Тарака. — Ну а этот Красный, о котором ты говорил, тот, что выпивает глазами жизнь? Разве ты не считал, что они пошлют Великого Яму, а не Агни?
— Да, — согласился Сэм, пока они спускались к колодцу. — Я был уверен, что он последует за мной, да и сейчас еще думаю, что так он и сделает. Когда я виделся с ним в последний раз, причинил я ему кой-какое беспокойство. Чувствую, что он повсюду меня выслеживает. Кто знает, может быть как раз сейчас он лежит в засаде на дне самого Адова Колодезя.
Они дошли до колодца и ступили на тропу.
— Внутри он тебя не поджидает, — заверил Тарака. — Мне бы сразу же сообщил кто-нибудь из все еще скованных, если бы этим путем прошел кто-то помимо ракшасов.
— Придет еще, — ответил Сэм, — и когда он, Красный, явится в Адов Колодезь, его будет не остановить.
— Но попытаются это сделать многие, — заявил Тарака. — И вот первый из них.
Стали видны языки пламени, пылающего в нише рядом с тропой.
Проходя мимо, Сэм освободил его, оно взлетело, как ярко раскрашенная птица, и по спирали спустилось в колодец.
Шаг за шагом спускались они, и из каждой ниши вырывался на волю огонь и уплывал прочь. По приказу Тараки некоторые из них поднимались к горловине колодца и исчезали за мощной дверью, на внешней стороне которой были вычеканены слова богов.
Когда они добрались до дна колодца, Тарака сказал:
— Давай освободим и запертых в пещерах.
И они отправились в путь по глубинным переходам, освобождая пленников потайных каменных мешков.
И шло время, и он потерял ему счет, как потерял счет и освобожденным демонам, и наконец все они оказались на воле.
Ракшасы собрались на дне колодца и, выстроившись одной огромной фалангой, слили свои крики в единую ровную, звенящую ноту, которая перекатывалась и билась у него в голове, пока он, наконец, не понял, вздрогнув от своей мысли, что они поют.
— Да, — сказал Тарака, — и впервые за целые века делают они это.
Сэм вслушивался в звучавшие внутри его черепа звуки, вылавливал фрагменты смысла из-под вспышек и свиста, и наполнявшие их пение чувства отливались в слова и строки, значение которых находило отзвук и в его собственном разумении.

Мы пали с небес
В Адов Колодезь
От руки человека,
Забудь его имя!
Мир этот был нашим
До человека,
Станет он нашим
Вновь без богов.
Горы падут, высохнет
Море, луны исчезнут
Мост Богов рухнет,
Прервется дыханье.
Но мы будем ждать.
Когда падут боги,
Когда падут люди,
Восстанем мы снова.

Сэм содрогнулся, послушав, как вновь и вновь повторяли они на разные лады этот напев, перечисляя свои канувшие в лету триумфы и подвиги, без остатка доверяя своей способности претерпеть, переждать любые обстоятельства, встретить любую силу приемом космического дзюдо — толкнув-потянув и выждав, чтобы понаблюдать, как их недруги обращают свою силу на самих себя и исчезают. В этот миг он почти верил, что правдой обернется их песня, что когда-нибудь одни ракшасы будут пролетать над обезображенным оспинами ландшафтом мертвого мира.
Затем он подумал о другом и сумел вытеснить из своего рассудка и мелодию, и жутковатое настроение. Но в следующие дни, а иногда даже и годами позже, возвращалось оно к нему, отравляя его усилия, насмехаясь над радостями, заставляя сомневаться, признавать свою вину, печалиться — и тем самым преисполняться смирения.
Спустя некоторое время вернулся на дно колодца один из ракшасов, посланных ранее на разведку. Он повис в воздухе и начал отчитываться об увиденном. Пока он говорил, огонь его перетек в некое подобие Т-образного креста.
— Это форма той колесницы, — пояснил он, — которая просверкнула по небу и упала, остановившись в долине позади южного острога.
— Бич, ведомо ли тебе это судно? — спросил Тарака.
— Я слышал ее описание, — ответил Сэм. — Это громовая колесница Великого Шивы.
— Опиши ее седока, — велел демону Тарака.
— Их четверо, Господин.
— Четверо?
— Да. Первый из них — тот, кого ты называл Агни, Богом Огня. Рядом с ним воин, вороненый шлем которого венчают бычьи рога; доспехи его по виду напоминают старинную бронзу, но отнюдь не из бронзы они; сработаны они словно из множества змей и ничуть не отягчают его движений. В руке держит он поблескивающий трезубец, и нет у него щита.
— Это Шива, — вмешался Сэм.
— Дальше идет еще один, облаченный во все красное, и мрачен его взгляд. Он не разговаривает, но время от времени взгляд его падает на женщину, что идет рядом, слева от него. Светла она и лицом, и волосами; латы ее поспорят цветом с его одеждами. Глаза ее — как море, и часто раздвигает улыбка ее губы, алые, как человеческая кровь. На грудь ей свисает ожерелье из черепов. Вооружена она луком и коротким мечом, а в руке держит странный инструмент, что-то вроде черного скипетра, кончающегося серебряным черепом, вставленным внутрь колеса.
— Эти двое — Яма и Кали, — сказал Сэм. — А теперь послушай меня, Тарака, могущественнейший среди ракшасов, и я расскажу тебе, кто выступает против нас. Силу Агни ты уже вполне изведал, о Яме я тебе говорил раньше. Ну а та, кто идет рука об руку с ним, тоже способна выпивать взглядом жизнь. Ее скипетр вопит под стать трубам, возвещающим конец Юги, и всякий, кто попадет под его вой, впадает в уныние и помрачается сознанием. Ее должно опасаться не менее ее спутника, а тот ведь и безжалостен, и непобедим. Ну а обладатель трезубца — это сам Бог Разрушения. Конечно, Яма — Царь Мертвых, Агни — Бог Огня, но сила Шивы превыше, это сила самого хаоса. Она отщепляет атом от атома, рушит форму любого предмета, на который обращен его трезубец. Против этой четверки не могут выстоять все силы Адова Колодезя. Давай же скорее покинем это место, ведь они наверняка именно сюда и направляются.
— Разве я не обещал тебе, Бич, — промолвил в ответ Тарака, — что помогу тебе в битве с богами?
— Да, но я-то говорил о внезапном нападении. Эти же приняли свои Облики и обрели Атрибуты. Если бы они так решили, им бы даже не пришлось приземляться, они могли просто уничтожить с воздуха всю Чанну целиком — и сейчас бы на ее месте, здесь, в самом центре Ратнагари, зиял бездонный кратер. Мы должны бежать, чтобы сразиться с ними позже.
— Ты помнишь проклятие Будды? — спросил Тарака. — Помнишь, как ты обучил меня вине, Сиддхартха? Я-то помню, и я чувствую, что задолжал, что должен вернуть тебе сейчас победу. Я должен тебе за твои муки и отдам в качестве платы этих богов.
— Нет! Если ты хочешь услужить мне, сделай это когда-нибудь потом! А сейчас унеси меня отсюда — побыстрее и подальше!
— Ты что, боишься встретиться с ними, Князь Сиддхартха?
— Да, да, боюсь. Ибо это — безрассудная дерзость! «Мы подождем, мы будем ждать, восстанем мы снова!» — так вы пели? Куда же подевалось терпение ракшасов? Вы говорите, что будете ждать, пока высохнут моря и сравняются горы, пока с небес не исчезнут луны, — и вы не можете подождать, пока я не назову время и место решающей битвы! Я знаю их, этих богов, не в пример лучше вас, ибо однажды был одним из них. Не горячись сейчас. Если ты хочешь услужить мне, избавь меня от этой встречи!
— Хорошо. Я услышал тебя, Сиддхартха. Твои слова подействовали на меня. Но я бы хотел испытать их силу. И посему пошлю против них нескольких ракшасов. Ну а мы с тобой отправимся далеко, в далекое путешествие к самым корням этого мира. Там подождем мы победных реляций. Если же ракшасы, увы, проиграют эту схватку, тогда унесу я тебя далеко-далеко отсюда и возвращу тебе твое тело. А пока я поношу его еще несколько часов, чтобы посмаковать твои страсти в этой битве.
Сэм склонил голову.
— Аминь, — сказал он, и что-то в его теле пузырилось, что-то покалывало, когда оно само собою поднялось над полом и понеслось по просторным подземным коридорам, неведомым никому из людей.
И пока проносились они из комнаты в комнату, из залы в залу, вниз по туннелям, провалам и колодцам, сквозь каменные лабиринты, гроты и коридоры, Сэм отдался потоку своих воспоминаний, и свободно потекли они, все глубже и глубже погружаясь в прошлое. Вспоминал он о днях своего свежеиспеченного пастырства, когда решился он привить черенок древнего учения Гаутамы к стволу заправляющей миром религии. Вспоминал о странном ученике своем, Сугате, рука которого не скупилась ни на смерть, ни на благословения. Будет течь время, и жизни их станут потихоньку сплавляться воедино, перемешаются их деяния. Он прожил слишком долго, чтобы не знать, как перетасует время колоду легенд. Да, был в истории и реальный Будда, теперь он знал это. Выдвинутое им учение, пусть и незаконно присвоенное, захватило этого истинно верующего, и он сумел-таки достичь просветления, своей святостью оставил в людских умах след, а затем по собственной воле передал себя в руки самой Смерти. Татхагата и Сугата станут частями единой легенды, да, он знал об этом, и будет Татхагата сиять, отражая свет своего ученика. В веках останется жить только одна дхамма. Затем его мысли вернулись к битве у Палаты Кармы и к трофейным машинам, все еще сокрытым в надежном месте. И подумалось ему о бесчисленных перерождениях, через которые прошел он, о сражениях, в которых участвовал, о женщинах, которых любил, — сколько их накопилось за века: он думал, каким бы мог быть этот мир и каким он был на самом деле, каким — и почему. И опять его охватили гнев и ярость, когда подумал он о богах. Он вспомнил о днях, когда горстка их сражалась с ракшасами и нагами, гандхарвами и Морским Народом, с демонами Катапутны и Матерями Нестерпимого Зноя, с дакини и претами, скандами и пишачами, и победили они всех, освободили мир от хаоса и заложили для людей первый город. Он видел, как прошел этот город через все стадии, через которые только может пройти город, пока его обитатели не смогли однажды сплести воедино свои разумы и превратить самих себя в богов, принять на себя Облик, укрепивший их тела, закаливший волю, ожививший силой их желаний Атрибуты, которые со словно магической силой обрушивались на любого, против кого их только не обратишь. Он думал о городе и богах, и ведомы ему были их красота и справедливость, уродство и неправота. Он вспоминал их великолепие и красочность, не имеющие ничего подобного во всем остальном мире, и он всхлипывал в своей ярости, ибо знал, что никогда не сможет почувствовать себя ни вполне правым, ни вполне неправым, им противостоя. Вот почему ждал он так долго, ничего не предпринимая. А теперь, что бы он ни сделал, все принесет сразу и победу, и поражение, успех и неудачу; к чему бы ни привели его поступки — будет ли град грезой мимолетной или длящейся вечно, — ему нести бремя вины.
Они ждали в темноте.
Ждали долго, молча. Время влачилось, словно старик, плетущийся в гору.
Они стояли на пятачке около черного провала колодца и ждали.
— А мы услышим?
— Может быть. А может быть и нет.
— Что мы будем делать?
— Что ты имеешь в виду?
— Если они вовсе не придут. Долго ли мы будем ждать здесь?
— Они придут с песней.
— Надеюсь.
Но не пришло ни песни, ни движения. Время вокруг них застыло в неподвижности, ему здесь было некуда идти.
— Сколько времени мы уже ждем?
— Не знаю. Долго.
— Я чувствую, что не все в порядке.
— Ты, наверно, прав. Не подняться ли нам на несколько уровней и разведать обстановку — или выпустить тебя на свободу?
— Давай подождем еще немного.
— Хорошо.
И опять тишина. Они мерили ее шагами.
— Что это?
— Что?
— Звук.
— Я ничего не слышал, а ведь у нас одни и те же уши.
— Ушами не телесными — вот опять!
— Я ничего не слышал, Тарака.
— И не перестает. Словно вопль, только нескончаемый.
— Далеко?
— Да, весьма неблизко. Послушай со мной.
— Да! Думаю, это скипетр Кали. Битва, стало быть, в разгаре.
— Все еще? Значит, боги сильнее, чем я полагал.
— Нет, это ракшасы сильнее, чем полагал я.
— Побеждаем мы или проигрываем, Сиддхартха, в любом случае боги сейчас заняты. Если нам удастся с ними разминуться, вряд ли мы встретим сторожа у их корабля. Ты не хочешь его?
— Угнать громовую колесницу? Это мысль… Она и мощное оружие, и замечательный транспорт. Велики ли наши шансы?
— Я уверен, что ракшасы смогут задержать их, сколько понадобится, — а долог подъем из Адова Колодезя. Мы обойдемся без тропинки. Я устал, но еще могу пронести нас по воздуху.
— Давай поднимемся на несколько уровней и разведаем обстановку.
Они покинули свой пятачок у черного провала колодца, и время вновь начало отбивать свой счет, пока они поднимались вверх.
Навстречу им двигался светящийся шар. Он обосновался на полу пещеры и вырос в дерево зеленого огня.
— Как складывается битва? — спросил Тарака.
— Мы остановили их, — отвечал тот, — но не можем войти с ними в контакт.
— Почему?
— Что-то в них нас отталкивает. Я не знаю, как назвать это, но мы не можем заставить себя подойти к ним слишком близко.
— Как же тогда вы сражаетесь?
— Беспрерывный шквал камней и скал обрушиваем мы на них. Мечем огонь, и воду, и смерчи.
— И чем они отвечают?
— Трезубец Шивы прокладывает дорогу сквозь все. Но сколько бы он ни разрушал, мы обрушиваем на него только больше материи. И он стоит как вкопанный, возвращая в небытие шторм, который мы можем длить вечно. Иногда он отвлекается ради убийства, и тогда атаку отражает Бог Огня. Скипетр богини замедляет того, кто оказывается перед ним, и, замедлившись, он встречает либо трезубец, либо руку или глаза Смерти.
— И вам не удалось нанести им какой-либо урон?
— Нет.
— Где они остановились?
— Спустившись, но не очень глубоко, по стене колодца. Они спускаются очень медленно.
— Наши потери?
— Восемнадцать.
— Значит, мы сделали ошибку, прервав ради битвы наше выжидание. Цена слишком высока, а мы ничего не выиграли… Сэм, как с колесницей? Будем пробовать?
— Ради нее стоит рискнуть… Да, давай попытаемся.
— Тогда ступай, — велел он ракшасу, который качал перед ним ветвями. — Ступай впереди нас. Мы будем подниматься по противоположной стене. Вы же удвойте свой напор. Не давайте им передышки, пока мы их не минуем. И потом удерживайте их на месте, чтобы мы успели увести колесницу из долины. Когда все будет сделано, я вернусь к вам в своей истинной форме, и мы сможем положить конец этой схватке.
— Слушаюсь, — ответил ракшас и повалился на пол, скользнул зеленой огненной змеей и исчез у них над головой.
Они бегом бросились вперед и вверх, сберегая подрастраченные силы Тараки для решающего броска сквозь тяготение.
Далеко они ушли под Ратнагари, и бесконечным казался им обратный путь.
Наконец они выбрались все-таки на дно колодца; там было достаточно светло, чтобы Сэм своими глазами мог видеть происходящее в вышине. В колодце стоял оглушительный грохот, и если бы они с Таракой общались при помощи речи, то здесь общению их пришел бы конец.
Словно некая фантастическая орхидея на эбеновом суку, цвело пламя на стене колодца. По взмаху жезла Агни оно изменило свои очертания, скорчилось. В воздухе, как светозарные насекомые, плясали ракшасы. Рев воздушных потоков смешивался с грохотом каменных глыб. И на все это накладывалось жуткое завывание серебряного черепа-колеса, которым Кали обмахивалась, словно веером; и страшнее всего было, когда его крик выходил за рамки слышимых звуков, но не прекращался. Скалы раскалывались, плавились и испарялись прямо в воздухе, их добела раскаленные осколки разлетались во все стороны, словно искры в кузнице. Они отскакивали от стен и пола, катились по склонам, теряя жар, рдели красными огнями в черных тенях Адова Колодезя. Стены колодца были покрыты оспинами, зарубками, бороздами там, где их коснулись пламя и хаос.
— Теперь, — сказал Тарака, — вперед!
Они поднялись в воздух и, прижимаясь к противоположной от богов стене, понеслись наверх. Ракшасы усилили натиск, и тем сильнее был отпор. Сэм заткнул уши руками, но это не помогало против раскаленных игл, втыкавшихся где-то позади его глаз, когда серебряный череп глядел в его сторону. Чуть левее него вдруг исчез целый пласт скал.
— Они не засекли нас, — сказал Тарака.
— Пока что, — ответил Сэм. — Этот проклятый бог огня способен разглядеть движущуюся песчинку сквозь чернильное море. Если он повернется в нашу сторону, я надеюсь, ты сможешь увернуться от его…
— Вот так? — перебил Тарака, когда они вдруг очутились на добрый десяток метров выше и левее.
Теперь они выжимали из себя всю возможную скорость, они мчались прямо вверх, а по пятам их преследовала по стене колодца полоса плавящегося камня. Но погоня тут же прервалась, это демонам удалось с душераздирающими воплями отколоть от стен несколько гигантских глыб и в потоке ураганного ветра и полотнищ огня обрушить их на богов.
Они добрались до горловины колодца, перевалили за ее край и поспешно отступили в сторону, стремясь выйти из опасной зоны.
— Теперь надо обойти весь колодец, чтобы добраться до коридора, ведущего наружу.
Из колодца вынырнул ракшас и устремился к ним.
— Они отступают! — закричал он. — Богиня упала, и Красный поддерживает ее, так они и бегут от нас!
— Они не отступают, — сказал Тарака. — Они стремятся отрезать нас. Преградите им путь! Разрушьте тропу! Скорее!
Ракшас метеором ринулся обратно в колодец.
— Бич, я устал. Я не знаю, смогу ли я перенести нас с площадки у входа к подножию горы.
— Но может, хоть часть пути?
— Да.
— Первые метров сто, где тропинка очень узка?
— Думаю, да.
— Хорошо!
Они побежали.
Когда они убегали по краю жерла Адова Колодезя, из глубины вынырнул еще один ракшас и пристроился к ним.
— Докладываю! — закричал он. — Мы разрушали тропу дважды. Но всякий раз Владыка Огня прожигал новую тропу!
— Значит, с этим ничего не поделаешь! Оставайся с нами! Твоя помощь понадобится нам для другого.
И он помчался перед ними, красным клином освещая им путь.
Они обогнули колодец и бросились к туннелю. Подбежали к входной двери, распахнули ее и выскочили на площадку. Сопровождавший их ракшас захлопнул за ними дверь и вымолвил:
— Гонятся!
Сэм шагнул с площадки. Только он начал падать, как дверь вдруг вспыхнула нестерпимым светом и тут же пролилась расплавленным металлом на площадку.
С помощью второго ракшаса они благополучно спустились до самого подножия Чанны и, не теряя ни секунды, бросились по огибающей его тропинке, чтобы отгородиться от преследования всем телом горы. И тут же пламя хлестнуло по камню, на который они приземлились.
Второй ракшас взлетел высоко в воздух, сделал круг и исчез.
Они бежали по тропе в сторону долины, где стояла колесница. Когда они добрались до входа в нее, вернулся ракшас.
— Кали, Яма и Агни спускаются, — доложил он. — Шива остался сзади, он караулит коридор. Ведет погоню Агни. Красный помогает богине, она хромает.
Их взору открылась громовая колесница. Стройная, безо всяких украшений, цвета бронзы, хотя и не из бронзы, стояла она посреди широкого луга. Напоминала она положенный набок минарет, или ключ от квартиры гиганта, или какую-то деталь небесного музыкального инструмента, выскользнувшую из ярко сияющего в ночи созвездия и упавшую на землю. Казалось, что в чем-то она не завершена, хотя глаз и не мог придраться к элегантным ее очертаниям. Она обладала той особой красотой, свойственна которая только самому изощренному оружию и достижима только вместе с функциональной целесообразностью.
Сэм подошел к ней, отыскал люк и влез внутрь.
— Ты можешь управлять ею, Бич? — спросил Тарака. — Сможешь пронестись по небосводу, расплескивая по земле разрушение?
— Я уверен, что Яма постарался сделать управление как можно более простым. Рациональность — его конек. Я летал раньше на реактивниках Небес и бьюсь об заклад, что здесь управление вряд ли сложнее.
Он нырнул в кабину, уселся в кресло пилота и уставился на панель перед собой.
— Черт! — пробурчал он, протянув вперед руку и тут же ее отдернув.
Внезапно вновь появился ракшас, он просочился сквозь металлическую обшивку колесницы и завис над консолью.
— Очень быстро идут боги, — выпалил он. — Особенно Агни.
Сэм щелкнул несколькими переключателями и нажал на кнопку. Зажглись циферблаты и индикаторы всех приборов на контрольной панели, внутри нее раздалось приглушенное гудение.
— Далеко ли он? — спросил Тарака.
— Почти посреди склона. Он расширил тропу своим пламенем и теперь бежит по ней, будто по дороге. Он выжигает все препятствия. Он прокладывает прямой путь.
Сэм потянул за ручку управления и, ориентируясь по показателям горевших на панели индикаторов, начал вращать верньер, чтобы перевести стрелку одной из шкал в нужное положение. По кораблю пробежала дрожь.
— Ты готов? — спросил Тарака.
— Я не могу взлететь, пока она не прогрелась. На это нужно время. Да еще и управление здесь много мудренее, чем я ожидал.
— Погоня близка.
— Да.
Издалека, перекрывая все нарастающий рык колесницы, донеслись звуки нескольких взрывов. Сэм передвинул рукоятку еще на одно деление и подстроил верньер.
— Я приторможу их, — сказал ракшас и исчез той же дорогой, как и появился.
Сэм передвинул рукоятку сразу на два деления, где-то внутри что-то треснуло, и все затихло. Корабль замер в безмолвии.
Он вернул рукоятку в исходное положение, крутнул верньер и вновь нажал на кнопку.
И вновь дрожь пробежала по колеснице, где-то что-то заурчало. Сэм передвинул рукоятку на одно деление, подкрутил верньер.
Он тут же повторил эту процедуру, и урчание превратилось в сдержанное рычание.
— Все, — сказал Тарака. — Мертв.
— Что? Кто?
— Тот, который попытался остановить Повелителя Пламени. Ему это не удалось.
Опять послышались взрывы.
— Они разрушают Адов Колодезь, — сказал Тарака.
Сэм ждал, не снимая руки с рукоятки, лоб его был усеян капельками пота.
— А вот и он — Агни!
Сэм поглядел сквозь длинный, наклонный защитный щит.
Бог Огня вступил в долину.
— Пора, Сиддхартха.
— Еще нет, — сказал Сэм.
Агни взглянул на колесницу, поднял свой жезл.
Ничего не случилось.
Он стоял, направляя на них жезл, потом опустил его вниз, встряхнул.
Поднял еще раз.
И опять никаких следов пламени.
Левой рукой он покопался у себя в ранце, из жезла выплеснулся поток света и выжег рядом с ним в земле здоровенную дыру.
Он опять нацелил жезл.
Ничего.
Он бросился бегом к кораблю.
— Электролокация? — спросил Тарака.
— Да.
Сэм потянул рукоятку, вновь подстроил приборы. Вокруг все уже ревело.
Он нажал еще одну кнопку, и из хвоста корабля донесся какой-то скрежет. Он повернул очередной верньер, и в этот миг Агни добрался до люка.
Вспышка пламени и лязг металла.
Он встал со своего места и выскочил из кабины в коридор.
Агни был внутри, он целился своим жезлом.
— Не шевелись, Сэм — или Демон! — закричал он, перекрывая рев моторов, и линзы на его глазах со щелчком стали красными. — Демон, — повторил он. — Не шевелись, или же ты и твой хозяин сгорите в тот же миг!
Сэм прыгнул на него.
Агни даже не пытался защищаться, ему и в голову не приходило, что такое возможно, и он упал от первого же удара.
— Короткое замыкание, а? — приговаривал Сэм, нанося ему удар поперек горла.
— Или солнечные пятна? — и двинул ему по скуле.
Агни перевалился на бок, и Сэм нанес ему ребром ладони последний удар прямо под адамово яблоко.
Он отбросил жезл и бросился задраивать люк, но тут же понял, что опоздал.
— А теперь, Тарака, уходи, — сказал он. — Теперь уже биться мне одному. Тебе ничего не сделать.
— Я обещал помочь.
— Но ничем не можешь. Уходи, пока цел.
— Как скажешь. Но последнее, что я должен сказать тебе…
— Потом! В следующий раз, когда свидимся.
— Бич, я про то, чему научился у тебя, — так жаль. Я…
Внутри его тела и разума возникло мучительнейшее, скручивающее его в жгут чувство, это взгляд Ямы упал на него, ударил глубже самого его существа.
Кали тоже уставилась прямо ему в глаза, поднимая перед собой верещащий скипетр.
Казалось, что поднялся один занавес и опустился второй.
— Пока, Бич, — возникли у него в мозгу слова.
И череп взвыл.
Он почувствовал, что падает.

Что-то пульсировало.
У него в голове. И вообще повсюду.
От этой пульсации он и очнулся — и тут же почувствовал, что весь опутан болью и бинтами.
А в лодыжках и запястьях еще и цепью.
Он полусидел, привалившись спиной к переборке, в тесном отсеке. Рядом с дверью сидел и курил некто в красном.
Яма кивнул, но ничего не промолвил.
— Почему я жив? — спросил его Сэм.
— Ты жив, чтобы выполнить соглашение, заключенное много лет тому назад в Махаратхе, — сказал Яма. — Брахма, тот особенно жаждет повидать тебя еще раз.
— Мда, я-то не особенно жажду повидать Брахму.
— С течением лет это стало довольно-таки очевидным.
— Как я погляжу, пески нисколько не повлияли на твои мыслительные способности.
Тот улыбнулся.
— Мерзкий ты тип, — сказал он.
— Знаю. И постоянно поддерживаю форму.
— Как я понимаю, сделка твоя лопнула?
— Увы, ты прав.
— Быть может, ты сумеешь возместить свои потери. Мы на полпути на Небеса.
— Думаешь, у меня есть шанс?
— Вполне может статься. Времена меняются. На этой неделе Брахма может оказаться весьма милосердным божеством.
— Мой трудотерапист советовал мне специализироваться в проигранных процессах.
Яма пожал плечами.
— А что с демоном? — спросил Сэм. — С тем, что был со мной?
— Я достал его, — сказал Яма, — и преизрядно. Не знаю, прикончил или только отшвырнул. Но ты можешь об этом больше не беспокоиться. Я окропил тебя демоническим репеллентом. Если эта тварь все еще жива, не скоро оправится она от встречи со мной. Может быть, никогда. А как это тебя угораздило? Я считал, что если кто и невосприимчив к одержимости демонами, так это именно ты.
— Я считал точно так же. Ну а демонический репеллент — это что?
— Я обнаружил химическое соединение, безобидное для нас, но невыносимое для энергетических существ.
— Удобная штуковина. Была бы как нельзя кстати в дни обуздания.
— Да. Мы использовали его в Колодезе.
— Как мне показалось, это было настоящее сражение.
— Да, — сказал Яма. — А на что похоже, когда ты одержим демоном? Как себя чувствуешь, когда тебя подчинила себе чужая воля?
— Очень странно, — объяснил Сэм. — Пугаешься, но в то же время многому и учишься.
— Чему же?
— Этот мир принадлежал сначала им, — сказал Сэм. — Мы его у них отняли. С какой стати должны они отказываться от того, что мы в них ненавидим? Для них-то ведь это мы — демоны.
— Ну а как себя чувствуешь в подобном положении?
— Когда тебя подчинила чужая воля? Ты и сам знаешь.
Улыбка сползла с лица Ямы, потом вернулась.
— Тебе хотелось бы, чтобы я тебя ударил, не так ли, Будда? Ты бы смог почувствовать свое превосходство. К несчастью, я садист и делать этого не буду.
Сэм засмеялся.
— Туше, смерть, — сказал он.
Некоторое время они сидели молча.
— Не угостишь ли сигареткой?
Яма протянул ему сигарету, дал закурить.
— А как теперь выглядит Опорная База?
— О, ты бы едва ли узнал ее, — промолвил Яма. — Если бы все на ней вдруг сейчас умерли, она идеально функционировала бы ближайшие десять тысяч лет. Цвели бы цветы, играла музыка, фонтаны переливались всеми цветами радуги. По-прежнему накрывались бы столы в садовых павильонах. Сам Град ныне бессмертен.
— Подходящее обиталище, как я понимаю, для тех, кто провозгласил себя богами.
— Провозгласил себя? — переспросил Яма. — Ты не прав, Сэм. Божественность не сводится к имени или ярлыку. Это некое состояние личного бытия. Просто бессмертием его не достигнешь, ведь даже последний батрак на полях вполне может добиться непрерывности своего существования. Может быть, тогда дело в пестовании Облика? Нет. Любой поднаторевший в гипнозе может играть во всевозможные игры со своим образом. Или в обретении Атрибута? Конечно, нет. Я могу спроектировать машины намного более мощные и точные, чем любая способность, которую может вызвать и развивать в себе человек. Быть богом — это быть способным быть самим собой, причем до такой степени, что страсти твои соответствуют уже силам мироздания, и видно это любому, кто на тебя ни посмотрит, и нет надобности называть твое имя. Один древний поэт сказал, что весь мир наполнен отголосками и соответствиями. Другой сочинил длинную поэму об аде, в котором каждый человек претерпевает мучения, вызываемые как раз теми силами, которые управляли его жизнью. Быть богом — это быть способным распознать в самом себе все поистине важное и потом взять тот единственный тон, который обеспечит ему созвучие со всем сущим. И тогда вне морали, логики или эстетики становишься ты ветром или огнем, морем, горным кряжем, дождем, солнцем или звездами, полетом стрелы, вечерними сумерками, любовным объятием. Становишься главным, благодаря главной своей страсти. И говорят тогда взирающие на богов — даже и не зная их имен — «Это Огонь. Это Танец. Это Разрушение. Это Любовь». Итак, возвращаясь к твоим словам, они не провозглашали себя богами. Это делают все остальные, все, кто видит их.
— Значит, вот так они и тренькают на своих фашистских балалайках, да?
— Ты выбрал неудачное прилагательное.
— Ты уже израсходовал все остальные.
— Похоже, что в этом вопросе нам никогда не найти общей точки.
— Если в ответ на вопрос, почему вы угнетаете мир, ты разражаешься нескончаемой поэтической белибердой, то, естественно, нет. Думаю, тут просто не может быть общих точек.
— Тогда давай найдем другую тему для разговора.
— Хотя действительно, глядя на тебя, я говорю: «Это Смерть».
Яма не ответил.
— Странная у тебя — как ты сказал? — главная страсть. Я слышал, что ты был стар, прежде чем стал молодым…
— Ты же знаешь, что так оно и было.
— Ты был механиком-вундеркиндом и мастером оружия. Ты потерял отрочество во вспышке пламени и в тот же день стал стариком. Не в этот ли момент стала смерть твоей главной страстью? Или же это произошло раньше? Или позже?
— Не играет роли, — отрезал Яма.
— Ты служишь богам, потому что веришь во все, о чем говорил мне, — или потому, что ненавидишь большую часть человечества?
— Я не лгал тебе.
— Оказывается, Смерть — идеалист. Забавно.
— Ничего забавного.
— Или, может быть, ни одно из этих предположений не справедливо? Может быть, главная твоя страсть…
— Ты уже упоминал ее имя, — перебил Яма, — в той самой речи, в которой сравнивал ее с болезнью. Ты был не прав тогда, и ты не прав и сейчас. Я не намерен выслушивать твою проповедь еще раз, а так как в данный момент вокруг не видно зыбучих песков, то слушать ее я и не буду.
— Иду на мировую, — сказал Сэм. — Но скажи мне, меняются ли когда-нибудь главные страсти богов?
Яма улыбнулся.
— Богиня танца была когда-то богом войны. Так что похоже, что все может измениться.
— Только умерев подлинной смертью, — заявил Сэм, — изменюсь я. Но до самого того момента я буду с каждым вздохом ненавидеть Небеса. Если Брахма обречет меня на сожжение, я плюну в пламя. Если он повелит удушить меня, я постараюсь укусить руку палача. Если он рассечет мне грудь, кровь моя, надеюсь, разъест клинок ржавчиной. Ну как, это главная страсть?
— Ты — отличный материал для бога, — кивнул Яма.
— О боже! — иронически протянул Сэм.
— До того, как случится то, что случится, — сказал Яма, — тебе, как было мне обещано, разрешено поприсутствовать на свадьбе.
— Свадьбе? Ты и Кали? И скоро?
— В меньшее полнолуние, — ответил Яма. — Итак, что бы ни решил Брахма, я, по крайней мере, смогу до тех пор поднести тебе хорошую выпивку.
— За это спасибо, бог смерти. Но мне всегда казалось, что свадьбы не вершатся на Небесах.
— Эта традиция доживает последние дни. Нет никаких священных традиций.
— Тогда удачи, — сказал Сэм.
Яма кивнул, зевнул, закурил очередную сигарету.
— Между прочим, а какая сейчас на Небесах мода на казни? Я спрашиваю из чистой любознательности.
— Казни не вершатся на Небесах, — сказал Яма, выдвигая ящик и вынимая из него шахматную доску.

V 

Из Адова Колодезя вознесен он был на Небеса, чтобы пообщаться там с богами. Много тайн скрывает в себе Небесный Град, можно отыскать среди них и ключи к его прошлому. Не все, что случилось, пока был он там, известно. Известно, однако, что выступил он перед богами ходатаем за судьбы мира, снискав тем самим симпатии одних и враждебность других. Избери он изменить человечеству и принять предложения богов — и, как говорит кое-кто, мог бы он навсегда остаться в Граде Князем, а не встретить свою смерть в когтях призрачных кошек Канибуррхи. Злые языки утверждают, правда, что принял он это предложение, но потом предали уже его самого, и только после этого, в последние дни свои опять был он целиком на стороне страдающего человечества, но дней этих оставалось слишком мало…
Препоясанная молниями, носительница штандарта, вооруженная мечом, копьем, луком, пожирающая, поддерживающая, Кали, ночь времени в конце кальпы, скитающаяся по миру в ночи, сохранительница, обманщица, безмятежная, любимая и любезная, Брахмани, Мать Вед, обитательница таинственных, безмолвных мест, предвещающая добро, нежная, всеведущая, быстрая, как мысль, носящая черепа, одержимая силой, сумеречная, трудноодолимая воительница, сострадательная и милосердная, пролагающая путь заблудшему, дарительница благ, учитель, доблесть в облике женщины, с переменчивым сердцем, предающаяся суровому аскетизму, чародейка, пария, бессмертная и вечная…
Арьятарабхаттариканамаштоттарасатакастотра (36–40)

И вот, как столь часто бывало и в прошлом, ее белоснежную шерсть погладил ветерок.
Она прогуливалась там, где колыхались лимонно-желтые травы, она кралась по тропинке, вившейся среди темных деревьев, усыпанных тропическими цветами; справа от нее высились яшмовые утесы, то тут, то там выходили на поверхность жилы молочно-белой породы, пронизанной оранжевыми капиллярами.
И вот, как столь часто бывало ранее, бесшумно ступали по тропинке подушечки ее огромных кошачьих лап, ветер поглаживал белую, как мрамор, шерсть, тысячами оттенков колыхались вокруг нее ароматы джунглей — там, в сумеречном месте, которое существовало лишь наполовину.
Она шла одна по извилистой тропе через джунгли, которые были отчасти иллюзией. Белые тигры — одинокие охотники. Если и прогуливались в округе другие, ни один из них не искал общества себе подобных.
И вот, как столь часто бывало ранее, глядела она на гладкую серую скорлупу небосвода и на звезды, сверкавшие на ней, словно крохотные осколки льда. Полумесяцы ее глаз расширились, она остановилась и, глядя вверх, уселась.
За какой же добычей рыщет она?
Сдавленный, утробный звук вырвался у нее из пасти и прервался, будто она подавилась кашлем. Неожиданно вспрыгнув на высокую скалу, уселась она там, вылизывая шерсть у себя на плечах. Показалась луна, и она уставилась на нее — фигура, словно слепленная из нетающего снега, — из-под бровей сверкали топазы глаз.
И вот, как и раньше, не могла она до конца разобраться, настоящие ли джунгли Канибуррхи ее окружают. Она чувствовала, что находится все еще под сенью настоящего леса, но не могла доподлинно убедиться в этом.
За какой же добычей рыщет она?

Расположены Небеса на плато, бывшем когда-то горным хребтом. Горы эти были сглажены и сплавлены друг с другом, чтобы получилась из них ровная площадка. С зеленого юга доставили потом плодородную почву, дабы нарастить мясо на кости полученного так скелета. И всю эту область, словно огромная банка, накрыл купол прозрачного свода, предохраняя ее от полярной стужи и не допуская внутрь ничего постороннего.
Выше всяких крайностей вознеслись Небеса, царство умеренности, и безмятежно наслаждаются они долгими своими сумерками и неспешными, полными праздности днями. Свежий, подогреваемый, пока он всасывается, воздух циркулирует по Граду и лесу. Прямо внутри купола можно собрать облака, можно сгустить их в тучи, можно оросить дождем любое место, какое только пожелаешь. Можно сделать и так, чтобы выпал снег, хотя никто никогда этого и не делал. На Небесах всегда лето.
И посреди летних Небес стоит Небесный Град.
Вырос он не так, как растят обычно люди свои города: вокруг порта или среди плодородных равнин, пастбищ, охотничьих угодий, на скрещении торговых путей или поблизости от богатых залежей того или иного нужного людям ресурса. Небесный Град возник из эфемерной концепции в мозгу первых его обитателей. И рос он не медленно и наполовину случайно, не так, как другие города: построим-ка здесь дом, проложим проспект прямо через этот массив, разрушим одно, чтобы построить другое, — после чего, естественно, все отдельные части сочетаются в неуклюжее и нелепое целое. Нет. Учтены были все соображения, связанные с удобством и пользой, расчислен с точки зрения великолепия целого каждый дюйм — сначала проектировщиками, а затем реализующими проекты машинами. Планы эти были согласованы и претворены в жизнь несравненным художником от архитектуры. Вишну-Хранитель удерживал у себя в мозгу весь Небесный Град — до того самого дня, когда облетел он на Прекраснокрылом Гаруде вокруг Шпиля Высотою В Милю, поглядывая вниз, и весь Небесный Град отразился в капельке пота у него на лбу.
Итак, возникли Небеса из разума одного бога, который учел, правда, пожелания своих сотоварищей. И расположились они — скорее по выбору, чем по необходимости, — среди дикого нагромождения льдов, снега и скал, на извечном Полюсе мира, где дом себе могли устроить только поистине могущественные.
(За какой же добычей рыщет она?)
А рядом с Небесным Градом раскинулся под куполом свода огромный лес Канибуррхи. В мудрости своей узрел Вишну, что должно соблюсти равновесие между столицей и дикой природой.
В то время как природа вполне может обойтись безо всяких городов, обитателям оных требуется все же нечто большее, чем симпатичные культурные насаждения. Если бы весь мир был городом, рассуждал Вишну, превратили бы горожане часть его в пустошь, ибо в каждом кроется нечто, жаждущее, чтобы кончался где-то порядок и начинался хаос. И вот вырос у него в мозгу лес — стремящий сквозь себя потоки и пронизанный запахами свежести и гнили, наполненный криками неведомых городу тварей, ютящихся под его сенью, содрогающийся под напором ветра и блестящий под дождем, постоянно погибающий и взрастающий вновь.
Подступали дебри к самой границе Града, но не проникали в него, ибо был на это наложен запрет, — и точно так же и сам Град придерживался своих границ.
Но хищниками были некоторые из обитателей леса, и этим не было положено предела в их свободе, могли они идти, куда захотят. А царили среди них тигры-альбиносы. И предписано было богами, чтобы не могли взглянуть призрачные кошки на Небесный Град; и велено было глазам их — через посредство стоящей за ними нервной системы — свидетельствовать, что не было там никакого Града. Внутри их кошачьего мозга весь мир сводился к джунглям Канибуррхи. Они прохаживались по улицам Небес, крадясь по следу в джунглях. Когда проходящий мимо бог поглаживал их, казалось им, что это ветер теребит шерсть. Поднимались они по ступеням широких лестниц — нет, взбирались по каменистому склону. Дома были для них отвесными скалами, статуи — деревьями; невидимками были для них прохожие.
Ну а если бы кто-нибудь из Града зашел в настоящий лес, тогда уже и бог, и кошки оказались бы на одном уровне существования — в лоне уравновешивающей природы.
И опять она кашлянула, как столь часто делала и раньше, а ее белоснежную шерсть погладил ветерок. Призрачная кошка, которая уже три дня бродила вокруг да около по дебрям Канибуррхи, убивая и тут же пожирая свежую алую плоть своей добычи, время от времени оглашая окрестности призывными гортанными воплями гулящей кошки, вылизывая шерсть своим широким нежно-розовым языком, ощущая спиной влажное прикосновение дождевых капель, то роняемых на нее листвой высоченных деревьев, то потоками низвергающихся из чудесным образом скапливающихся в самом центре небосвода туч; которую, снедаемую огнем в чреслах, покрыл накануне ночью снежный обвал, лавина меха цвета смерти, исполосовавший когтями ее лопатки, и запах крови привел их обоих в еще большее исступление; которая мурлычет, когда на нее опускаются прохладные сумерки, приносящие с собою луны, схожие с переменчивыми полумесяцами ее глаз, — золотую, серебряную и мутную. Она сидела на скале, облизывая лапы, и пыталась понять, за какой же добычей рыщет.
В садах локапал возлежала Лакшми с Куберой, четвертым из хранителей мира, на душистом ложе, установленном рядом с бассейном, в котором резвились апсары. Остальные трое из локапал отсутствовали в этот вечер… Хихикая, апсары брызгались ароматизированной водой в сторону ложа. Но тут как раз дунул в свою свирель Владыка Кришна. И тут же забыли девушки о Кубере-Толстом и Лакшми-Обворожительной, отвернувшись от них, оперлись они локтями о низенький бережок пруда и уставились во все глаза на темного бога, растянувшегося под цветущим деревом среди бурдюков с вином и из-под вина, среди объедков многочисленных трапез.
Он небрежно пробежался по восходящей и нисходящей гаммам какой-то непонятной раги и издал долгий заунывный звук, сменившийся переливами козлиного блеяния. Гаури-Белая, на раздевание которой потратил он битый час — а потом вроде бы забыл о ее существовании, встала у него из-под бока, нырнула в пруд и исчезла в одном из многочисленных подводных гротов. Он икнул, завел какую-то мелодию, резко оборвал ее, начал другую.
— А что, правду говорят о Кали? — спросила Лакшми.
— А что, собственно, о ней говорят? — проворчал Кубера, протягивая руку к кубку с сомой.
Она забрала кубок у него из рук, отпила и отдала обратно. Он осушил его залпом и поставил обратно на поднос, служанка тут же вновь его наполнила.
— Что она, чтобы отметить свою свадьбу, хочет человеческого жертвоприношения.
— Вполне вероятно, — сказал Кубера. — Очень даже в ее духе. Кровожадная сука, вот кто она такая. Всегда переселяется на праздник в какое-либо злобное животное. Однажды превратилась в огнеквочку и исполосовала Шитале все лицо — за какие-то ее слова.
— Когда это?
— Аватар десять-одиннадцать тому назад. Чертовски долго носила потом Шитала вуаль, пока, наконец, не было готово ее новое тело.
— Странная пара, — промолвила Лакшми на ухо Кубере, перестав для этого его покусывать. — Только твой друг Яма и сможет, наверное, с ней жить. Предположим, она рассердится на своего любовника и бросит на него свой смертельный взгляд. Кто кроме него может его снести?
— Понятия не имею, — сказал Кубера. — Так мы и потеряли Картикейю, Бога Битв.
— Да?
— Да. Странная она. Как и Яма, но совсем по-другому. Ну да, он — бог смерти. Его стиль — быстрое, чистое убийство. Кали же похожа скорее на кошку.
— Говорит ли когда-нибудь Яма о том, чем же это она его так покорила?
— Ты пришла сюда, чтобы собирать сплетни или чтобы породить их?
— И для того, и для другого, — отвечала богиня.
В этот момент принял Кришна свой Облик, обретая Атрибут божественного опьянения. И полилась тогда из его свирели неотвязная, прилипчивая мелодия — горькая и темная, терпкая и сладостная… Опьянение выплеснулось из него и заполнило весь сад перемежающимися волнами радости и печали. Он поднялся на ноги — гибкие, темные ноги — и медленно начал танец. Скучно и невыразительно было плоское лицо его; влажные темные волосы закручивались в тугие, точно проволочные, кольца, такой же проволокой курчавилась и борода. Апсары одна за другой вылезали из воды и подстраивались к танцу. Свирель его скиталась среди неведомых троп древних мелодий и постепенно обрела горячечную неистовость; сам он двигался все быстрее и быстрее, пока, наконец, не пустился в расалилу, Танец Вожделения; вслед за ним, все наращивая скорость, закружились на месте, сжимая ладонями свои бедра, и небесные танцовщицы.
Лакшми ощутила, как теснее стали объятия Куберы.
— А вот и Атрибут, — сообщила она.
Рудра Угрюмый натянул свой лук и спустил тетиву. Стрела отправилась в полет, чтобы через некоторое время упокоиться в самом центре далекой мишени.
Бог Муруган рядом с ним хмыкнул и опустил свой лук.
— Опять ты выиграл, — сказал он. — Мне тебя не превзойти.
Они ослабили тетивы своих луков и отправились к мишени забрать стрелы.
— Ты еще не встречался с ним? — спросил Муруган.
— Я знал его давным-давно, — сказал Рудра.
— Акселеристом?
— Тогда он им не был. Никем он не был — в смысле политики. Зато был одним из Первых, одним из тех, кто видел Симлу.
— Да?
— Он выдвинулся в войнах против Морского Народа и Матерей Нестерпимого Зноя.
При этих словах Рудра едва не перекрестился.
— Позже, — продолжал он, — об этом вспомнили и поставили его во главе северного похода во время войн с демонами. В те дни он был известен как Калкин, и там-то его и прозвали Бичом. Он выработал Атрибут, который мог использовать против демонов. При его помощи он уничтожил большую часть якшей и обуздал и сковал ракшасов. Их он успел выпустить на волю, прежде чем Яма и Кали взяли его в плен у Адова Колодезя, что в Мальве. Так что теперь ракшасы вновь разгуливают по свету.
— Почему он сделал это?
— Яма и Агни утверждают, что он заключил с их главарем пакт. Они подозревают, что он сдал тому на время свое тело в обмен на обещание, что орды демонов будут воевать против нас.
— Они могут на нас напасть?
— Очень сомневаюсь. Демоны не идиоты. Если им не удалось совладать с четверыми из нас в Адовом Колодезе, вряд ли они рискнут напасть на нас на всех здесь, в Небесах. А кроме того, как раз сейчас Яма находится в Безбрежном Чертоге Смерти, разрабатывая специальное оружие.
— А где его потенциальная невеста?
— Кто знает? — пробурчал Рудра. — И кого заботит?
Муруган улыбнулся.
— Мне однажды показалось, что для тебя самого она была больше, чем мимолетным увлечением.
— Слишком холодна, слишком насмешлива, — сказал Рудра.
— Она тебе отказала?
Рудра повернул свое темное, никогда не улыбающееся лицо к смазливому богу юности.
— Вы, божества плодовитости, еще хуже марксистов, — заявил он. — Вы думаете, что между людьми только это и есть. Мы просто-напросто одно время были друзьями, но она слишком строга к своим друзьям и всегда их теряет.
— Так она тебе не дала?
— Должно быть.
— А когда она взяла в любовники Моргана, поэта, певца батальной славы, который однажды поутру воплотился вороном и улетел прочь, ты так пристрастился к охоте на воронов, что буквально через месяц перестрелял своими стрелами на Небесах практически всех.
— И по-прежнему охочусь на воронов.
— Почему?
— Мне не по душе их голос.
— Да, она слишком холодна, слишком насмешлива, — согласился Муруган.
— Я не терплю насмешек от кого бы то ни было, бог-юноша. Обгонишь ли ты стрелы Рудры?
Муруган снова улыбнулся.
— Нет, — сказал он, — и мои друзья локапалы тоже — да им и не будет нужды.
— Когда принимаю я свой Облик, — заговорил Рудра, — и поднимаю свой большой лук, дарованный мне самой Смертью, могу я послать самонаводящуюся по теплу тела стрелу, со свистом покроет которая мили и мили вдогонку за убегающей мишенью и поразит ее, как удар молнии, — насмерть.
— Поговорим тогда о чем-нибудь другом, — сказал Муруган, вдруг заинтересовавшись мишенью. — Как я понял, наш гость посмеялся несколькими годами ранее над Брахмой в Махаратхе и учинил насилие в святых местах. С другой стороны, ведь это вроде бы именно он основал религию мира и просветления.
— Он самый.
— Интересно.
— Договаривай.
— Что сделает Брахма?
Рудра пожал плечами.
— Пути Брахмы неисповедимы, — заключил он.
В месте, называемом Миросход, где за кромкой Небес нет ничего, кроме далекого мерцания Небесного свода и — далеко внизу — голой земли, прикрытой белесыми клубами испарений, стоит открытый всем ветрам Павильон Безмолвия, на круглую серую крышу которого никогда не падает дождь, по балюстрадам и балконам которого клубится поутру туман, разгуливает вечерами ветер, среди пустынных комнат которого можно подчас наткнуться то на восседающих на стылых, мрачных сиденьях, то прогуливающихся среди серых колонн задумчивых богов, сокрушенных воинов или изнемогающих от ран влюбленных, пришедших поразмыслить обо всем тщетном и пагубном сюда, под небо, что за пределами Моста Богов, в самое сердце каменистой местности, где цвета наперечет, а единственный звук дарует ветер, — там почти со времен Первых сиживали философ и колдунья, мудрец и маг, самоубийца и аскет, освободившийся от желаний и воли к возрождению или обновлению; там, в самом средоточии отречения и отказа, отстранения и исхода имеется пять комнат, названных Память, Страх, Отчаяние, Прах и Безысходность; и построен был павильон этот Куберой Жирным, которому наплевать было на все эти чувства, но исполнил который, как друг Князя Калкина, повеление Чанди Лютой, известной также и как Дурга или Кали, ибо единственный среди всех богов обладал он Атрибутом, сопрягающим одушевленное и неодушевленное, и мог тем самым окутать труды рук своих чувствами и страстями, которые суждено было пережить здесь посетителям места сего.
Они сидели в комнате, называемой Отчаяние, и пили сому, но никак не могли они напиться.
Во всем Павильоне Безмолвия царил полумрак, и только неустанно круживший по Небесам ветер шевелил их волосы.
В черных накидках сидели они на темных сиденьях, и рука его лежала поверх ее рук на разделявшем их столе, а по стене, что отгораживала Небеса от небосвода, проплывали гороскопы былых их дней; и хранили они молчание, перелистывая страницы минувших столетий.
— Сэм, — сказала она наконец, — разве плохо было это?
— Нет, — откликнулся он.
— А в те давние дни, до того, как покинул ты Небеса, чтобы жить среди людей, — ты любил меня тогда?
— На самом деле, я не помню, — промолвил он в ответ. — Это было так давно. Мы оба были тогда другими людьми — и умом, и телом. Вероятно, те двое, кто бы они ни были, любили друг друга. Я не могу вспомнить.
— Ну а у меня, словно это было вчера, встает в памяти весенняя пора этого мира — те дни, когда мы скакали бок о бок в битву, и те ночи, когда мы стряхивали звезды со свеженамалеванного задника небесного окоема! Мир тогда был совсем юн, вовсе не тот, что сейчас, в каждом цветке, затаившись, ждала угроза, каждый рассвет был чреват взрывом. Вместе победили мы — ты и я — весь мир, ибо на самом деле никто не ждал нас здесь, и все противились нашему приходу. Мы прорубили, мы выжгли себе путь сквозь сушу и через море, мы сражались в морских глубинах и в высотах поднебесья, пока, наконец, некому стало препятствовать нам. Тогда отстроены были города, основаны королевства, и по своему выбору возносили мы, кого заблагорассудится, к вершинам власти, а потом, когда переставали они нас забавлять, вновь низвергали вниз. Что знают о той поре младшие боги? Как им понять ту власть, которая ведома была нам, Первым?
— Никак, — отозвался он.
— Когда возвели мы для своего двора дворец на берегу моря и я подарила тебе множество сыновей, когда корабли наши резвились в морском просторе, завоевывая острова, разве не прекрасны, не счастливы были те дни? А ночи, полные огня, запахов, вина?.. Разве ты не любил меня тогда?
— Да, те двое любили друг друга.
— Те двое? Разве мы совсем другие? Не так уж мы изменились. Хотя века и проносятся мимо, внутри каждого остается нечто неизменное, не способное стать другим, сколько бы ты ни надевал на себя тел, сколько бы ни заводил любовников и любовниц, свидетелем или участником скольких бы прекрасных или отвратительных событий ты ни становился, сколько бы дум ни передумал, сколько чувств ни перечувствовал. Твоя самость, твой атман стоит в центре всего этого и наблюдает.
— Разломи плод — и ты обнаружишь внутри косточку. Не это ли центр? Расколи косточку — и внутри ты не найдешь ничего. Не это ли центр? Мы уже совсем другие личности, а вовсе не те легендарные повелители битв. Хорошо, что мы познали их, но ныне это в прошлом.
— Ты отправился жить вне Небес из-за того, что устал от меня?
— Я хотел сменить точку зрения.
— Долгие, долгие годы ненавидела я тебя за твой уход. Затем пришло время, когда сидела я в комнате, называемой Безысходность, и не могла набраться смелости ступить за Миросход. Потом настала пора, когда я простила тебя и взывала к семерым риши, чтобы они явили мне твой образ, чтобы видела я, как проводишь ты свои дни, и словно опять вместе оказывались мы тогда. Иногда желала я твоей смерти, но ты обратил моего палача в своего друга, как обратил гнев мой в прощение. Неужто ты хочешь сказать, что ничего больше ко мне не испытываешь?
— Я хочу сказать, что я больше тебя не люблю. Замечательно было бы, если бы во всей вселенной нашлась хотя бы одна постоянная и неизменная вещь. Если и есть такая, то сильнее она, чем любовь, и мне о ней ничего неведомо.
— Я не изменилась, Сэм.
— Подумай хорошенько, леди, обо всем, что ты сказала мне сегодня, обо всем, что напомнила. Вспоминала ты на самом деле не человека. Вспоминала ты дни резни, прошли вы сквозь которые с ним бок о бок. Эпоха уже не та, мир нынче укрощен. Ты же мечтаешь о былом, об огне и стали. Ты думаешь, что рассудок твой смущает человек, но нет, это судьба, которую разделили вы когда-то — и которая миновала, — а ты называешь ее любовью.
— Как бы я ни называла ее, она не изменилась! И дни ее не прошли. Она-то и постоянна во вселенной, и я зову тебя разделить ее со мною еще раз!
— А что с доблестным Ямой?
— Что с ним? Ты же имел дело с теми, кто мог быть ровней ему, — если бы пережил встречу с тобой.
— Так значит, привлекает тебя лишь его Облик?
Под стать сумеркам и ветру, что окружали их, была ее улыбка.
— Конечно.
— Леди, леди, леди, — забудь меня! Ступай жить и наслаждаться любовью с Ямой. Прошли наши дни, и я не хочу вновь ворошить их. Они были прекрасны, но они в прошлом. Всему свое время, и всему приходит конец. Пришла пора закрепить победу человека над этим миром. Пора насаждать знания, а не скрещивать клинки.
— И ты готов сражаться с Небесами за это знание? Готов попытаться сломить Небесный Град, открыть миру его своды?
— Ты же знаешь, что это так.
— Тогда у нас еще может быть общее дело.
— Нет, леди, не обманывай сама себя. Ты предана Небесам, а не миру. Ты сама это знаешь. Если я завоюю себе свободу и ты примкнешь ко мне в моей борьбе, ты, может быть, будешь до поры до времени счастлива. Но, выиграем мы или проиграем, боюсь, будешь ты в итоге несчастнее, чем сейчас.
— Послушай же меня, мягкосердечный святой из пурпурной рощи. Очень любезно с твоей стороны, что ты предвосхищаешь мои чувства, но Кали вольна распоряжаться своей преданностью, как пожелает, и никому ничем не обязана. Она наемная богиня, запомни это! Может быть, все, что ты говорил, — правда, и она лжет, когда говорит тебе, что все еще тебя любит. Будучи, однако, беспощадной и преисполненной жажды битвы, ведома она запахом крови. Чувствую я, что она еще может стать акселеристкой.
— Следи за своими словами, богиня. Не ровен час, тебя услышат.
— Некому меня слушать, — сказала она в ответ, — ибо редко звучат здесь слова.
— Тем интересней будет, когда они прозвучат.
Она помолчала.
— Никто не слушает, — сказала она наконец.
— Ты стала сильнее.
— Да. А ты?
— Примерно как раньше, мне кажется.
— Так ты примешь мой меч, мои колесо и лук — во имя акселеризма?
— Нет.
— Почему?
— Слишком легко раздаешь ты посулы. И нарушаешь их с той же готовностью, что и даешь, посему никогда не смогу я тебе вполне довериться. Кроме того, если мы будем сражаться и победим во имя акселеризма, это вполне может стать последней великой битвой этого мира. Ты же не можешь желать подобного исхода — и даже просто дать ему свершиться.
— Глупо говорить о последних великих битвах, Сэм, ибо последняя великая битва — это битва, на которой еще не бывал. Не должна ли я явиться в более приятном обличии, чтобы убедить тебя, что говорю правду? Должна ли обнять я тебя в теле, запечатанном печатью девственности? Заставит ли это тебя доверять моим словам?
— Сомнение, леди, это девственность ума, и я ношу на своем его печать.
— Тогда знай, что привела я тебя сюда, только чтобы помучать. Ты прав, — мне наплевать на твой акселеризм, и дни твои уже сочтены — мною. Мне хотелось заронить в тебя несбыточные надежды, чтобы тем горше было твое отрезвление. И спасли тебя от этого только твои вздорность и слабость.
— Прости, Кали…
— Мне не нужны твои извинения! Хотела бы я, однако, твоей любви, чтобы могла я ее использовать против тебя в последние дни и сделать их для тебя еще невыносимее. Но, как ты выразился, мы изменились слишком сильно — и ты больше не стоишь хлопот. Не думай, что я не смогла бы заставить тебя полюбить меня снова — ласками и улыбками, как когда-то. Ибо я чувствую в тебе жар, и легко распалить мне его в любом мужчине. Не заслуживаешь ты, однако, смерти, достойной могущественных, ибо низринут с высот страсти в пучину безысходности. И жаль мне тратить время для тебя — на что-нибудь, кроме презрения.
Звезды вращались над ними, пылкие и независимые, и ее рука выскользнула из-под его руки, чтобы налить им еще сомы — согреть их в ночи.
— Кали?
— Да?
— Не знаю, принесет ли это в конце концов какое-либо удовлетворение, но я все еще питаю к тебе особое чувство. Либо здесь не замешана любовь, либо каждый раз понимал я под этим словом нечто иное. Это чувство, на самом деле, без имени — и лучше его так и оставить. Так что прими его и уходи, забавляйся им. Ты же знаешь, что стоит нам покорить общих врагов — и мы опять вцепимся друг другу в горло. Много было у нас чудесных примирений, но стоило ли хоть одно из них тех мук, что ему предшествовали? Знай, что ты победила и что ты — богиня, которой я Поклоняюсь, — ибо не являются ли религиозное благоговение и поклонение смесью любви и ненависти, желания и страха?
Они выпили свою сому в комнате, называемой Отчаяние, и чары Куберы лежали на них.
Кали заговорила:
— Ну что, припасть к тебе, и поцеловать тебя, и сознаться, что лгала, когда говорила, что лгу, — чтобы ты мог рассмеяться и заявить, что лгал, чтобы добиться конечного отмщения? Давай же, Князь Сиддхартха! Лучше бы один из нас умер в Адовом Колодезе, ибо непомерна гордость Первых. Не стоило нам приходить сюда, в это место.
— Да.
— Тогда уйдем?
— Нет.
— Тут ты прав. Давай посидим здесь, отдадим друг другу должное.
Ее рука легла на его руку, погладила ее.
— Сэм.
— Да?
— Послушай, ты не хотел бы заняться со мною любовью?
— Подписывая тем самым себе приговор? Ну конечно.
— Пойдем тогда в комнату, именуемую Безысходность, где стихает ветер и где есть ложе…
И он пошел за нею от Отчаяния к Безысходности, и кровь все сильнее билась у него в жилах, и когда он уложил ее нагой на ложе и ощутил у себя под ладонью бархатную податливость белого ее живота, понял он, что воистину могущественнейшим среди локапал был Кубера, ибо чувство, которому посвящена была эта комната, переполняло его вместе с росшим в нем желанием, когда опустился он на нее, — и пришло расслабление, напряжение, вздох, и жгучие слезы — слезы, после которых уже ничему не быть, — пролились наружу.

— Что угодно тебе, Госпожа Майя?
— Расскажи мне об акселеризме, Так от Архивов.
Так резко выпрямил свое большое, худое тело, и спинка его кресла должным образом отреагировала на это, с легким щелчком слегка откинувшись назад.
Позади него покоились банки данных, многочисленные редкие записи заполняли разноцветными переплетами длинные и высокие книжные полки, а воздух — своим затхлым запахом.
Он смерил взглядом стоявшую перед ним леди, улыбнулся и покачал головой. Она казалась совсем юной, неопытной, от этого напряженной, нетерпеливо глядящей на него; у нее были ослепительно рыжие волосы, а пикантный носик и кругленькие щечки усеяли россыпи бледных веснушек. Широкие бедра и плечи разделяла тонкая талия, явно строго-настрого вымуштрованная против подобной тенденции.
— Почему ты качаешь головой? Ведь все приходят за информацией именно к тебе.
— Ты так юна, госпожа. У тебя за спиной, если я не ошибаюсь, всего три аватары. Я уверен, что на этом этапе своей карьеры ты наверняка не захочешь, чтобы имя твое красовалось в специальном списке интересующейся этим вопросом молодежи.
— Список?
— Список.
— Зачем нужен список подобных любопытствующих?
Так пожал плечами.
— Боги собирают престраннейшие вещи; в частности, некоторые из них копят списки.
— Мне всегда говорили, что акселеризм — это дохлый номер.
— Откуда же тогда неожиданный интерес к этому покойнику?
Она засмеялась, и ее зеленые глаза впились в его серые.

Архивы взорвались вокруг него, и он уже стоял в бальной зале где-то в средних этажах Шпиля Высотою В Милю. Ночь клонилась к рассвету. Вечеринка, без сомнения, длилась уже не один час, но толпа, частью которой был и он сам, сгрудилась почему-то вдруг в углу просторной комнаты. Кое-кто из них стоял, прислонившись к стене, кое-кто сидел, откинувшись на удобные спинки, и все они слушали невысокого, крепко сбитого смуглого мужчину, стоявшего рядом с богиней Кали. Был это только что появившийся здесь со своей надзирательницей Махатма Сэм, Будда. Говорил он о буддизме и акселеризме, о днях обуздания, об Адовом Колодезе, о богохульствах Князя Сиддхартхи в приморском городе Махаратхе. Говорил он, и длился, гипнотизируя, длился его голос, и от него исходили сила, уверенность, тепло, его слова, гипнотизируя, длились, длились, длились, и толпа медленно теряла сознание и падала вокруг него. Женщины, как он заметил, подобрались там довольно-таки уродливые — все, кроме Майи, которая, хихикнув, хлопнула в ладоши, и тут же вернулись назад Архивы, Так вновь очутился в своем кресле, и даже улыбка не успела сбежать с его губ.
— Откуда же тогда такой неожиданный интерес к этому покойнику? — повторил он.
— Он отнюдь не покойник!
— Разве? — протянул Так. — Госпожа Майя, он покойник с того самого момента, когда вступил в Небесный Град. Забудь его. Пусть все будет так, будто его никогда и не существовало. Забудь его слова. Пусть у тебя в мозгу не останется от него и следа. Знай, что когда обратишься ты к ним за обновлением, будут обшаривать Хозяева Кармы твой ум, как и все другие, проходящие через их палаты, в поисках его следов. В глазах богов мерзопакостен и Будда, и его учение.
— Но почему?
— Он — анархист с бомбой, сиволапый революционер. Он стремится низвергнуть сами Небеса. Если тебя интересует более серьезная, научная информация, мне придется выйти на машину и затребовать данные. Не подпишешь ли на это заявку?
— Нет…
— Тогда выброси его из головы и закрой дверь.
— Он и в самом деле так плох?
— Он еще хуже.
— Почему же ты тогда улыбаешься, когда говоришь об этом?
— Потому что я достаточно смешлив. Это, впрочем, не влияет на смысл мною сказанного. Так что поосторожнее с этим.
— Но ты-то, кажется, знаешь об этом все. На архивариусов, что ли, эти списки не распространяются?
— Едва ли. По крайней мере, мое имя в них на первом месте. Но не потому, что я архивариус. Он — мой отец.
— Он? Твой отец?
— Да. Ты рассуждаешь, однако, совсем как дитя. Сомневаюсь, что он даже догадывается о своем отцовстве. Что такое отцовство для богов, населяющих собою череду тел, порождая по ходу дела уйму отпрысков с другими, которые в свою очередь точно так же меняют тела по четыре-пять раз на век? Я — сын тела, в котором он когда-то обитал; рожден кем-то другим, тоже прошедшим через множество инкарнаций; да и сам живу уже отнюдь не в том теле, в котором родился. Родственные связи тем самым достаточно неосязаемы и представляют интерес главным образом с точки зрения спекулятивной метафизики. Кто истинный отец человеку? Обстоятельства ли, соединившие два тела, его породившие? Тот факт, что по какой-то причине возлюбили эти двое однажды друг друга превыше всего на свете? Если так, то почему все так сложилось? Или была это жажда плоти — или любопытство — или желание? Или что-то еще? Сострадание? Одиночество? Воля к власти? Какое чувство или какая мысль стала отцом того тела, в котором я впервые появился на свет? Я знаю, что человек, населявший именно это, отцовское тело именно в тот момент времени, — сложная и сильная личность. На самом-то деле хромосомы для нас ничего не значат. В нашей жизни мы не проносим на себе сквозь века эти клейма. На самом деле, мы не наследуем ничего — разве что при случае вклады или наделы, движимость или недвижимость. На длинной жизненной дистанции столь мало значат для нас тела, что несравненно интереснее поразмышлять о ментальных процессах, исторгнувших нас из хаоса. Я доволен, что именно он вызвал меня к жизни, и часто строю предположения касательно причин этого. Я вижу, госпожа, что лицо твое вдруг побледнело. Не было у меня намерения будоражить тебя своей болтовней — просто как-то удовлетворить твое любопытство и пояснить тебе, как обо всем этом думаем мы, старые. Уверен, что однажды и ты увидишь все это в том же свете. Но мне жаль, что выглядишь ты такой расстроенной. Пожалуйста, сядь. Прости мне мою болтовню. Ты же Госпожа Иллюзий. Разве вещи, о которых говорил я, не сродни самой той материи, с которой ты работаешь? Наверняка по тому, как я все это излагаю, ты способна понять, почему первым стоит мое имя в том самом списке. Ведь это — классический случай поклонения герою, не так ли? Мой прародитель столь знаменит… А теперь кажется, что ты покраснела. Может, ты хочешь глотнуть чего-нибудь прохладительного? Одну секундочку… Вот. Глотни. Ну а что касается акселеризма, так он — просто некая доктрина распределения. В соответствии с ней мы, Небесные, уделили бы обитающим внизу от щедрот наших — наши знания, силы, имущество. Этот акт милосердия направлен был бы на то, чтобы поднять условия их существования на более высокий уровень, близкий к тому, который занимаем мы сами. Ну и тогда каждый стал бы, как бог. В результате, естественно, в будущем уже не будет богов, останутся одни люди… люди останутся одни. Мы бы дали им познать науки и искусства, которыми обладаем сами, и тем самым разрушили бы их простодушную веру и лишили бы всякой опоры их упования на лучшее будущее — ибо лучший способ уничтожить веру или надежду — это дать им исполниться. Почему должны мы дозволить людям страдать от бремени божественности коллективно, как того хотят акселеристы, когда на деле мы даруем им его индивидуально — когда они его заслужат? На шестидесятом году каждый из них проходит через Палаты Кармы. Его судят, и если он вел себя хорошо — соблюдал правила и запреты своей касты, должным образом почитал Небеса и прогрессировал интеллектуально и морально, — то человек этот воплотится уже в высшей касте и так со временем сможет добиться даже и самой божественности, перебраться на жительство сюда, в Град. В конце концов, каждый получает свой десерт — исключая, разумеется, несчастные случаи, — и тем самым каждый человек, а не скоропалительно объединенное в единое целое общество, может наследовать божественность, которую амбициозные акселеристы желали разметать, как бисер, перед каждым, даже и перед тем, кто к этому совсем не готов. Так что теперь ты видишь, что позиция эта была отвратительно нечестной и пролетарски ориентированной. Чего они на самом деле хотели, так это понизить требования к наделяемым божественностью. Требования эти по необходимости весьма строги. Вот ты дала бы силу Шивы, Ямы или Агни в руки ребенку? Нет, если ты не сошла с ума, то не дала бы. Нет, если ты не желаешь, проснувшись однажды поутру, обнаружить, что мир более не существует. Вот в чем крылась ошибка акселеристов, и вот почему были они остановлены. Теперь ты знаешь об акселеризме все… Э, да тебе, кажется, от жары невмоготу. Давай я развешу твою одежду, пока готовится очередное питье… Отлично… Ну вот, так на чем же мы остановились, Майя? А, да — жучки в пудинге… Итак, акселеристы объявили, что все, мною только что сказанное, было бы чистой правдой, если бы система не была коррумпирована. Они клеветали на неподкупность тех, кто санкционировал инкарнации. Некоторые дерзали даже заявить, что Небеса полны бессмертных аристократов, своевольных гедонистов, играющих с миром, как с игрушкой. Другие посмели заявить, что лучшие из людей никогда не добиваются божественности, но встречают в конце концов истинную смерть или же оказываются инкарнированными в одну из низших форм жизни. Кое-кто из них даже заявил бы, пожалуй, что такие, как, например, ты сама, были выбраны для обожествления только потому, что изначальные твои стать и облик возбудили любознательность какого-то похотливого божества, а не из-за остальных твоих очевидных добродетелей, милая моя… О, а ты вся в веснушках, а?.. Да, вот это и проповедовали трижды проклятые акселеристы. И со стыдом должен я признать, что все эти идеи и обвинения поддерживает отец моего духа. Ну что поделаешь с таким наследием, ну как не полюбопытствуешь о нем? Он знавал дни великих побед, а сейчас — последний великий раскольник, последняя угроза единству богов. Хоть он, очевидно, и представляет зло, но он — могучий герой, этот отец моего духа, и я уважаю его, как издревле уважали силы отцов своего тела… Теперь ты озябла? Ну-ка, дай-ка… Вот… Вот… и вот… Ну же, сотки нам теперь иллюзию, моя красавица, в которой мир вокруг нас будет свободен от подобного безумия… Теперь сюда. Повернем здесь… А теперь да будет здесь, в этом убежище, новый Рай, моя влажногубая зеленоглазка… Что же это?.. Что же превыше всего во мне в этот миг?.. Правда, моя любовь — и искренность — и желание разделить…

Ганеша, поставщик богов, прогуливался с Шивой по лесам Канибуррхи.
— Владыка Разрушения, — сказал он. — Как я понимаю, ты вот-вот начнешь репрессии против тех в Граде, кто откликнулся на слова Сиддхартхи более чем ухмылкой.
— Конечно, — промолвил Шива.
— Поступая так, ты понизишь его КПД.
— КПД? Объясни, что ты имеешь в виду.
— Убей-ка мне вон ту зеленую птаху на самой верхней ветке.
Шива взмахнул своим трезубцем, и птица упала с дерева.
— А теперь убей его супругу.
— Я не вижу ее.
— Тогда убей любую другую из их стаи.
— Но я не вижу ни одной из них.
— И теперь, когда он лежит мертвым, и не увидишь. Ну так вот, ударь, если хочешь, по первому же, кто внимает словам Сиддхартхи.
— Я понял, что ты имеешь в виду, Ганеша. Он погуляет на воле. Пока что.
Ганеша-богодел разглядывал джунгли вокруг себя. Хоть он и прогуливался по царству призрачных кошек, он ничего не боялся. Ибо бок о бок с ним шел сам Владыка Хаоса, а Трезубец Разрушения вселял в него спокойствие.

Вишну Вишну Вишну смотрел на смотрел на смотрел на Брахму Брахму Брахму. Они сидели в Зеркальном Зале.
Брахма разглагольствовал о Восьмеричном пути и прославлял нирвану.
Выкурив подряд три сигареты, Вишну прочистил наконец горло.
— Да, Владыка? — откликнулся Брахма.
— Могу ли я поинтересоваться, к чему сей буддистский трактат?
— А ты не находишь его впечатляющим?
— Не особенно.
— Ты лицемеришь.
— Что ты имеешь в виду?
— Учитель все-таки не может не выказывать хоть каплю заинтересованности в своем собственном учении.
— Учитель? Учение?
— Конечно, Татхагата. К чему было бы иначе богу Вишну воплощаться в наше время среди людей, кроме как ради обучения их пути просветления?
— Я…?
— Привет тебе, реформатор, искоренивший из людских умов страх перед подлинной смертью. Те, кто не возрождаются среди людей, отправляются отныне в нирвану.
Вишну улыбнулся.
— Лучше вместить, чем в борьбе истребить?
— Почти эпиграмма.
Брахма встал, поглядел на зеркала, поглядел на Вишну.
— Как только мы избавимся от Сэма, ты станешь настоящим Татхагатой.
— А как мы избавимся от Сэма?
— Я еще не решил, и я готов прислушаться к чужому мнению.
— Могу ли я предложить, чтобы он воплотился вороном?
— Можешь. Но кто-нибудь другой может захотеть, чтобы ворон перевоплотился в человека. Я чувствую, что у него есть сторонники.
— Хорошо, у нас вполне достаточно времени, чтобы рассмотреть эту проблему. Теперь, когда он на попечении Небес, нам нет нужды спешить. Я изложу тебе свои мысли по этому поводу, как только они у меня появятся.
— Ну хорошо, тогда на сегодня достаточно.
Они они они вышли вышли вышли из из Зала.
Вишну прошел через Сад радостей Брахмы, и, когда он выходил из него, на смену ему ступила под сень деревьев Госпожа Смерти. Она обратилась к восьмирукой статуе с виной, и та тронула струны.
Услышав музыку, подошел Брахма.
— Кали! Прекрасная леди… — объявил он.
— Могуществен Брахма, — ответствовала она.
— Да, — признал Брахма, — столь могуществен, сколь пожелает. А ты так редко навещаешь меня здесь, что я несказанно обрадован. Прогуляемся среди цветов и поговорим. Как красиво твое одеяние.
— Благодарю.
И они пошли по дорожке среди цветов.
— Как идут приготовления к свадьбе?
— Нормально.
— Вы проведете медовый месяц на Небесах?
— Мы планируем его подальше отсюда.
— Можно ли узнать где?
— Мы еще не договорились.
— Время проносится, как на крыльях ворона, моя дорогая. Если хотите, можете на какое-то время обосноваться с Высокородным Ямой у меня, в моем Саду радостей.
— Благодарю, Создатель, но это слишком роскошное место, чтобы два разрушителя могли коротать здесь время и чувствовать себя непринужденно. Мы подыщем для себя что-нибудь подходящее снаружи.
— Как пожелаешь, — он пожал плечами. — Что еще отягчает твои думы?
— Что с так называемым Буддой?
— Сэмом? Твоим старым любовником? А что с ним, в самом деле? Что бы ты хотела про него знать?
— Как его… Что будет с ним?
— Я еще не решил. Шива предложил немного подождать, прежде чем предпринять что-либо. Тем самым мы сумеем оценить степень его воздействия на небесную общину. Я решил, что Вишну станет впредь Буддой, — в исторических и теологических целях. Что касается самого Сэма, я готов выслушать любые разумные предложения.
— Ты не предлагал ему еще раз божественность?
— Предлагал. Он, однако, ее не принял.
— Может, ты повторишь свое предложение?
— Почему?
— Нынешняя проблема не возникла бы, если бы он не был чрезвычайно талантливой личностью. Благодаря своим талантам он мог бы стать весьма ценным добавлением к пантеону.
— Я уже думал об этом. Уж на этот-то раз согласится, что бы он ни собирался делать. Я уверен, что он хочет жить.
— Но ведь есть способы, которыми можно увериться в подобных вопросах.
— Как то?
— Психопроба.
— И если она покажет его несогласие с Небесами — что тогда?
— А нельзя ли затронуть и изменить сам его мозг — например, Владыка Мара…
— Я никогда не подозревал, что ты подвластна сентиментальности, богиня. Складывается впечатление, что ты больше всех озабочена, чтобы он продолжал жить, в любой форме.
— Может быть, так и есть.
— Ты же знаешь, что он при этом может… гм, весьма измениться. Если с ним это сделать, он станет уже другим. Его «талант» может полностью исчезнуть.
— На протяжении веков все люди меняются естественным путем, меняются их мнения, верования, убеждения. Одни части ума могут спать, другие пробуждаться. Талант, я уверена, уничтожить трудно — пока продолжается жизнь. Лучше жить, чем умереть.
— Меня можно убедить в этом, богиня, — если у тебя есть на это время, обворожительнейшая.
— Сколько времени?
— Скажем, три дня.
— Тогда — три дня.
— Давай перенесем дальнейшее рассмотрение этого вопроса в мой Павильон Наслаждений.
— Отлично.
— А где нынче Господин Яма?
— Работает у себя в мастерской.
— Долгосрочный, полагаю, проект.
— Не менее трех дней.
— Хорошо. Да, для Сэма могут остаться кое-какие надежды. Мне придется все это получше обдумать, но я уже могу оценить эту идею. Да, вполне могу.
Восьмирукая статуя синей богини играла на вине, и под звуки музыки прошли они через сад тем летом.

Хельба обитала на самом краю Небес, там, где начинались дикие дебри. Столь близко от леса расположилась ее резиденция, именуемая Грабеж, что звери прокрадывались прямо за прозрачной стеной, задевая ее на ходу, а из комнаты, называемой Насилие, можно было разглядывать затененные лесные тропы.
В этой-то комнате, стены которой были увешаны украденными в прошлых жизнях сокровищами, и принимала Хельба гостя по имени Сэм.
Хельба был/была богом/богиней воров.
Никто не знал подлинного пола Хельбы, ибо была у него/у нее привычка менять его при каждой инкарнации.
Сэм поглядел на гибкую темнокожую женщину, одетую в желтое сари с желтым покрывалом. Как корица были ее сандалии и ногти, золотою диадема в черных как смоль волосах.
— Я симпатизирую тебе, — сказала Хельба нежным, словно мурлыкающим голосом. — Но только в те сезоны своей жизни, когда я воплощаюсь мужчиной, Сэм, обретаю я свой Атрибут и иду на настоящий грабеж.
— Ты, наверно, и сейчас можешь принять свой Облик.
— Конечно.
— А овладеть Атрибутом?
— Вероятно.
— Но ты этого не сделаешь?
— Нет, покуда я в женской форме. Мужчиной я взялся бы украсть что угодно откуда угодно… Посмотри-ка туда, на дальнюю стену, там висят некоторые из моих трофеев. Огромный плащ из синих перьев принадлежал Шриту, главарю демонов Катапутны. Я стащил его прямо у него из пещеры, когда заснули усыпленные мною его неусыпные церберы. Меняющий форму самоцвет я выкрал не откуда-нибудь, а из самого Купола Нестерпимого Зноя; я карабкался по его своду, цепляясь присосками, которые приделал себе к запястьям, коленям, к обуви, а подо мною Матери…
— Хватит! — сказал Сэм. — Я знаю все эти истории, ты же рассказываешь их все время. Прошло уже так много времени, с тех пор как ты совершил по-настоящему дерзкую — как когда-то — кражу, что тебе приходится все чаще повторять рассказы об этом. Иначе даже старшие из богов забудут твою былую ушлость. Но я вижу, что обратился не по адресу, и попытаю удачу где-либо еще.
Он встал, словно собираясь идти.
— Подожди, — заволновавшись, сказала она.
Сэм замер.
— Да?
— По крайней мере, скажи мне о замышляемом тобою ограблении. Может, я помогу тебе советом…
— Чем может помочь мне даже лучший твой совет, Владыка Воров? Мне не нужны слова, мне нужны действия.
— Может быть, даже… рассказывай!
— Хорошо, — сказал Сэм, — хотя я и сомневаюсь, что тебя заинтересует столь сложная задача…
— Ты можешь пропустить все эти детские психологические уловки и сказать мне, что же ты хочешь украсть.
— В Небесном Музее, каковой, как известно, являет собой надежно построенное и постоянно охраняемое Помещение…
— И всегда открытое. Продолжай.
— В этом здании, в витрине, подключенной к компьютерной охране…
— При достаточном умении ее можно вскрыть.
— В этой витрине на манекене висят серые чешуйчатые доспехи. А вокруг разложено и развешено множество оружия.
— Чье все это?
— Это древнее одеяние того, кто бился на севере — в дни войн против демонов.
— Разве это был не ты?
Сэм заговорщицки улыбнулся и продолжал:
— Мало кто знает, что просто как часть экспозиции находится там и предмет, который когда-то был известен под именем Талисман Обуздателя. Не исключено, что он потерял с тех пор все свои достоинства, но, с другой стороны, не исключено и обратное. Он служил фокусом для особого Атрибута Бича, и вот он вновь ему понадобился.
— Так какой же предмет нужно тебе украсть?
— Широкий пояс из раковин, застегнутый на талии костюма. Раковины нежнейшего желто-розового оттенка; они заполнены сложнейшими цепями микросхем, которые, вероятно, в наши дни уже не воспроизвести.
— Не такая уж это и замечательная кража. Она мне по плечу даже в этой форме…
— Мне он нужен срочно — или не нужен вовсе.
— Насколько срочно?
— Боюсь, в ближайшие шесть дней.
— А ты пожелал бы мне заплатить, чтобы заполучить его в свои руки?
— Я отдал бы все что угодно, если бы у меня было хоть что-то.
— О! Ты прибыл на Небеса налегке?
— Да.
— Легкомысленно.
— Если мне удастся ускользнуть, ты сможешь назвать свою цену.
— А если нет, я не получу ничего.
— Похоже, что так.
— Дай подумать. Меня может позабавить, что ты станешь моим должником.
— Прошу, думай, но не слишком долго.
— Сядь, Бич Демонов, рядом со мной и расскажи о славных днях обуздания — когда скакал ты по миру бок о бок с бессмертной богиней и сеял повсюду семена хаоса.
— Это было так давно, — сказал Сэм.
— Могут ли эти дни вернуться, если ты вырвешься на свободу?
— Могут.
— Приятно знать это. Да…
— Ты сделаешь это?
— Салют, Сиддхартха! Освободитель! Сбрось узду!
— Салют?
— И гром и молния. Пусть они грянут снова!
— Да будет так.
— Теперь расскажи мне о днях своей славы, а я опять поведаю тебе о своей.
— Хорошо.

Подпоясанный широким кожаным ремнем, птицей носился по лесу Владыка Кришна в погоне за Леди Ратри, которая, обманув его ожидания, отказалась сойтись с ним после репетиционного, как он думал, обеда. Безоблачный день источал вокруг них свои ароматы, но далеко было ему до благоухания, исходившего от темного, как полночь, синего сари, которое сжимал он в левой руке. Меж деревьями перед ним мелькал ее силуэт; он на секунду потерял его из виду, когда свернула вдруг богиня на незаметную тропу, тут же вынырнувшую на обширную прогалину.
Когда, выскочив из чащи, он вновь увидел ее, она стояла на невысоком холме, воздев над головой сведенные вместе обнаженные руки. Она полузакрыла глаза, а единственное одеяние — длинное черное покрывало волнами обтекало ее мерцающее белоснежное тело.
И он понял, что она приняла свой Облик и вот-вот обретет Атрибут.
Жадно хватая воздух широко раскрытым ртом, бросился он к ней по склону холма; и она, опуская руки, открыла глаза и улыбнулась, глянув на него сверху вниз.
Он был уже совсем рядом, когда она взмахнула своим покрывалом, и оно захлестнулось вокруг его головы; и послышался ее смех — где-то среди бескрайней ночи, накрывшей его.
Была та ночь черной, беззвездной, безлунной, без единого проблеска, без намека на мерцание, без искорки или свечения на небосводе. Сродни полной слепоте была обрушившаяся на него темень.
Он засопел, и она тут же выхватила сари у него из руки. Вздрогнув, он пошатнулся и услышал, как где-то рядом зазвенел смех.
— Ты слишком много себе позволил, Господин Кришна, — сказала она ему, — ты покусился на святость Ночи. За что я и накажу тебя, окутав Небеса на время темнотой.
— Я не боюсь темноты, — со смешком ответил он.
— Значит и вправду мозги у тебя в мошонке, Господин, как частенько про тебя злословят; затеряться ослепленным внутри Канибуррхи и полагаться на то, что не наткнешься на ее обитателей — или они на тебя не наткнутся, — это просто безрассудная храбрость. Пока, Темный Бог. Если повезет — тебе, — свидимся на свадьбе.
— Постой, прекрасная леди! Надеюсь, ты примешь мои извинения?
— Ну конечно, ведь я заслужила их.
— Тогда подыми завесу тьмы, что ты на нас опустила.
— Попозже, Кришна, — когда я буду готова.
— Ну а как мне быть до тех пор?
— Говорят, сэр, что играя на своей свирели, можешь ты зачаровать самых свирепых зверей. И я бы тебе предложила, если, конечно, это правда, прямо сейчас достать свирель свою и завести самую что ни на есть успокоительную мелодию, пока я не сочту нужным вернуть на Небеса дневной свет.
— Леди, ты жестока, — сказал Кришна.
— Се ля ви, Бог со Свирелью, — сказала она, уходя.
И он начал играть, и в голове у него клубились темные мысли.

Они приходили. С небосклона, оседлав полярные ветры, через моря и земли, сквозь пылающий снег — и под ним, и над ним — отовсюду приходили они. Способных менять свою форму сметало ветром через застланные белой скатертью поля, небесные странники осыпались с небосвода, словно осенние листья; над пустошами горланили трубы, с грохотом проносились мимо снежные колесницы, лучи света, как копья, разлетались во все стороны, отражаясь от их полированных боков; пылали меховые плащи, густые плюмажи молочно-белого пара тянулись над и за ними, златорукими и солнцеглазыми; лязгая и буксуя, мчась и кренясь, проносились и приходили они — блестящие перевязи, волчьи маски, огненные шарфы, дьяволовы ноги, инеистые поножи, горделивые шлемы… — приходили они; и по всему миру, что оставался у них за спиной, радость царила в Храмах, и полнились они песнопениями, процессиями и молебнами, приношениями жертв и раздачами милостыни, красочными и пышными церемониями. Ведь сеявшая повсюду страх богиня собиралась сочетаться браком со Смертью, и это сулило, как надеялись, смягчение их нравов и послабление в их требованиях к миру. И Небеса тоже оказались заражены праздничным духом, и пока собирались вместе боги и полубоги, герои и знать, первосвященники, преуспевающие раджи и высокопоставленные брамины, набрал дух этот силу и одним махом закрутился вдруг многоцветным смерчем, ударив в голову и Первым, и последним.
И приходили они, и стекались они в Небесный Град, гарцуя на спинах пернатых родичей Гаруды, по спирали спускаясь в покачивающихся небесных гондолах, поднимаясь все выше и выше по горным артериям, сверкая то тут, то там среди заснеженных, обледенелых просторов; приходили, чтобы звенел Шпиль Высотою в Милю от их песен, чтобы слышался в темноте их смех, когда спустилась вдруг и, — ненадолго, к счастью, — покрыла Град необъяснимая темень; и в те дни и ночи походил сбор их, как сказал один велеречивый поэт, сразу на шесть совершенно разных вещей (прославлен он был своей расточительностью; когда дело касалось уподоблений): на перелет птиц, светлых птиц, через застывший в штиль молочный океан; последовательность нот в мозгу чуть свихнувшегося композитора; на косяк глубоководных рыб, чьи тела — не более чем завитки и струйки света, кружащий вокруг какого-то светящегося растения в холодной и глубокой морской впадине; на спиралевидную галактику, рушащуюся неожиданно на свой центр; на грозу, каждая дождинка которой становится то перышком, то певчей птахой, то драгоценным самоцветом; и, наконец (и, может быть, в наибольшей степени), на Храм, заполненный богато убранными статуями, неожиданно ожившими, запевшими, неожиданно ринувшимися под развевающимися на ветру штандартами в мир, сотрясая дворцы, опрокидывая башни, чтобы воссоединиться в самом центре, чтобы разжечь неимоверное пламя и плясать вокруг него, ни на секунду не лишая ни огонь, ни танец возможности полностью выйти из-под контроля.
Они приходили.

Услышав разнесшийся по Архивам сигнал тревоги, Так выхватил из висевшего на стене футляра Пресветлое Копье. В течение суток сигнализация оповещала разных стражей. Предчувствуя истинную причину тревоги, Так возблагодарил судьбу, что не была она поднята в другой час. Поднявшись в лифте на уровень Града, он помчался к высившемуся на холме Музею.
Но было уже поздно.
Открытая витрина, смотритель без сознания и ни души в Музее — по причине, вероятно, царившего в Граде праздника.
Музейный комплекс располагался столь близко от Архивов, что Так успел заметить двоих, спускавшихся по противоположному склону холма.
Он взмахнул Пресветлым Копьем, но побоялся пустить его в ход.
— Стой! — закричал он. Они обернулись.
— Тебе-таки не удалось перехитрить сигнализацию! — воскликнул в сердцах один из них.
Он поспешно застегивал на талии свой широкий пояс.
— Уходи, уходи отсюда! — сказал он. — Я беру его на себя!
— Этого не может быть! Сигнализация отключена! — закричал его спутник. — Я…
— Прочь отсюда!
И он обернулся, поджидая Така. Спутник его бросился дальше вниз с холма, и Так заметил, что это была женщина.
— Положи на место, — выдавил из себя запыхавшийся Так. — Что бы ты там ни взял, положи это на место — и я, может быть, смогу скрыть…
— Нет, — сказал Сэм. — Слишком поздно. Теперь я равен здесь любому, и это мой единственный шанс ускользнуть. Я знаю тебя, Так от Архивов, и не хочу причинять тебе вред. Уходи — и побыстрее!
— Вот-вот здесь будет Яма! И…
— Я не боюсь Яму. Нападай или оставь меня — ну же!
— Я не могу на тебя напасть.
— Тогда до свидания, — и с этими словами Сэм, как воздушный шарик, поднялся в воздух.
Но только оторвался он от поверхности земли, как на склоне холма появился Яма, и в руках у него было оружие: хлипкая поблескивающая трубка с крохотным прикладом, но весьма внушительным спусковым устройством.
Он поднял ее и прицелился.
— Последнее предупреждение! — закричал он, но Сэм продолжал свое вознесение.
Тогда Яма выстрелил, и в ответ ему где-то в вышине над головой оглушительно треснул купол свода.
— Он принял свой Облик и обрел Атрибут, — объяснил Так. — Он обуздал энергию твоего оружия.
— Почему ты не остановил его? — спросил Яма.
— Не мог, Господин. Я подпал под его Атрибут.
— Не имеет значения, — сказал Яма. — Третий страж его осилит.
Обуздав гравитацию по своей воле, он возносился.
И в полете ощутил, что его преследует какая-то тень.
Она пряталась в засаде где-то на самой периферии зрения. Как он ни крутил головой, она все время ускользала от его взгляда. Но она все время была там — и она росла.
А впереди, прямо у него над головой возвышались врата, ведущие наружу. Талисман мог бы отомкнуть их запор, мог согреть Сэма среди наружного хлада, мог унести его, куда ему заблагорассудится…
И тут пришел звук бьющих по воздуху крыльев.
— Беги! — загрохотал у него в мозгу голос. — Поднажми, Бич! Быстрее! Еще быстрее!
Это было одно из самых странных ощущений, какие он только когда-либо испытывал.
Он чувствовал, как движется вперед, мчится к цели.
Но ничего не менялось. Врата не приближались. Несмотря на ощущение чудовищной скорости, он не двигался.
— Быстрее, Бич! Пошевеливайся! — кричал дикий, ревущий голос. — Постарайся обставить и ветер, и молнию!
Он попытался превозмочь ощущение движения.
И сразу же на него обрушились ветры, могучие ветры, бесконечно кружащие по Небесам.
Он справился с ними, но теперь голос звучал совсем рядом, хотя ничего, кроме тени, разглядеть ему так и не удавалось.
— «Чувства — это кони, а предметы — дороги их, — промолвил голос. — Если разум твой не сосредоточен, то теряет он свою проницательность».
И Сэм узнал в этих ревущих у него за спиною словах могущественные строки Катха Упанишады. — «И тогда, — продолжал голос, — не знают чувства узды, словно дикие, дурные кони у слабого колесничего».
И молнии раскололи над ним небо, и объяла его мгла.
Он попытался обуздать обрушившуюся на него энергию, но не нашел ничего.
— Все это не реально! — крикнул он.
— Что реально, а что нет? — вопросом ответил голос. — Ну а теперь кони сбежали от тебя.
И последовал миг жутчайшей черноты, словно двигался он в вакууме чувств. Потом — боль. Потом ничего.

Трудно быть старейшим действующим богом юности.
Он пришел в Палату Кармы, потребовал свидания с каким-нибудь наместником Колеса, предстал перед Владыкой, которому двумя днями ранее скрепя сердце пришлось отказаться от его зондирования.
— Ну? — поинтересовался он.
— Прошу прощения за отсрочку, Господин Муруган. Наш персонал задействован в приготовлениях к брачной церемонии.
— Они бражничают на стороне вместо того, чтобы готовить мое новое тело?
— Тебе не следует говорить, Владыка, так, будто это тело и в самом деле твое. Это тело, ссуженное тебе Великим Колесом в ответ на твои нынешние кармические нужды…
— И оно не готово, потому что твоя команда пирует где-то?
— Оно не готово, потому что Великое Колесо вращается так…
— Я хочу его не позднее завтрашнего вечера. Если оно не готово, смотри, как бы Великое Колесо не раздавило своих прислужников. Ты меня понял, Владыка Кармы?
— Я услышал неподобающие в подобном святилище речи и…
— Брахма посоветовал мне воплотиться в новое тело, чтобы иметь удовольствие видеть меня в нем во время свадебных церемоний в Шпиле Высотою в Милю. Мне что, сообщить ему, что Великое Колесо не может удовлетворить его желание из-за медлительности своего вращения?
— Нет, Господин. Тело будет готово в срок.
— Отлично.
Он повернулся и ушел.
У него за спиной Владыка Кармы сделал согнутой в локте рукой старинный мистический жест.

— Брахма.
— Да, богиня?
— О моем предложении…
— Будет сделано по вашему требованию, мадам.
— Я бы хотела иначе.
— Иначе?
— Да, Господин. Мне бы хотелось человеческого жертвоприношения.
— Нет…
— Да.
— Ты и в самом деле сентиментальнее, чем я полагал.
— Будет это сделано или нет?
— Честно говоря — в свете последних событий, я бы предпочел именно такой выход.
— Тогда решено?
— Будет, как ты хочешь. В нем больше силы, чем я думал. Если бы стражем не был Владыка Иллюзий… Да, я и не догадывался, что тот, кто так долго сидел тихо, может быть столь талантлив, если использовать твое выражение.
— Передаешь ли ты мне все полномочия в этом вопросе, Создатель?
— Охотно.
— Ну и подкинем на закуску Царя Воров?
— Да будет так.
— Благодарю тебя, Великий.
— Не за что.
— Будет за что. Доброго тебе вечера.
— И тебе.

Поведано, что в этот день, в этот великий день, Бог Вайю остановил поднебесные ветры, и неподвижность опустилась на улицы Небесного Града, на леса Канибуррхи. Читрагупта, слуга Господина Ямы, возвел у Миросхода величественный погребальный костер, сложив пирамидой поленья сандала и другой ароматической древесины, добавив разнообразных смол, благовоний, масел, набросав сверху роскошных одежд; а на самую верхушку костра водрузил он Талисман Бича и огромный синеперый плащ, принадлежавший некогда Шриту, вожаку демонов Катапутны; положил он туда и изменяющий форму самоцвет Матерей из Купола Невыносимого Зноя и шафрановую рясу из пурпурной рощи в окрестностях Алундила, которая, как говорили, принадлежала раньше Татхагате, Будде. Мертвая тишина разлилась повсюду после ночного празднества Первых. Ничто не шелохнулось на Небесах. Говорят, что невидимыми порхали демоны в верхних слоях атмосферы, боясь приблизиться к месту средоточения огромной силы. Говорят, что имели место многочисленные знаки и знамения, предвещавшие падение одного из великих. А теологи и святые историки поведали, что отрекся прозванный Сэмом от своей ереси и положился на милосердие Тримурти. Говорят еще, что богиня Парвати, которая была когда-то ему то ли женой, то ли матерью, сестрой или дочерью, а может — всеми ими сразу, покинула Небеса и в трауре удалилась на восточный континент, к тамошним колдуньям, которых она считала своей родней. На рассвете великая птица по имени Гаруда, вахана Вишну, чей клюв сминает колесницы, заволновался, вдруг проснувшись, и испустил единственный хриплый вопль, разнесшийся из его клетки по всем Небесам, — вдребезги разбивая стекла, эхом отдаваясь по поднебесным странам, заставляя в испуге вскочить даже спавших мертвецким сном. Среди неподвижного небесного лета начинался день любви и смерти.
Пустынны были улицы Небес. На время скрылись боги в ожидании внутри своих жилищ. Заперты были все двери на Небесах.
На волю были выпущены вор и тот, кого приспешники называли Махасаматманом, думая, что он бог. В соответствии с предзнаменованием странно стылым казался воздух.
Высоко-высоко над Небесным Градом, на небольшой площадке, венчающей собою верхушку Шпиля Высотою в Милю, стоял Владыка Иллюзий, Мара-Сновидец. Одет он был в плащ всех цветов — и не только радуги. Воздел он над головой руки, и, сливаясь воедино с собственной силой, хлынула через его тело мощь всех остальных богов.
В уме его обретала форму греза. И излил он ее наружу, как разливается по пляжу накатившаяся на берег высокая волна.
Век за веком, с тех пор как спланировал их Великий Вишну, сосуществовали бок о бок Град и глушь, примыкая друг к другу и, однако, не соприкасаясь, доступные, но разделенные огромным расстоянием — не в пространстве, а внутри разума. С умыслом устроил все так Вишну-Хранитель. И теперь не очень-то одобрял он снятие барьера между ними — даже частичное и временное. Не хотелось ему видеть, как проникает что-то дикое в Град, выпестованный его умом как чистый триумф формы над хаосом.
И однако, даровано было силой сновидца призрачным кошкам узреть разок все Небеса целиком.
Без устали бродили они по темным извечным тропинкам в джунглях, были которые отчасти иллюзией. И вот в месте том, существовавшем лишь наполовину, обрели глаза их новое зрение, а вместе с ним обуяла кошек неукротимость и жажда немедленной добычи.
Среди мореходов, этих всемирных сплетников и переносчиков россказней, которым, кажется, ведомо все на свете, прошел слух, что не кошками были на самом деле некоторые из охотившихся в тот день призрачных кошек. По их словам, болтали потом не раз боги, когда случалось им бывать в мире, что кое-кто с Небес переселился на этот день в тела белых тигров Канибуррхи, дабы пройтись по аллеям Града и принять участие в охоте на вора-неудачника и того, кого называли когда-то Буддой.
Говорят, что когда брел он по улицам Града, древний ворон прокружил трижды над ним и уселся Сэму на плечо.
— Разве ты не Майтрея, Князь Света, — заговорил ворон, — которого заждался мир, увы, уже столько лет, — тот, приход кого я предсказал в стихотворении много лет назад?
— Нет, мое имя Сэм, — отвечал тот, — и я вот-вот покину этот мир, а не приду в него. А кто ты?
— Я — птица, бывшая однажды поэтом. Все утро летал я, стоило провозгласить новый день воплю Гаруды. Я облетел все небесные пути в поисках Рудры, надеясь замарать его своим пометом, и тут почувствовал, как легло на землю бремя заклятия. Далеко летал я и многое видел, Князь Света.
— И что же видел ты, ворон, бывший поэтом?
— Видел я незажженный погребальный костер, возведенный на краю мира, туман клубился вокруг него. Я видел богов, что пришли слишком поздно, они мчались сквозь снега, они пикировали из-под облаков, они кружили вокруг купола. Я видел актеров, репетирующих в масках представление театра жестокости для брачной церемонии Смерти и Разрушения. Я видел, как поднял руку Владыка Вайю и остановил ветры, безостановочно кружащие в Небесах. Я видел переливающегося всеми цветами Мару на верхушке самой башни, и я почувствовал, как ложится бремя его заклинания на призрачных кошек, и видел я, как не могли они найти в лесу места и устремились сюда. Я видел слезы мужчины и женщины. Я слышал смех богини. Я видел поднятое в лучах рассвета светлое копье и слышал клятву. И наконец, увидел я Князя Света, о котором давным-давно напророчил:

Умирает всегда, никогда не умрет,
На исходе всегда, никогда не в конце.
Ненавидит он тьму,
Облаченный во свет;
Он придет в эту югу,
Словно ночью рассвет.
Я черкнул эти строки
Своим вольным пером;
В самый день своей смерти
Я увижу его.

И птица взъерошила свои перья и замерла у него на плече.
— Я рад, птица, что тебе удалось многое повидать, — сказал Сэм, — и что в рамках вымысла своей метафоры удалось тебе достичь некоторого удовлетворения. К сожалению, поэтические истины разительно отличаются от истин повседневных.
— Привет тебе, Князь Света! — провозгласил ворон и поднялся в воздух.
И тут же его насквозь пронзила стрела, выпущенная из близлежащего окна одним ворононенавистником.
Сэм поспешил прочь.
Говорят, что настигшая его — а позже и Хельбу — призрачная кошка была на самом деле богом или богиней; ну что ж, это вполне вероятно.
А еще говорят, что кошка эта была не первой и не второй из тех, кто выследил искомую жертву. Много тигров погибло под Пресветлым Копьем, которое, проткнув их насквозь, само собой выдергивалось из тела, очищалось вибрацией от крови и возвращалось затем в руку, его метнувшую. Но и сам Пресветлый Копейщик Так пал, сраженный запущенным ему в голову стулом; это Ганеша бесшумно вошел у него за спиной в комнату. Кое-кто говорит, что Пресветлое Копье уничтожил потом Великий Агни, другие же утверждают, что сбросила его с Миросхода Леди Майя.
Не по душе было все это Вишну-Хранителю, и часто повторялись потом на разные лады его слова, что нельзя было осквернять Град кровью и что если однажды получил туда доступ хаос, то непременно найдет он себе дорогу и вновь. Но младшие боги подняли его на смех, ведь он считался последним в Тримурти, а идеи его, как все доподлинно знали, весьма устарели, поскольку был он одним из Первых. По причине этой отрекся он от всякого участия в происходящем и удалился на время в свою башню. И Владыка Варуна Справедливый отвернул лицо свое от небесных дел и посетил Павильон Молчания у Миросхода, где просидел некоторое время в комнате, называемой Страх.
Удачным оказалось представление Театра Масок, текст для которого написал велеречивый поэт, прославившийся элегантностью стиля и принадлежностью к антиморгановской школе. Сопровождалось представление и убедительными иллюзиями, навеянными по этому случаю Сновидцем. Говорят, что и Сэм провел тот самый день погруженным в иллюзии; что легло на него заклятие и бродил он по Граду во тьме, среди жутких запахов, встречаемый стенаниями и воплями; что предстали перед ним заново все ужасы, которые познал он в своей жизни, — сверкающие и темные, безмолвные и ревущие, — извлечены они были из его памяти и пропитаны сопровождавшими их в свое время эмоциями. А потом все это оборвалось.
Останки его были доставлены процессией к Миросходу, водружены поверх погребального костра и сожжены под песнопения. Владыка Агни поднял свои темные очки, уставился на несколько секунд в костер, и охватили поленья языки пламени. Владыка Вайю поднял руку, и взъярились ветры, раздувая огонь. Когда костер догорел, Великий Шива взмахом своего трезубца исторг пепел за пределы этого мира.
По большому счету, основательными и впечатляющими получились эти похороны.
Давно невиданное на Небесах бракосочетание прошло в полном соответствии с традицией. Шпиль Высотою В Милю ослепительно сверкал, словно гигантский ледяной сталагмит. Снято было заклятие, и бродили призрачные кошки по улицам Града, опять ослепнув к его красотам, и словно бы поглаживал их шерсть ветерок; поднимались они по ступеням широких лестниц — нет, взбирались по каменистому склону; дома были для них отвесными скалами, статуи — деревьями. Кружащие без устали под сводом Небес ветры подхватили пение и разносили по земле его обрывки. Священное пламя загорелось в Квадрате, вписанном в центральный Круг Града. Специально завезенные по такому случаю в Град девственницы поддерживали огонь, подкладывая чистые, сухие поленья ароматической древесины, которые потрескивали и сгорали почти без дыма, лишь изредка вырывалось вдруг наружу его белоснежное облачко. Сурья, солнце, светил с таким блеском, что, казалось, дневной свет вибрировал в прозрачном воздухе. Жениха в сопровождении многочисленной свиты друзей и слуг в красном облачении препроводили через весь Град к Павильону Кали, где их встретили слуги богини и провели в огромную пиршественную залу. В качестве хозяина гостей там встречал Владыка Богатств Кубера; он рассадил алую свиту — числом в триста человек — по чередующимся черным и красным стульям, расставленным вокруг длинных столов черного дерева, инкрустированных костью. И там, в этой зале, всем им дали испить мадхупарки, смеси меда с творогом и наркотическим порошком; а пили они ее в компании облаченной в синее свиты невесты, вступившей в залу, неся по две чаши. Три сотни человек было и в этой свите, и когда все расселись и выпили мадхупарки, произнес Кубера небольшую речь, перемежая ее непристойными шутками и вставляя различные практические советы и цитаты из древних писаний. После чего отбыли свиты жениха и невесты в павильон, воздвигнутый в Квадрате, но шли они разными путями и подошли к нему с противоположных сторон. Яма и Кали вошли внутрь порознь и сели по разные стороны от небольшого занавеса. Кругом раздавались старинные песнопения, и вот развернул наконец Кубера занавес, и молодожены впервые за этот день увидели друг друга. Заговорил тогда Кубера и передал Кали на попечение Ямы в обмен на обещание, что обеспечит тот невесте добро, богатство и удовольствие. Пожал тогда Господин Яма ей руку, а Кали бросила в огонь, к которому подвел ее жених, приношение — горсть зерна; в это время один из ее слуг связал воедино их одежды. После этого наступила Кали на жернов и прошли они вдвоем семь шагов, причем Кали каждым шагом давила маленькую кучку риса. Потом на несколько мгновений окропил их слегка дождик, чтобы освятить происходящее водой. Объединившись в единую процессию, потянулись гости и слуги через весь город к темному павильону Ямы, где накрыты были столы для веселого пиршества и где давал свое представление Театр Кровавых Масок.

Когда повстречал Сэм последнего своего тигра, медленно кивнул тот головой, признавая свою добычу. Некуда было бежать Сэму, и он просто стоял и ждал. Не спешила и кошка. В этот миг попыталась спуститься на Град орда демонов, но отбросила их назад сила заговора. Не прошло незамеченным, что всхлипнула богиня Ратри, и имя ее было внесено в список. Так от Архивов заточен был до поры до времени в каземат глубоко под Небесами. Многие слышали, как промолвил Владыка Яма: «Жизнь не восстала», словно он почти ожидал от нее такого поступка.
С учетом всего, основательной и впечатляющей получилась эта смерть.
Семь дней длились свадебные гуляния, и все эти дни грезу за грезой насылал на пирующих Владыка Мара. Словно на волшебном ковре-самолете переносил он их из одной страны-иллюзии в другую, на фундаменте из воды и огня возводил дворцы из многоцветного дыма, уводил скамьи, на которых сидели они, в бездонные ущелья звездной пыли, кораллом и миррой увлекал их чувства за пределы самих себя, навлекал на них на всех их Облики, заставляя беспрестанно кружить вокруг архетипов, на которых утвердили некогда боги свою мощь, — и танцевал Шива на кладбище Танец Разрушения и Танец Времени, празднуя легендарный свой подвиг, разрушение трех летающих городов асуров, знаменитой Трипуры; Кришна Темный одно за другим выделывал все коленца Танца Борца в память победы своей над черным демоном Баной, пока Лакшми исполняла Танец Изваяния; и даже Великий Вишну подвигся вновь прославить свои шаги Танцем Амфоры, а Муруган во вновь обретенном теле смеялся над облаченным в океаны миром, танцуя по водам их словно по священной поляне свой безумный танец, который отплясывал он когда-то после убийства Шуры, пытавшегося скрыться в пучине моря. И по мановению руки Мары возникали магия и цвет, музыка и вино. И приходил черед поэзии и игр, песен и смеха. Не раз вспыхивали и соревнования, состязания в силе и искусности. Короче, поистине божественной выносливостью нужно обладать, чтобы выдержать целых семь дней удовольствий.
Учитывая это, основательной и впечатляющей получилась эта свадьба.
По ее окончании жених и невеста покинули Небеса постранствовать немного по свету, насладиться его разнообразием. Без слуг и свиты отправились они, чтобы попутешествовать на свободе. Не сочли нужным они оповестить и о своем маршруте, и о длительности своего медового месяца — чего вполне можно было ожидать, учитывая склонность их небесных приятелей к шуточкам и розыгрышам.
Веселье по их отбытии улеглось не сразу. Господин Рудра, поглотив неимоверное количество сомы, вскочил вдруг на стол и разразился речью касательно невесты — речью, по поводу которой возникли бы у него большие разногласия с Ямой, присутствуй последний при ней. Ну а в его отсутствие ударил Владыка Агни Рудру по лицу и немедленно был вызван на дуэль — в Обликах, во всем Небесном просторе.
Агни взлетел на вершину горы, возвышавшейся позади Канибуррхи, а Рудра занял позицию поблизости от Миросхода. По данному сигналу выпустил Рудра в соперника свою наводящуюся по теплу стрелу, и со свистом покрывала она милю за милей, пока не засек ее в пятнадцати милях от себя Владыка Агни и не сжег в полете вспышкой Всеприсущего Пламени. И, словно игла света, пронзил тот заряд все пространство между ними и дотронулся до Господина Рудры, обратив его в пригоршню праха, а затем пролетел дальше, пробив дыру в Небесном своде у него за спиной. Так не посрамил Агни честь локапал; ну а из среды полубогов выдвинут был новый Рудра — занять место павшего старого.
Новые погребальные костры были возведены, чтобы упокоить посиневшие останки весьма живописно отравленных двух верховных жрецов и одного раджи. Владыка Кришна, приняв свой Облик, сыграл такую музыку, после которой другой быть уже не может, и Гаури Белая смягчилась, потеплело ее сердце, и еще раз пришла она к нему, когда кончил он играть. Сарасвати с блеском исполнила Танец Наслаждения, после чего воссоздал Мара бегство Хельбы и Будды через Град. Многих, правда, взволновала последняя эта греза, и новые имена внесены были в список. А затем демон с телом юноши и головой тигра осмелился появиться среди них и с дикой яростью напал на Господина Агни. Отогнали его, объединив свои силы, Ратри и Вишну, но удалось ему ускользнуть в бестелесность прежде, чем смог Агни поднять на него свой жезл.
Многое изменилось на Небесах в последующие дни.
Пресветлый Копейщик Так от Архивов осужден был Властителями Кармы возродиться в теле обезьяны; и заложено было в мозг его предупреждение, дабы всякий раз, когда захочет он сменить тело, опять рождался он обезьяной, чтобы в этой форме и странствовал он по свету, пока, наконец, не соблаговолят Небеса проявить свое милосердие и снять с него проклятие. После чего отправили его избывать бремя своей кармы в южные джунгли.
Варуна Справедливый покинул, собрав своих слуг, Небесный Град и обосновался где-то в пределах мира. Связали некоторые клеветники исход его с бегством Ниррити Черного, бога темноты и порчи, который покинул в свое время Небеса, напитав их своей злой волей и миазмами чернейших проклятий. Немногочисленными, правда, были хулители эти, ибо знали все, что заслужил Варуна титул Справедливого, и, осуждая его, легко было бросить тень на свою собственную репутацию; посему уже через несколько дней стихли все пересуды о нем.
Много позже изгнаны были в мир и другие боги, случилось это уже во времена Небесных Чисток. Началось все это, однако, как раз в те дни, когда вновь проник на Небеса акселеризм.
Брахма, могущественнейший среди четырех чинов божественных, среди восемнадцати воинств Рая, Всесоздатель, Владыка Небес высоких и всего, что под ними, из чьего пупа произрастает лотос, руки чьи пахтают океаны, а ноги тремя шагами покрывают все миры, барабан славы которого ужасом наполняет сердца врагов, сжимающий в деснице колесо закона, вяжущий, как путами, змеёю катастрофы, — в результате поспешно данного Хозяйке Смерти обещания чувствовал себя Брахма впоследствии все более и более неуютно. Хотя с другой стороны, очень даже вероятно, что поступил бы он точно так же и без представленных ею доводов. И главным результатом ее действий стало, вероятно, то, что появился на некоторое время у него — известного как Брахма Непогрешимый — козел отпущения, на которого мог он с чистой совестью свалить все свои проблемы.
По окончании празднования в нескольких местах пришлось чинить купол небосвода.
В помещении Небесного музея нес отныне круглосуточное дежурство вооруженный охранник.
Запланировали несколько охотничьих экспедиций на демонов, но ни одна из них не продвинулась дальше стадии разработки.
Назначили нового архивариуса, который ничего не знал о своих предках.
По всей земле даровано было призрачным кошкам Канибуррхи символически присутствовать в Храмах.
В последнюю ночь празднеств вступил в Павильон Молчания у Миросхода одинокий бог, и долго оставался он в комнате, называемой Память. Потом засмеялся он, и долго смеялся, прежде чем вернуться в Небесный Град; и был смех его полон юности, красоты, силы и чистоты; и ветры, что кружили без устали по Небесам, подхватили смех этот и разнесли его по земле, где подивились слышавшие его странной, вибрирующей нотке торжества, в нем звучавшей.
Учитывая все это, весьма впечатляющим выдалось это время — время Любви и Смерти, Ненависти и Жизни, — и Безумия.

VI 

После смерти Брахмы вступили Небеса в период смуты. Некоторых богов пришлось даже оттуда выслать. В то время почти каждый боялся, что его сочтут акселеристом, и так уж случилось, что в тот или иной момент почти каждый таковым и считался. Хотя мертв был Махатма Сэм, но говаривали, что дух его продолжает, посмеиваясь, жить. И вот в дни волнений и интриг, приведших к Великой Битве, прошел слух, что жив, может, не только его дух…

Когда солнце страданья заходит,
нисходит покой,
Владыка спокойных звезд,
покой созиданья,
где кружась сереет мандала.
Молвит глупец про себя,
Что мысли его — только мысли…
Сараха (98–99)

Стояло раннее утро. Около пруда с пурпурными лотосами, в Саду Наслаждений, у подножия статуи играющей на вине синей богини обнаружили Брахму.
Девушка, которая на него наткнулась, поначалу решила, что он отдыхает, ибо глаза его были открыты. Но почти сразу заметила она, что он не дышит, а лицо его искажено, но не меняет выражения.
Задрожав, стала ждать она конца света. Ну, естественно, ведь бог же умер. Чуть попозже решила она, однако, что внутренняя сцепленность событий и предметов может поддержать мир еще часок-другой, а в таком случае, подумалось ей, целесообразно привлечь к делам завершающейся юги внимание кого-либо способного с ними совладать.
И она рассказала об этом Первой Наложнице Великого Брахмы; та убедилась во всем воочию и, согласившись, что ее Господин и в самом деле мертв, первым делом обратилась к статуе синей богини, которая немедля заиграла на вине, а потом послала за Вишну и Шивой.
И те тут же явились, захватив с собой Ганешу.
Осмотрев останки, они сошлись во взглядах на них и заперли обеих женщин до вынесения вердикта в их комнатах.
Потом они стали держать совет.
— Нам спешно нужен новый создатель, — сказал Вишну. — Слово предоставляется для выдвижения кандидатур.
— Я предлагаю Ганешу, — сказал Шива.
— Беру самоотвод, — сказал Ганеша.
— Почему?
— Я не люблю быть на авансцене. Предпочитаю оставаться за кулисами.
— Ну а какие у нас еще альтернативы? И поживее…
— Быть может, — спросил Вишну, — разумнее сначала выяснить причины случившегося?
— Нет, — отрезал Ганеша. — Первым делом — выбор преемника. Даже вскрытие подождет. Небеса никогда не должны оставаться без Брахмы.
— Может быть, кто-нибудь из локапал?
— Возможно.
— Яма?
— Нет. Он слишком серьезен, слишком добросовестен. Специалист, а не администратор. К тому же сдается мне, что он эмоционально неустойчив.
— Кубера?
— Слишком ушл. Куберы я опасаюсь.
— Индра?
— Слишком своеволен и упрям.
— Тогда Агни?
— Может быть. А может и нет.
— Ну а Кришна?
— Слишком легкомысленен, ему не хватает рассудительности.
— Кого же предлагаешь ты?
— Какова важнейшая из стоящих сейчас перед нами проблем?
— На мой взгляд, никаких важных проблем перед нами сейчас не стоит, — заметил Вишну.
— Коли нет важных, самое разумное — заняться важнейшей, — изрек Ганеша. — Ну а важнейшая из наших проблем — это, как мне кажется, акселеризм. Сэм, появившись вновь, сильно замутил воду.
— Да, — поддержал Шива.
— Акселеризм? Зачем пинать дохлого пса?
— Э, он отнюдь не такой дохлый, как тебе кажется, и вполне способен кусаться. По крайней мере, среди людей. К тому же борьба с ним поможет отвлечь внимание от проблем преемственности внутри Тримурти и восстановит хотя бы поверхностную сплоченность здесь, в Граде. Если, конечно, вы не намерены развернуть кампанию против Ниррити и его зомби.
— Только не это…
— Не сейчас.
— Мм… да, тогда акселеризм на настоящий момент — важнейшая наша проблема.
— Ну хорошо. Акселеризм — наша важнейшая проблема.
— И кто ненавидит его больше всех?
— Ты сам?
— Абсурд. Кроме меня.
— Скажи же, Ганеша.
— Кали.
— А как же Яма?
— А что Яма? Оставьте Яму на меня.
— С удовольствием.
— Я тоже.
— Очень хорошо. Прочешите тогда весь мир — в громовой колеснице и на спине Гаруды. Отыщите Яму и Кали. Верните их на Небеса. Я подожду вашего возвращения и обдумаю последствия смерти Брахмы.
— Быть посему.
— Идет.

— Доброго вам утра.
— Погоди, достопочтенный Вама, я хотел бы поговорить с тобой!
— Да, Кабада. Что тебе угодно?
— Мне трудно подобрать подобающие слова… Это касается некого дельца, досточтимый купец, которое породило заметные, гм, чувства со стороны многих твоих ближайших соседей.
— Да? Так говори же.
— Касательно атмосферы…
— Атмосферы?
— Ветров и, гм, дуновений, что ли…
— Ветров? Дуновений?
— И того, что они разносят.
— Разносят? Что же они разносят?
— Запахи, добрый Вама.
— Запахи? Какие запахи?
— Запахи… гм… гм… запахи, в общем, фекальных масс.
— Чего?.. А! Да. Ну да. Ну конечно. Вполне может статься. Я об этом позабыл, к ним попривыкнув.
— Могу ли я спросить об их источнике?
— Они вызваны продуктами дефекации, Кабада.
— Это я понимаю. Меня, скорее, интересует, почему они тут, эти запахи, а не как и откуда взялись.
— Потому, что в задней комнате у меня стоят ведра, наполненные вышеозначенным веществом.
— Да?
— Да. Я сохраняю там все, что производит моя семья, — вот уже восемь дней.
— Для чего, достойнейший Вама?
— Не слышал ли ты о такой штуковине — поистине чудесной штуковине, в которую оные массы испускаются — в воду, — а затем дергаешь за рычаг, и с громким ревом все это уносится под землей далеко прочь?
— Я слыхал какие-то россказни…
— Это все правда, чистая правда. Такая штуковина и в самом деле существует. Изобрел ее совсем недавно один человек, имени которого упоминать я не стану; состоит она из большущих труб и сиденья без дна — или, скажем, без крышки. Это самое удивительное открытие нашей эпохи — и через пару-другую месяцев оно будет у меня!
— У тебя? Подобная вещь?
— Да. Она будет установлена в крохотной комнатенке, которую я пристроил сзади к своему дому. Я, пожалуй, устрою в ее честь обед и приглашу в этот день всех соседей ею воспользоваться.
— Воистину удивительно все это — ты так любезен…
— Таков уж я…
— Ну а… запахи?..
— Исходят от ведер, в которых я держу эти массы до установки новшества.
— Но почему?
— Я бы предпочел, чтобы мои кармические записи гласили, что я начал пользоваться ею восемь дней тому назад, а не через несколько месяцев. Это будет свидетельствовать о стремительности моего прогресса в жизни.
— А! Теперь я вижу всю мудрость твоих поступков, Вама. Я бы не хотел, чтобы сложилось впечатление, будто мы стоим на дороге у человека, стремящегося продвинуться вперед. Прости, если так показалось.
— Прощаю.
— Твои соседи по-настоящему любят тебя — с запахами и всем прочим. Когда достигнешь более высокого положения, вспомни о нас.
— Естественно.
— Такой прогресс, должно быть, дорого стоит.
— Весьма.
— Достопочтенный Вама, мы станем находить в атмосфере этой удовольствие — со всеми ее пикантными предзнаменованиями.
— Я живу лишь вторично, добрый Кабада, но уже чувствую на себе перст судьбы.
— Да, я тоже его чувствую. Поистине, меняются ветры времени, и несут они человечеству много чудесного. Да хранят тебя боги.
— Тебя тоже. Но не забудь и благословения Просветленного, которого приютил мой троюродный брат Васу в своей пурпурной роще.
— Как могу я? Махасаматман тоже был богом. Как говорят, Вишну.
— Лгут. Он был Буддой.
— Добавь тогда и его благословение.
— Хорошо. Всего тебе доброго, Кабада.
— И тебе, достойнейший.

Яма и Кали вернулись из свадебного путешествия на Небеса. Прибыв вместе с Вишну на спине птицы по имени Гаруда, не теряя ни минуты, все втроем проследовали они сразу же в Павильон Брахмы. В Саду Наслаждений встречали их Шива и Ганеша.
— Послушайте, Смерть и Разрушение, — обратился к ним Ганеша, — Брахма мертв, и никто, кроме нас пятерых, об этом не знает.
— Как это произошло? — спросил Яма.
— Вроде бы его отравили.
— А что, вскрытия не было?
— Нет.
— Тогда я займусь этим.
— Хорошо. Но сейчас намного важнее другое.
— Что же?
— Имя его преемника.
— Да. Небеса не могут оставаться без Брахмы.
— Вот-вот… Кали, скажи мне, как ты относишься к тому, чтобы стать Брахмой — златоседлым и среброшпорым?
— Я не готова…
— Тогда начинай об этом думать, да поживее. Ты кажешься самым подходящим кандидатом.
— А владыка Агни?
— Его рейтинг заметно ниже. Он, похоже, не такой ярый антиакселерист, как мадам Кали.
— Я понимаю.
— И я…
— Ну, в общем, он замечательный бог, но не из великих.
— Да. А кто мог убить Брахму?
— У меня нет ни малейшей идеи. А у тебя?
— Пока нет.
— Но ты же отыщешь его, Владыка Яма?
— Ну да, приняв свой Облик.
— Вы, наверное, хотите посовещаться.
— Хотим.
— Тогда мы сейчас оставим вас наедине. А через час мы все вместе обедаем в этом самом Павильоне.
— Хорошо.
— Хорошо.
— Пока.
— Пока.
— Пока.

— Леди?
— Да?
— Со сменой тела автоматически свершается и развод, если только не было подписано продление брачного контракта на новый срок.
— Да.
— Брахма должен быть мужчиной.
— Да.
— Откажись от этого.
— Мой Господин…
— Ты колеблешься?
— Все это так неожиданно, Яма…
— И ты хоть на секунду задумываешься, не принять ли это предложение?
— Я должна.
— Кали, ты мучишь меня.
— Я не хотела.
— Я требую, чтобы ты отказалась от этого предложения.
— Я полноправная богиня, а не только твоя жена, Господин Яма.
— Что это значит?
— Я сама решаю, что мне делать.
— Если ты согласишься, Кали, то между нами все кончится.
— По всей видимости…
— Почему, во имя риши, они так ополчились на акселеризм? Он же не более чем буря в стакане воды.
— Должно быть, они ощущают потребность быть против чего-либо.
— А почему ты собираешься встать во главе этого?
— Не знаю.
— Может быть, моя дорогая, у тебя есть особые причины быть антиакселеристкой?
— Я не знаю.
— По божественным меркам я молод, но много раз слышал о том, что герой, с которым прошла ты по этому миру в его ранние дни, — Калкин — был не кто иной, как все тот же Сэм. Если у тебя были причины ненавидеть своего давнишнего Господина, а им взаправду был Сэм, тогда я понимаю, почему они вербуют тебя против движения, им начатого. Правда ли это?
— Может статься.
— Тогда, если ты любишь меня, — а ты мне и жена, и возлюбленная, — пусть другой будет Брахмой.
— Яма…
— Они дали на решение час.
— Я успею принять его.
— Какое же?
— Мне очень жаль, Яма…

Не дожидаясь обеда, покинул Яма Сад Наслаждений. Хотя подобное поведение и казалось злостным нарушением этикета, Яма считался среди всех богов самым недисциплинированным и прекрасно об этом знал, как и о причинах терпимости всех остальных в этом вопросе. Так что ушел он из Сада и отправился туда, где кончаются Небеса.
Весь этот день и следующую ночь провел он у Миросхода, и никто не докучал ему там. Он побывал во всех пяти комнатах Павильона Молчания. Ни с кем не делился он своими мыслями, не будем гадать о них и мы. Утром он вернулся в Небесный Град.
И узнал о смерти Шивы.
Трезубец оного прожег очередную дыру в небосводе, но голова его хозяина была проломлена каким-то тупым предметом, обнаружить который пока не удалось.
Яма отправился к своему другу Кубере.
— Ганеша, Вишну и новый Брахма уже обратились к Агни с предложением занять место Разрушителя, — сказал ему Кубера. — Думаю, он согласится.
— Для Агни — превосходно, — сказал Яма. — А кто убил Бога?
— Я много думал об этом, — отвечал Кубера, — и пришел к выводу, что в случае с Брахмой это должен быть кто-то достаточно к нему близкий, ведь Брахма принял от него отравленное питье или закуску; ну а в случае с Шивой — кто-то достаточно знакомый, чтобы застать его врасплох. Дальше этого я в своих рассуждениях не продвинулся.
— Один и тот же?
— Готов побиться об заклад.
— Может ли это быть частью заговора акселеристов?
— В это трудно поверить. Симпатизирующие акселеризму не организованы. Ведь он совсем недавно вернулся на Небеса. Заговор? Может быть. Но более вероятно, что все это дело рук одиночки, действующего на свой страх и риск.
— А какие могут быть еще причины?
— Месть. Или одно из младших божеств ищет пути наверх. Почему вообще кто-то кого-то убивает?
— Ты не подозреваешь никого конкретно?
— Сложнее будет отбросить подозрения, чем их найти. А расследование передали в твои руки?
— Я в этом более не уверен. Думаю, что да. Но я найду, кто это сделал, кем бы он ни был, и убью его.
— Почему?
— Мне нужно что-нибудь сделать, кого-нибудь…
— Убить?
— Да.
— Жалко, мой друг.
— Мне тоже. Тем не менее, это моя привилегия — и мое намерение.
— Я бы хотел, чтобы ты со мной на эти темы не разговаривал. Все это совершенно конфиденциально.
— Я никому ничего не скажу, если ты тоже сохранишь молчание.
— Даю слово, что не скажу.
— И знаешь, я присмотрю за кармическим прослеживанием — против психозондирования.
— Из-за него я об этом и упомянул. Пусть так и будет.
— Всего хорошего, мой друг.
— Всего доброго, Яма.
Яма покинул Павильон локапал. Вскоре туда заглянула богиня Ратри.
— Здравствуй, Кубера.
— Здравствуй, Ратри.
— Почему ты здесь сидишь один-одинешенек?
— Потому что некому развеять мое одиночество. А зачем пришла сюда ты — в одиночку?
— Потому что мне сейчас не с кем поговорить.
— Ты ищешь совета или беседы?
— И того, и другого.
— Садись.
— Спасибо. Я боюсь.
— Может, ты голодна?
— Нет.
— Возьми тогда что-нибудь из фруктов и чашечку сомы.
— Хорошо.
— Чего же ты боишься, и как мне тебе помочь?
— Я видела, как отсюда уходил Владыка Яма…
— Да.
— И когда я посмотрела на его лицо, я вдруг осознала, что он и в самом деле бог Смерти и что есть на свете сила, которой могут бояться даже боги…
— Яма силен, и он мой друг. Могущественна Смерть, и никому она не друг. Однако они сосуществуют — и это странно. Агни тоже силен. И он — Огонь. И он мне друг. Кришна мог бы быть сильным, если бы пожелал. Но он этого никогда не хочет. Он изнашивает тела с неимоверной скоростью. Он пьет сому и занимается только музыкой и женщинами. Он ненавидит прошлое и будущее. Он тоже мой друг. Я — последний из локапал, и я не силен. Любое тело, в которое я вселяюсь, оплывает жирком. Троим моим друзьям я скорее отец, чем брат. Я могу оценить их пьянство, музыку, влюбчивость и огонь, ибо все это проявления жизни, и посему под силу мне любить своих друзей как людей или богов. Но третий, Яма, пугает меня не меньше, чем тебя, Ратри. Когда он принимает свой Облик, то становится вакуумом, заставляющим меня, ничтожного толстяка, содрогнуться. И тогда он никому не друг. Так что не смущайся, если боишься моего друга. Ты же знаешь — когда бог в затруднении, его Облик спешит ему на помощь, богиня Ночи, как, например, сейчас воцарились в этой беседке сумерки, хотя день далек еще от своего завершения. Знай же, что встретила ты встревоженного Яму.
— Он вернулся так неожиданно.
— Да.
— Можно узнать почему?
— Боюсь, что это достаточно конфиденциальная тема.
— Касается ли это Брахмы?
— Почему ты спрашиваешь?
— Я думаю, что Брахма мертв. Я боюсь, что Яме поручили найти убийцу. Я боюсь, что он отыщет меня, даже если я накличу на Небеса ночь длиною в век. Он разыщет меня, а я не могу взглянуть в лицо вакууму.
— А что ты знаешь о предполагаемом убийстве?
— Думаю, что я была последней, кто видел Брахму живым, или первой, увидевшей его мертвым, в зависимости от того, что означали его конвульсии.
— Как это случилось?
— Я пришла к нему в Павильон вчера ранним утром — замолвить перед ним слово за леди Парвати, убедить его сменить гнев на милость и разрешить ей вернуться. Мне посоветовали поискать его в Саду Наслаждений, и я пошла туда…
— Посоветовали? Кто?
— Одна из его женщин. Я не знаю ее имени.
— Продолжай. Что произошло потом?
— Я нашла его у подножия синей статуи, играющей на вине. Он бился в конвульсиях. Дыхание отсутствовало, потом стихли и судороги, он замер. Я не смогла нащупать его пульс, не услышала сердцебиений. Тогда я призвала к себе частичку тьмы и, завернувшись в ее тень, покинула Сад.
— Почему ты не позвала на помощь? Может быть, было еще не поздно…
— Потому, конечно, что я хотела его смерти. Я ненавидела его за то, что он сделал с Сэмом, за то, что он удалил Парвати и Варуну, за то, что он сделал с архивариусом, Таком, за то…
— Постой, так можно продолжать весь день. Ты сразу ушла из Сада или вернулась обратно в Павильон?
— Я прошла через Павильон и опять увидела ту же девушку. Я сделалась видимой для нее и сказала, что не смогла найти Брахму и вернусь попозже… Он ведь и в самом деле мертв, не так ли? Что мне теперь делать?
— Взять что-нибудь из фруктов и глотнуть еще сомы. Да, он мертв.
— Явится ли за мной Яма?
— Ну конечно. Он возьмется за каждого, кого видели неподалеку. Это был, без сомнения, весьма быстродействующий яд, а ты была там практически в самый момент смерти. Так что он, естественно, выйдет на тебя — и подвергнет тебя психозондированию, как и всех прочих. Откуда и выяснится, что ты этого не делала. Поэтому я просто предлагаю тебе ждать, покуда тебя не вызовут. И больше никому ничего не рассказывай.
— А это мне сказать Яме?
— Если он доберется до тебя раньше, чем я доберусь до него, скажи ему все, включая и тот факт, что ты мне все рассказала, — потому что предполагается, что я не знаю ничего о происшедшем. Смерть одного из Тримурти всегда сохраняется в тайне как можно дольше, даже ценой жизней.
— Но Владыки Кармы прочтут это у тебя в памяти, когда ты предстанешь перед их судом.
— Ну да они не прочтут этого сегодня в твоей памяти. Информация о смерти Брахмы станет достоянием как можно меньшей группы богов и людей. Поскольку Яме, должно быть, поручат или уже поручили вести официальное расследование, да к тому же он сам и спроектировал психозонд, я думаю, вряд ли кто-либо из людей желтого колеса получит доступ к работе машин. Тем не менее, я должен согласовать подобный подход с Ямой — или его ему предложить — немедленно.
— Прежде чем ты уйдешь…
— Да?
— Ты сказал, что лишь немногие могут об этом знать, даже если это зависит от чьей-то жизни. Не означает ли это, что я?..
— Нет. Ты будешь жить, поскольку я огражу тебя.
— Но почему?
— Потому что мы друзья.

Яма управлял зондирующей умы машиной. Он прозондировал уже тридцать семь душ; все они могли посетить Брахму в его Саду на протяжении предшествовавшего убийству дня. Одиннадцать из них были богами, и среди них — Ратри, Сарасвати, Вайю, Мара, Лакшми, Муруган, Агни и Кришна.
И среди всех тридцати семи богов и людей ни один не оказался виновным.
Кубера стоял рядом с Ямой и разглядывал распечатки психопроб.
— Что теперь, Яма?
— Не знаю.
— Может быть, убийца был невидимкой?
— Может.
— Но ты так не думаешь?
— Не думаю.
— А если каждого в Граде подвергнуть зондированию?
— Ежедневно множество людей посещает Град, прибывает и убывает через многочисленные входы и выходы…
— А ты не подумал, что здесь может быть замешан один из ракшасов? Они же опять скитаются по миру, как ты хорошо знаешь, — и они нас ненавидят.
— Ракшасы не отравляют своих жертв. А кроме того, я не верю, что один из них мог бы пробраться в Сад вопреки действию отпугивающих демонов благовоний.
— Ну а что теперь?
— Вернусь к себе в лабораторию и обдумаю все еще раз.
— Могу я проводить тебя в Безбрежные Чертоги Смерти?
— Если желаешь.
Кубера пошел с Ямой, и пока тот размышлял, толстый бог изучал каталог психолент, заведенный богом Смерти во времена первых его экспериментов с зондированием. Ленты эти никуда не годились, здесь были только какие-то обрывки; одни лишь Властители Кармы обладали доведенными до настоящего времени записями жизни всех и каждого в Небесном Граде. Кубера конечно же знал об этом.

Новое открытие печатного станка имело место в городе Дезирате на берегу реки Ведры. Там же проводились и очень смелые эксперименты с ватерклозетами. А еще появилось двое замечательных храмовых художников, а один старый стекольщик сделал пару бифокальных очков и принялся за следующую. Иными словами, налицо были признаки начинающегося в одном из городов-государств ренессанса.
Брахма решил, что пришла пора выступить против акселеризма.
На Небесах начало формироваться ополчение. По Храмам соседних с Дезиратом городов разослан был призыв к правоверным готовиться к священной войне.
Разрушитель Шива носил лишь символический трезубец, ибо по-настоящему он полагался на огненосный жезл, с которым никогда не расставался.
Златоседлый и среброшпорый Брахма вооружился мечом, колесом и луком.
Новый Рудра приспособился к луку и колчану своего предшественника.
Ну а Владыка Мара носил переливчатый плащ, который беспрерывно менял цвета, и никто не мог сказать, как он был вооружен или какой колесницей управлял. Стоило посмотреть на него чуть подольше, и все плыло в голове у смотрящего, предметы вокруг Сновидца меняли свои формы, лишь кони его оставались неизменны, и с губ их постоянно капала кровь, и капли ее дымились, упав на землю.
Затем отобрали полсотни полубогов, и они безуспешно учились обуздывать неловкие свои Атрибуты, мечтая усилить свой Облик и выслужиться в битве.
Кришна уклонился от предстоящего сражения и ушел играть на свирели в Канибуррху.

Он отыскал его валяющимся на травянистом склоне холма недалеко от Града, уставившимся прямо в наполненное звездами небо.
— Добрый вечер.
Он отвел взгляд от неба и кивнул.
— Как твои дела, добрый Кубера?
— Да ничего, Владыка Калкин. Ну а твои?
— Неплохо. Не найдется ли у тебя при всей твоей импозантности сигаретки?
— Никогда с ними не расстаюсь.
— Спасибо.
— Огоньку?
— Да.
— Не ворон ли кружил над Буддой, перед тем как мадам Кали выпустила ему кишки?
— Давай поговорим о чем-либо более приятном.
— Ты убил слабого Брахму, а на смену ему пришел Брахма сильный.
— Как может человек убить то, что не живет и не умирает на самом деле, но существует лишь как отражение Абсолюта?
— Ты, однако, прекрасно со всем этим справился, даже если это, как ты утверждаешь, всего лишь перестановка.
— Спасибо.
— Почему ты за это принялся?.. И я бы предпочел трактату какой-либо ответ попроще.
— Я намеревался стереть с лица земли всю небесную иерархию. Хотя теперь начинает казаться, что этому намерению уготована участь всех благих побуждений.
— Скажи, почему ты сделал это.
— Если ты расскажешь мне, как ты меня разыскал…
— По рукам. Ну так почему?
— Я решил, что человечеству будет лучше жить без богов. Если я избавлюсь от них, люди опять начнут открывать консервные банки консервным ножом, не боясь гнева Небес. Мы уже и так достаточно задавили этих бедолаг. Я хотел дать им шанс на свободу, шанс построить то, что они хотят.
— Но они живут, и живут, и живут.
— Иногда да, иногда нет. Так же, как и боги.
— Ты был чуть ли не последним акселеристом во всем мире, Сэм. Никто бы не подумал, что к тому же и самым смертоносным.
— Как ты меня нашел?
— Мне подумалось, что не будь Сэм мертв, он бы без сомнения стал подозреваемым номер один.
— Я по простоте душевной полагал, что смерть — достаточное алиби.
— И я спросил себя, мог ли Сэм каким-то образом ускользнуть от смерти. Кроме смены тела, я ничего не сумел придумать. Кто, спросил я тогда себя, принял новое тело в день смерти Сэма? Только Бог Муруган. Логика, конечно, хромала, ибо сделал он это после смерти Сэма, а не до нее. И я временно отложил все это в сторону. Ты — Муруган — был среди тридцати семи подозреваемых и доказал при зондировании свою невиновность. Казалось, что я на ложном пути, пока я не подумал об очень простом способе проверить эту идею. Сам Яма может обойти зондирование, почему же это не под силу и кому-нибудь еще? Тут я вспомнил, что Атрибут Калкина на самом деле включал в себя и контроль над молниями и прочими электромагнитными явлениями. Он мог бы заблокировать и обмануть машину своим мозгом так, что она не заметила бы зла. Значит, чтобы проверить мою идею, нужно было посмотреть не что машина прочла, а как она это сделала. Как и отпечатки пальцев, общие схемы структур рассудка не совпадают у двух разных людей. Но переходя из тела в тело, каждый переносит за собой подобную мозговую матрицу, хотя и запечатленную в различных мозгах. Независимо от содержащихся в уме мыслей, общая мыслительная структура у каждой личности при любой записи постоянна. Я сравнил твою запись с записью Муругана, найденной в лаборатории Ямы. Они разные. Я не знаю, как тебе удалось сменить тело, но я узнал, кто ты такой на самом деле.
— Очень умно, Кубера. Кто-нибудь еще ознакомлен со столь странными рассуждениями?
— Еще никто. Однако я боюсь, что Яма догадается довольно скоро. Он всегда разрешает проблемы.
— Почему ты рискуешь жизнью, явившись ко мне со всем этим?
— Обычно человек не достигает твоего — или моего — возраста, не обладая некоторой долей рассудительности. Я знал, что ты, по крайней мере, выслушаешь меня, прежде чем нанести удар. А кроме того, я знаю, что поскольку я собираюсь сказать хорошее, ничего плохого со мной не случится.
— Что ты предлагаешь?
— Мне достаточно симпатичны твои поступки, чтобы помочь тебе ускользнуть с Небес.
— Спасибо, нет.
— Ты бы ведь хотел победить в этом соперничестве, разве нет?
— Да, и я добьюсь этого своим собственным путем.
— Как?
— Я вернусь сейчас в Град и уничтожу столько богов, сколько смогу, пока они меня не остановят. Если погибнут многие из важнейших, остальные не смогут удержать свою твердыню от падения.
— Ну а если ты проиграешь, если падешь ты сам? Что будет тогда с миром и идеями, за которые ты борешься? Сможешь ли ты восстать еще раз, чтобы защитить их?
— Не знаю.
— Как тебе удалось вернуться назад?
— Когда-то мною обладал демон. Он, похоже, преисполнился ко мне некоторой симпатии и, когда мы попали в переделку, сказал мне, что «усилил мое пламя», чтобы я мог существовать независимо от своего тела. Я забыл об этом и не вспоминал до самого того момента, когда увидел лежащее подо мною на улице Града свое собственное искалеченное тело. Я знал только об одном месте, где можно было раздобыть себе новое, — о Павильоне Властителей Кармы. Там оказался Муруган, требовавший, чтобы его обслужили. Как ты заметил, моя сила кроется в управлении электромагнитными явлениями. Ну и как там выяснилось, работает она и без поддержки мозга, — когда цепи были мгновенно переключены и я вошел в новое тело, ну а Муруган пошел ко всем чертям.
— То, что ты мне все это рассказываешь, означает, по-видимому, что меня ты намерен отправить по его стопам.
— Мне бы не хотелось, добрый Кубера, ибо я люблю тебя. Если ты дашь мне слово, что забудешь все, о чем узнал, и подождешь, пока это не откроет кто-нибудь другой, я отпущу тебя живым.
— Ты рискнешь?
— Я знаю, что ты никогда не нарушал своего слова, а ведь ты ровесник небесных холмов.
— Кого из богов ты убьешь первым?
— Яму, конечно, ибо он идет по моим следам.
— Тогда, Сэм, тебе придется убить и меня, ведь он мой брат-локапала и добрый друг.
— Я уверен, что мы оба будем сожалеть, если мне придется убить тебя.
— А может, твое знакомство накоротке с ракшасами привило и тебе некий вкус к азартным играм?
— Какого сорта?
— Выигрываешь ты — и я даю слово ни о чем не говорить. Выигрываю я — и ты улетаешь отсюда со мною на спине у Гаруды.
— А что за состязание ты предлагаешь?
— Ирландский ванька-встанька.
— С тобой, толстый Кубера?.. Ты предлагаешь это мне, в моем великолепном новом теле?
— Да.
— Тогда первый удар — твой.
На темном холме, на дальней окраине Небес Сэм и Кубера застыли друг напротив друга.
Кубера отвел назад правый кулак и затем послал его точно Сэму в челюсть.
Сэм упал, чуть-чуть полежал, медленно поднялся на ноги.
Потирая челюсть, он занял первоначальную позицию.
— Ты сильнее, чем кажешься, Кубера, — сказал он и ударил.
Кубера растянулся на земле, со свистом втягивая воздух.
Он попытался встать, обдумал, как лучше за это приняться, издал отрывистый стон и с трудом поднялся на ноги.
— Не думал, что ты встанешь, — сказал Сэм. Кубера направился к нему, темная, влажная линия спускалась у него по подбородку.
Когда он занял свою позицию, Сэм дрогнул.
Кубера ждал, глубоко втягивая в себя воздух.
Беги под покровом серой степи сумерек. Спасайся! За скалу. Прячься! Ярость обращает потроха твои в воду.
— Бей! — сказал Сэм. Кубера улыбнулся и ударил его.
Он лежал, и его била мелкая дрожь, и тут слились воедино все голоса ночи: шепот насекомых, дуновение ветра, вздохи трав, — и стали ему внятны.
Дрожи, как забитый на ветке осенний лист. В груди у тебя глыба льда. В мозгу твоем не осталось слов, только цвета мечутся там в панике…
Сэм затряс головой и привстал на колени.
Падай обратно, свернись в клубок и плачь. Ибо так начинается человек, и так же он и кончается. Вселенная — это катящийся черный шар. Он раздавит все, к чему только ни прикоснется. Он катится на тебя. Спасайся! Ты можешь немного выиграть, быть может, час, пока он не настиг тебя…
Он поднес руки к лицу, опустил их, свирепо уставился на Куберу, встал.
— Ты построил комнату, называемую Страх, — сказал он, — в Павильоне Молчания. Я вспомнил твою силу, старый бог. Но ее не хватит.
Невидимый конь мчит сквозь угодья твоего разума. Ты узнаешь его по отпечаткам подков, каждый из которых — рана…
Сэм занял свое место, сжал кулак.
Небо трещит у тебя над головой. Земля вот-вот разверзнется под ногами. А что за высокая тень встала у тебя за спиной?
Кулак Сэма дрогнул, но тут же устремился вперед.
Кубера отшатнулся назад, голова его мотнулась в сторону, но он остался на ногах.
Сэм стоял там, и его била дрожь, когда Кубера отвел назад свою правую руку для завершающего удара.
— Старый бог, ты жульничаешь, — сказал он. Кубера улыбнулся сквозь кровь, и его кулак устремился вперед, словно черный шар.

Яма беседовал с Ратри, когда ночную тишину разорвал крик проснувшегося Гаруды.
— Раньше такого никогда не бывало, — пробормотал он.
Небеса медленно начали раскрываться.
— Быть может, это выезжает Великий Вишну…
— Он никогда не делал этого ночью. Когда я недавно с ним разговаривал, он об этом и словом не обмолвился.
— Значит, кто-то другой из богов рискнул использовать его транспорт.
— Нет! Скорей к загонам, леди! Мне может понадобиться твоя помощь.
И он потащил ее за собой к стальному гнезду Птицы.
Гаруда был уже разбужен и отвязан, но голову его все еще покрывал колпак.
Кубера, принеся сюда Сэма, привязал его, все еще не пришедшего в сознание, к седельному сиденью. Спустившись вниз, он сделал последние приготовления. Верхняя часть клетки откатилась в сторону. Затем, прихватив длинный металлический подкрыльный багор, он направился к веревочной лестнице. От птичьего запаха его мутило, кружилась голова. Гаруда пребывал в беспокойстве, не находя себе места, топорщил перья, каждое из которых вдвое превышало человеческий рост.
Медленно начал карабкаться наверх Кубера.
Когда он пристегивался к седлу, рядом с клеткой появились Яма и Ратри.
— Кубера! Ты что, сошел с ума? — закричал Яма. — Ты же всегда избегал высоты!
— Неотложное дело, Яма, — отвечал тот, — а на то, чтобы снарядить громовую колесницу, уйдет не меньше дня.
— Какое такое дело, Кубера? И почему тебе не взять гондолу?
— Гаруда быстрее. А о деле я расскажу тебе, когда вернусь.
— Я, может быть, могу тебе помочь.
— Нет. Спасибо.
— Ну а Господин Муруган может?
— В этом случае — да.
— Вы же всегда были не в ладах.
— Да и сейчас. Но мне нужна его помощь.
— Эй, Муруган!.. Почему он не отвечает?
— Он спит, Яма.
— У тебя, брат, на лице кровь.
— Да, тут со мной приключился один пустяк.
— Да и с Муруганом, похоже, плохо обошлись.
— Все тот же случай.
— Что-то здесь не так. Подожди, я сейчас зайду в клетку.
— Не ходи, Яма!
— Локапалы не отдают друг другу приказов. Мы равны.
— Не ходи, Яма! Я снимаю с головы Гаруды колпак!
— Не делай этого!
Глаза Ямы вдруг вспыхнули, и внутри своих алых одежд он вроде бы стал выше ростом.
Кубера наклонился вперед и, вытянув багор, сдернул колпак с головы птицы. Гаруда закинул назад голову и испустил новый крик.
— Ратри, — сказал Яма, — покрой тенью глаза Гаруды, чтобы он не мог видеть.
И Яма направился к входу в клетку. Темнота, словно клубящаяся грозовая туча, окутала птичью голову.
— Ратри! — крикнул Кубера. — Сними темноту и опусти ее на Яму — или все пропало!
Лишь миг колебалась Ратри, прежде чем сделать, как он сказал.
— Скорей ко мне, — прокричал он. — Забирайся на Гаруду, полетим вместе. Ты нам очень нужна!
Она вошла в клетку и пропала из виду, ибо темнота все прибывала и прибывала; Яма ощупью пытался найти дорогу в чернильном пруду.
Лестница раскачивалась и дергалась, пока Ратри взбиралась на птицу.
А затем Гаруда вдруг завопил и подпрыгнул, ибо Яма на своем пути размахивал вслепую клинком направо и налево.
На них нахлынула ночь, и через миг Небеса остались далеко внизу.
Когда они набрали высоту, небесный купол начал закрываться.
С новым воплем устремился Гаруда к вратам.
Они успели в них проскочить, и Кубера пришпорил Птицу.
— Куда мы направляемся? — спросила Ратри.
— В Дезират на реке Ведре, — отвечал тот. — А это Сэм. Он жив.
— Что случилось?
— Он — тот, кого разыскивает Яма.
— А не явится ли он за ним в Дезират?
— Без сомнения, леди. Без всякого сомнения. Но до того, как он его отыщет, мы успеем к этому подготовиться.

В предшествовавшие Великой Битве дни стекались в Дезират защитники. Кубера, Сэм и Ратри явились в город с предупреждением. В Дезирате уже знали о мобилизации в соседних городах, но известие о небесных карателях явилось здесь новостью.
Сэм проводил учения с войсками, которым предстояло сражаться против богов, а Кубера взял на себя тех, чьими противниками должны были стать люди.
Черные доспехи выкованы были для богини Ночи, о которой сказано было: «Храни же нас от волка и волчицы, храни от вора нас, о Ночь».
А на третий день перед палаткой Сэма на равнине у города возник столб пламени.
— Это Повелитель Адова Колодезя явился выполнить свое обещание, о Сиддхартха! — зазвенел в голове у Сэма голос.
— Тарака! Как ты нашел — и узнал меня?
— Я смотрю на пламя, которое и есть твоя истинная сущность, а не на плоть, ее маскирующую. Ты же знаешь об этом.
— Я думал, ты мертв.
— Я был на грани. Те двое и в самом деле пьют глазами жизнь! Даже жизнь таких, как я.
— Я же тебе говорил. Привел ли ты с собой свои полчища?
— Да, привел.
— Хорошо. Скоро против этого города выступят боги.
— Знаю. Много раз посещал я Град на вершине ледяной горы, а лазутчики мои и сейчас находятся там. Поэтому мне известно, что готовятся они напасть на вас и побуждают людей принять участие в битве. Хотя они и не считают необходимой помощь людей, кажется им полезным объединиться с ними при разрушении Дезирата.
— Да, такую позицию нетрудно понять, — кивнул Сэм, изучая могучий вихрь желтого пламени. — Какие еще у тебя новости?
— Тот, что в Красном, грядет.
— Я его ждал.
— На погибель. Я должен сразить его.
— Учти, что на нем будет демонический репеллент.
— Значит, я найду способ удалить его, или же мне придется убить его на расстоянии. Он будет здесь еще засветло.
— А как он доберется?
— В летающей машине — не такой большой, как громовая колесница, которую мы тогда пытались угнать, — но очень быстрой. Я не могу напасть на нее в полете.
— Он один?
— Да — если не считать машин.
— Машин?
— Множества механизмов. Его летательный аппарат просто набит странным оборудованием.
— Это может сулить большие неприятности.
Крутящееся пламя стало оранжевым.
— Но на подходе и другие.
— Ты же сказал, что он летит в одиночку.
— Ну да.
— Так что же ты имеешь в виду?
— Остальные идут не с Небес.
— Откуда же тогда?
— С тех пор, как тебя забрали на Небеса, я много путешествовал, я буквально обшарил весь этот мир снизу доверху в поисках союзников среди тех, кто ненавидит Богов и Град. Кстати, в твоей последней инкарнации я на самом деле пытался спасти тебя от кошек Канибуррхи.
— Я знаю.
— Боги действительно сильны — сильнее, чем когда-либо раньше.
— Но скажи же, кто идет нам на помощь.
— Повелитель Ниррити Черный, который ненавидит всех и все, но более всего ненавидит Богов из Небесного Града. Он шлет сражаться на равнине у Ведры свою нежить — тысячу не душ, но штук. Он объявил, что после битвы мы, ракшасы, вольны выбирать себе любые уцелевшие тела выращенных им безмозглых мертвяков.
— Не по нраву мне помощь Черного, но выбирать не приходится. И когда они прибудут?
— Ночью. А раньше появится Далисса. Я уже чувствую ее приближение.
— Далисса? Кто это?..
— Последняя из Матерей Нестерпимого Зноя. Только она одна ускользнула в глубины, когда Дурга и Лорд Калкин обрушились на морской купол. Ей раздавили все яйца, и она больше не может ничего отложить, но внутри своего тела все еще несет она всесжигающую мощь морского зноя.
— И ты что, полагаешь, что она поможет мне?
— Она не поможет никому. Она последняя из своего рода. Она примет участие на равных.
— Тогда знай, что та, которую звали когда-то Дургой, облачена ныне в тело Брахмы, вождя наших врагов.
— Ага, это делает вас обоих мужчинами. Далисса могла бы принять ее сторону, останься Кали женщиной. Но она уже выбрала, на чью сторону встать. Она выбрала тебя.
— Это позволит немного подравнять шансы.
— На сей раз ракшасы пригонят сюда слонов, ящеров и огромных кошек, чтобы натравить их на наших врагов.
— Хорошо.
— И они призвали огненные элементали.
— Отлично.
— Далисса уже неподалеку. Она будет ждать на дне реки, чтобы подняться, когда потребуется.
— Передай ей от меня привет, — сказал Сэм, поворачиваясь, чтобы вернуться к себе в палатку.
— Передам.
И он опустил за собой полог.
Когда Бог Смерти спустился на равнину, тянущуюся вдоль Ведры, набросился на него в облике огромной кошки из Канибуррхи предводитель ракшасов Тарака.
И тут же отскочил назад. Ибо пользовался Яма демоническим репеллентом, и не мог из-за этого Тарака с ним сблизиться.
Взорвалась кошка, чтобы стать круговертью серебряных пылинок.
— Бог Смерти! — взорвались слова в голове у Ямы. — Помнишь Адов Колодезь?
И тут же всосал в себя смерч камни, щебень, обломки скал и швырнул все это издали в Яму, который завернулся в свой плащ, загородил его полою глаза и больше не пошевельнулся.
Через минуту-другую яростный напор иссяк.
Яма не пошевелился. Вся земля вокруг была усеяна мусором — кроме небольшого круга, в котором стоял он, но не было ни одного камня.
Яма опустил плащ и уставился на крутящийся вихрь.
— Что за колдовство? — послышались слова. — Как ты ухитрился устоять?
Яма не сводил с Тараки взгляда.
— Как ты ухитряешься крутиться? — спросил он в ответ.
— Я — величайший из ракшасов. На меня уже падал твой смертельный взгляд.
— А я — величайший из богов. Я выстоял в Адовом Колодезе против всей вашей орды.
— Ты лакей Тримурти.
— Ошибаешься. Я явился сюда, чтобы сражаться здесь с Небесами во имя акселеризма. Велика моя ненависть, и принес я с собой оружие, чтобы поднять его против Тримурти.
— Тогда придется мне, похоже, отложить до лучших времен удовольствие от продолжения нашей схватки…
— Что представляется весьма благоразумным.
— И ты, без сомнения, хочешь, чтобы тебя проводили к нашему вождю?
— Я и сам могу найти дорогу.
— Тогда — до следующей встречи, Владыка Яма…
— До свидания, ракшас.
И Тарака, пылающей стрелой вонзившись в небо, исчез из виду.
Одни говорят, что распутал Яма загадку, пока стоял в огромной клетке среди темноты и птичьего помета. Другие утверждают, что повторил он рассуждения Куберы чуть позже и проверил их с помощью лент, хранящихся в Безбрежных Чертогах Смерти. Как бы там ни было, вступив внутрь палатки, разбитой на равнине неподалеку от полноводной Ведры, обратился он к находившемуся там человеку по имени Сэм. Положив руку на свой клинок, встретил тот его взгляд.
— Смерть, ты опережаешь битву, — сказал он.
— Кое-что изменилось, — ответил Яма.
— Что же?
— Моя позиция. Я пришел сюда, чтобы выступить против воли Небес.
— Каким образом?
— Сталью. Огнем. Кровью.
— В чем причина этой перемены?
— На Небесах в закон вошли разводы. И предательства. Посрамление. Леди зашла слишком далеко, и теперь я знаю причину, Князь Калкин. Я ни принимаю ваш акселеризм, ни отвергаю его. Для меня важно лишь, что он представляет ту силу, которая способна сопротивляться Небесам. Как к таковой я и присоединяюсь к вам, если ты примешь мой клинок.
— Я принимаю твой клинок, Господин Яма.
— И я подниму его против любого из небесного воинства — кроме только самого Брахмы, с которым от встречи уклонюсь.
— Хорошо.
— Тогда дозволь мне стать твоим колесничим.
— Я не против, но у меня нет боевой колесницы.
— Одну, весьма необычную, я захватил с собой. Разрабатывал я ее очень долго, и она все еще не завершена. Но хватит и этого. Нужно собрать ее сегодня же ночью, ибо завтра с рассветом разгорится битва.
— Я предчувствую это. Ракшасы к тому же предупредили, что неподалеку передвигаются войска.
— Да, пролетая над ними, я это заметил. Главное направление удара — с северо-востока, со стороны равнины. Позже вступят и боги. Ну а отдельные отряды будут, без сомнения, нападать и с других направлений, в том числе и с реки.
— Реку мы контролируем. Зной Далиссы дожидается на дне. Когда придет ее час, она сможет поднять могучие волны, вскипятить их и залить ими берега.
— Я думал, что Зной стерт с лица земли!
— Кроме нее. Она последняя.
— Как я понимаю, с нами будут и ракшасы?
— Да, и не только…
— А кто еще?
— Я принял помощь — полчище, отряд безмозглых тварей — от Властелина Ниррити.
Глаза Ямы сузились, ноздри раздулись.
— Это нехорошо. Рано или поздно, но его все равно надо будет уничтожить, и не стоило залезать к нему в долги.
— Знаю, Яма, но положение у меня отчаянное. Они прибывают сегодня ночью…
— Если мы победим, Сиддхартха, низвергнем Небесный Град, подорвем старую религию, освободим человека для индустриального прогресса — все равно останутся у нас противники. И тогда уже надо будет бороться и низвергать Ниррити, веками дожидавшегося, пока боги уйдут со сцены. А если нет, так опять все то же самое — а Боги Града обладали, по крайней мере, некоторой толикой такта в своих неправедных деяниях.
— Думаю, он пришел бы к нам на помощь в любом случае, просили бы мы его об этом или нет.
— Да, но позвав его — или приняв его предложение, — ты теперь ему кое-чем обязан.
— Я начну разбираться с этим, когда на то будет нужда.
— Ну да, это политика. Но мне это не по нраву.
Сэм налил темного и сладкого вина Дезирата.
— Думаю, что Кубера будет рад тебя увидеть, — сказал он, поднося Яме кубок.
— А чем он занят? — спросил тот, принимая сосуд, и тут же его залпом осушил.
— Обучает войска и ведет курс лекций по двигателям внутреннего сгорания для всех местных ученых, — ответил Сэм. — Даже если мы проиграем, кто-то может уцелеть и всплыть где-то еще.
— Если это действительно будет когда-то использовано, им следовало бы знать не только устройство двигателей…
— Он уже охрип, он говорит целыми днями, а писцы трудятся, записывая все, что он сказал, — по геологии, горному делу, металлургии, нефтехимии…
— Будь у нас больше времени, я бы помог в этом. Ну а сейчас, даже если уцелеет всего процентов десять, этого может быть достаточно. Не завтра или послезавтра, но…
Сэм допил свое вино и вновь наполнил кубки.
— За день грядущий, колесничий!
— За кровь, Бич, за кровь и за погибель!
— Кровь может быть и нашей, Бог Смерти. Но коли мы прихватим за собой достаточно врагов…
— Я не могу умереть, Сиддхартха, кроме как по собственному выбору.
— Как это может быть, Господин Яма?
— Пусть у Смерти останутся свои маленькие секреты. Да я могу и отказаться от права выбора в этой битве.
— Как пожелаешь, Господин.
— За твое здоровье и долгую жизнь.
— За твои.
Рассвет в день битвы выдался розовым, как свежеотшлепанное девичье бедро.
С реки тянулся легкий туман. На востоке золотом горел Мост Богов, погружаясь другим своим, темнеющим концом в отступающую ночную мглу, словно пылающим экватором делил пополам небеса.
На равнине у Ведры ждали своего часа воины Дезирата. Пять тысяч человек, вооруженных мечами и луками, пиками и пращами, дожидались битвы. Стояла в первых рядах и тысяча зомби, ведомых живыми сержантами Черного, которые управляли всеми их движениями посредством барабанного боя; легкий утренний ветерок перебирал шарфы черного шелка, которые, словно змейки дыма, вились над их шлемами.
Сзади расположились пятьсот копейщиков. В воздухе серебряными вихрями висели ракшасы.
Временами откуда-то из еще не рассеявшихся сгустков тени доносился рык какого-то дикого обитателя джунглей. Огненные элементали рдели на концах веток, на наконечниках копий, на флагштоках и вымпелах.
Ни одно облачко не омрачало небесную лазурь. Трава еще сохранила утреннюю влагу и сверкала россыпью росинок. В рассветной прохладе почва хранила ночную мягкость и готова была оставить на себе отпечатки попирающих ее ног. Под небесами глаза переполняли серые, зеленые, желтые тона; Ведра вскипала меж берегов водоворотами, собирая листья с обступивших ее гурьбой деревьев. Говорят, что повторяет вкратце каждый день историю всего мира, медленно проступает из темноты и хлада, пробуждаемый чуть брезжущим светом и нарождающимся теплом, расцветает утро — и щурится уже пробудившееся сознание сквозь сумятицу алогичных мыслей и ералаш не связанных друг с другом эмоций, к полудню все дружно устремляется к строгости порядка, чтобы потом медленно, горестно течь под уклон, сквозь скорбный упадок сумерек, мистические видения вечернего полумрака, — к энтропийному концу, каковым снова оказывается ночь.
Наступил день.
На дальнем краю поля виднелась черная линия. Острый звук трубы прорезал воздух, и линия эта двинулась вперед.
Сэм стоял на боевой колеснице во главе своих войск, блестели его вороненые доспехи, смерть таило в себе длинное серое копье. Послышались слова облаченной в алое Смерти, его колесничего:
— Первая волна — это ящерная кавалерия.
Прищурясь, Сэм всматривался в далекую линию.
— Вот они, — сказал возница.
— Отлично.
Он взмахнул копьем, и, словно белопенный прибой, устремились вперед белые огни ракшасов. Шагнули вперед зомби.
Когда сошлись друг с другом белая волна и темная линия, разнесся по всему полю гвалт смешавшихся воедино голосов, шипение и бряцание оружия.
Остановилась темная линия, поднялись над нею огромные сгустки пыли.
А затем все покрыли звуки пробуждающихся джунглей, это во фланг противнику пущены были собранные по лесам хищники.
Под медленный, размеренный ритм барабанов маршировали зомби, а перед ними текли вперед огненные элементали, и блекла и выцветала трава на их пути.
Сэм кивнул Смерти, и их колесница медленно двинулась с места, мягко покачиваясь на своей воздушной подушке. У него за спиной зашевелилось воинство Дезирата. Владыка Кубера спал в это время мертвым сном, наглотавшись снотворных, в сокровенном укрытии под городом, Госпожа Ратри на черной кобыле следовала за рядами копейщиков.
— Их атака отбита, — сказала Смерть.
— Да.
— Вся их кавалерия расстроена, и звери все еще свирепствуют среди нее. Они до сих пор не перестроили свои порядки. Ракшасы обрушились на них с небес, как ливень. А теперь их настиг огненный поток.
— Да.
— Мы уничтожим их. Как раз сейчас видят они, как безмозглые выпестыши Ниррити наступают на них, вышагивая все как один, в ногу и без страха, под равномерный и жуткий барабанный бой, — и ничего нет у них в глазах, ничего. А над головами зомби видят они нас, словно окруженных грозовой тучей, и видят они, что Смерть правит твоей колесницей. И чаще бьются их сердца, и холод сковывает их члены. Видишь, как рыщут среди них дикие звери?
— Да.
— Пусть не трубит никто в наших рядах победу, Сиддхартха. Ибо это не битва, а бойня.
— Да.
Зомби убивали всех, кто попадался им на пути, а когда падал кто-то из них самих, не раздавалось ни слова, ни звука, ибо им было все равно, а слова для нежити ничего не значат.
Они прошлись по всему полю, и все новые волны воинов обрушивались на них. Но кавалерия была разбита, пехотинцы же не могли устоять против копейщиков и ракшасов, зомби и пехоты Дезирата.
Острыми как бритва лезвиями прорезала колесница ряды врагов, словно пламя, пролетая по полю, управляемая Смертью. Посылаемые в нее снаряды и копья сворачивали в полете на полпути под прямым углом и падали далеко от боевой машины и ее экипажа. Темное пламя плясало в глазах Смерти, а сам колесничий, казалось, слился с двумя кольцами-близнецами, при помощи которых управлял он своим детищем. Снова и снова безжалостно направлял он его на врагов, и копье Сэма жалило, словно жало змеи, когда они проносились сквозь их ряды.
Откуда-то прозвучал сигнал к отступлению. Но почти некому было к нему прислушаться.
— Утри слезы, Сиддхартха, — сказала Смерть, — и перестрой войска. Пришло время усилить натиск. Меченосец Манжушри должен отдать приказ о наступлении.
— Да, Смерть, я знаю.
— Поле осталось за нами, но еще не вечер. Боги наблюдают, оценивая наши силы.
Сэм подал поднятым копьем сигнал, и его войска всколыхнулись. Затем они вновь замерли на месте. Вдруг все стихло, ни ветерка, ни звука, повсюду разлилась неподвижность. Синело небо. Утоптанное тысячами ног, серо-зеленым ковром расстилалось поле. Вдали, словно призрачная ограда, висела пыль.
Сэм оглядел ряды своего воинства и взмахнул копьем.
В этот миг ударил гром.
— На поле выходят боги, — сказала Смерть, глядя вверх.
Над ними пронеслась громовая колесница. Но ливень разрушения не хлынул им на головы.
— Почему мы еще живы? — спросил Сэм.
— Я думаю, они хотят, чтобы наше поражение было как можно более позорным. К тому же они, наверное, боятся обратить громовую колесницу против ее создателя — и правильно делают.
— В таком случае… — сказал Сэм и подал своим войскам сигнал к наступлению.
Колесница вынесла его вперед.
За ним двинулось воинство Дезирата.
Они порубили отставших. Они прорвались сквозь гвардию, которая пыталась их задержать. Под тучей стрел перебили они лучников. И лицом к лицу сошлись с основной массой святых воителей, давших обет стереть с лица земли город Дезират.
И тут протрубили небесные трубы.
Расступились ряды воителей-людей.
Выехало пятьдесят полубогов.
Сэм поднял копье.
— Сиддхартха, — сказала Смерть. — Никогда не был Князь Калкин побежден в битве.
— Знаю.
— Со мной Талисман Бича. На костре у Миросхода сгорела подделка. Я подменил его, чтобы изучить на досуге. Досуга у меня, правда, не было. Постой минуту, я надену его на тебя.
Сэм поднял руки, и Смерть застегнула у него на талии пояс из раковин.
Он подал своим войскам знак остановиться.
Смерть мчала его в одиночку навстречу полубогам.
Над головами некоторых из них переливались нимбы зачаточных Обликов. Другие несли странное оружие, чтобы сфокусировать на нем странные свои Атрибуты. Языки пламени лизнули колесницу. Ветры налетели на нее. Обрушился грохот. Сэм взмахнул копьем, и первые трое из его противников зашатались и рухнули со спин своих ящеров.
Смерть устремила на них свою колесницу.
Как бритва остры были косы, которые приладила Смерть к своей колеснице; и была она втрое быстрее лошади и вдвое — ящера.
Туман окутал Сэма, туман, подкрашенный кровью. Навстречу ему неслись тяжелые снаряды — и исчезали то с одной, то с другой стороны от колесницы. Сверхзвуковой вой заполнял его уши, но что-то ослабляло его до терпимых пределов.
Не меняясь в лице, воздел Сэм свое копье высоко над головой.
И вдруг вспышка неожиданной ярости исказила его лицо, и с наконечника копья ударили в ответ молнии.
Опалило, обуглило ящеров и их всадников.
Ноздри Сэма раздулись от запаха горелой плоти.
Он засмеялся, и Смерть развернула колесницу для новой атаки.
— Смотрите ли вы на меня? — прокричал Сэм в небо. — Смотрите — и остерегайтесь! Ибо вы ошиблись!
— Не надо! — вмешалась Смерть. — Слишком рано! Никогда не насмехайся над богом, пока с ним не покончено!
И еще раз промчалась колесница сквозь ряды полубогов, и ни одному не удалось коснуться ее.
Разнесся призыв трубы, и священное ополчение ринулось на помощь.
Навстречу им двинулись воины Дезирата.
Сэм стоял на своей колеснице, и вокруг него с грохотом падали тяжелые снаряды, но ни один из них не достиг цели. Смерть раз за разом устремляла колесницу сквозь ряды врагов, то словно вбивая в них клин, то будто пронзая рапирой. Сэм пел. И копье его было словно жало змеи, иногда с наконечника слетали яркие искры, а Талисман светился бледным огнем.
— Мы их осилим! — обратился он к колесничему.
— Сейчас на поле только полубоги и люди, — отвечала Смерть. — Они все еще испытывают нашу мощь. Почти не осталось тех, кто помнит истинную силу Калкина.
— Истинную силу Калкина? — переспросил Сэм. — Ни разу не была она проявлена, о Смерть. За все века этого мира… Пусть же выступят теперь они против меня, и оплачет небо их тела, и обагрятся воды Ведры их кровью… Вы слышите меня? Вы слышите меня, боги? Где же вы? Я вызываю вас, здесь, на этом поле! Выходите против меня со всей вашей силой, явитесь сюда!
— Нет! — перебила Смерть. — Еще рано!
Над ними опять показалась громовая колесница.
Сэм поднял копье, и вокруг пролетающей машины разверзся пиротехнический ад.
— Тебе не следует выдавать себя! Пусть они пока не догадываются, на что ты способен!
Сквозь грохот боя и пение внутри собственного мозга до него донеслись слова Тараки:
— Они поднимаются по реке, Бич! А другой отряд осаждает ворота города!
— Передай Далиссе, чтобы она бралась за дело. Пусть вскипятит своим Зноем воды Ведры. А ты со своими ракшасами отправляйся к воротам Дезирата и уничтожь захватчиков!
— Слушаюсь, Бич! — и Тарака исчез.
Луч ослепительного света пронизал, вырвавшись из громовой колесницы, ряды защитников.
— Пора, — сказала Смерть и взмахнула плащом.
В задних рядах леди Ратри привстала в стременах своей вороной кобылы. Она откинула черную вуаль, покрывавшую ее доспехи.
И закричали от страха оба воинства, ибо прикрыло солнце лик свой, и тьма снизошла на ратное поле. Зачах росток света, пробивавшийся из громовой колесницы, не под силу ему больше было обжечь кого-нибудь, а затем и вовсе исчез.
Лишь слабое, непонятно откуда исходившее свечение окружало их, когда ринулся на поле Владыка Мара — в своей переливчатой колеснице изменчивых цветов и очертаний, влекомый лошадьми, изрыгающими реки дымящейся крови.
Навстречу ему устремился Сэм, но помешали ему толпы воинов, и прежде чем прорубился он сквозь них, умчался Мара прочь, убивая всех на своем пути.
Поднял тогда копье Сэм и нахмурился, но цель его колебалась, меняла очертания, и все его перуны падали то по сторонам от нее, то позади.
Вдалеке, в водах реки начал разгораться приглушенный свет. Он медленно пульсировал, и в какой-то момент над водой показалось нечто, напоминающее щупальце.
Со стороны города доносились звуки битвы. Воздух был наполнен демонами. Почва, казалось, шевелилась под ногами ратников.
Опять воздел Сэм свое копье, и ломаная линия света ударила из него в небосвод, заставляя его разразится на головы сражающихся десятком-другим молний.
Дикие звери рычали, выли, ревели, опустошая без разбора ряды и того, и другого воинства.
Подгоняемые сержантами, ведомые бесперебойным пульсом барабанов, продолжали убивать всех и каждого зомби; огненные элементали льнули к груди павших, будто питаясь плотью.
— Полубоги разбиты, — проговорил Сэм. — Перейдем к Владыке Маре.
В поисках его они пересекли поле — среди тех, кто скоро станет трупами и среди тех, кто ими уже стал.
Завидев радужные цвета колесницы сновидца, пустились они в погоню.
Наконец он развернул свою колесницу и встретил их в коридоре темноты, куда с трудом, будто издалека, долетал шум боя. Смерть тоже натянула поводья, и они пожирали друг друга сквозь ночную тьму пылающими глазами.
— Может, ты все-таки остановишься и примешь бой? — закричал Сэм. — Или нам придется прикончить тебя походя, как собаку?
— Не говори мне о своем отродье, кобеле и суке, о Бич! — отвечал тот. — Это ведь ты, не так ли, Калкин? Это твой пояс. Это твой стиль боя, когда вызванные тобой молнии поражают без разбору друзей и врагов. Значит, ты как-то все-таки выжил?
— Да, это я, — сказал Сэм, взвешивая в руке копье.
— И бог падали правит твоей колымагой!
Смерть подняла свою левую руку ладонью вперед.
— Обещаю тебе, Мара, смерть, — сказала она. — Если не от руки Калкина, то от моей собственной. Если не сегодня, то позже.
Слева пульсация в реке все учащалась.
Смерть наклонилась вперед, и колесница устремилась к Маре.
Кони сновидца заржали и, выпустив из ноздрей струи пламени, прянули вперед.
Стрелы Рудры отыскали их в темноте, но и они пронеслись, не задев Смерть и ее колесницу, и взорвались поблизости, на мгновение чуть сильнее осветив окрестность.
Издалека доносился тяжелый топот и пронзительный визг слонов, которых гнали по равнине ракшасы.
Раздался оглушительный рев.
Мара вырос в гиганта, горою стала его колесница. Вечность ложилась под копыта его коней. Молния сорвалась с копья Сэма, словно брызги с фонтана. Вокруг него закружила вьюга, и сам холод межзвездных бездн выстудил вдруг все у него внутри.
В последний момент отвернул Мара свою колесницу в сторону и соскочил с нее.
Они врезались ей прямо в борт, снизу донесся скрежет, и они медленно опустились на землю.
К тому времени они, казалось, просто оглохли от рева; пульсирующий свет с реки разлился над нею ровным заревом. Волна смешанной с паром воды выплеснулась из Ведры на берег, покатилась по полю.
Раздались новые вопли, не затихая громыхало и лязгало оружие. Где-то в темноте едва различимо продолжали бубнить барабаны Ниррити, а сверху донесся странный звук, словно громовая колесница пикировала на них.
— Куда он делся? — прокричал Сэм.
— Спрятался, — отвечала Смерть. — Но он не может спрятаться навсегда.
— Проклятие! Что это, победа или поражение?
— Отличный вопрос. Но увы, я не знаю, каков на него ответ.
Волны пенились вокруг стоявшей на земле колесницы.
— Ты можешь опять запустить ее?
— Только не в темноте, когда все заливает вода.
— Что же тогда нам делать?
— Запастись терпением и перекурить это дело.
Он откинулся назад и зажег огонек. Чуть погодя в воздухе над ними завис один из ракшасов.
— Бич! — обратился он к Сэму. — Новые отряды нападающих на город пропитаны той мерзостью, приблизиться к которой нам не дано!
Сэм поднял копье, и с его острия сорвалась молния.
На какое-то мгновение все поле осветилось ослепительной вспышкой.
Повсюду валялись убитые. Местами они образовали небольшие кучи. Некоторые и в смерти были сплетены с соперниками. Там и сям виднелись трупы животных. Кое-где еще крались в поисках поживы огромные кошки. Огненные элементали отступали перед водой, которая занесла илом и грязью павших и насквозь промочила тех, кто еще мог стоять. Холмами возвышались над равниной сломанные колесницы и павшие ящеры. И сквозь все это брели, продолжая подчиняться приказу, зомби, убивая все живое, что двигалось и шевелилось перед ними, и пусты были их глаза. Вдалеке, иногда запинаясь, продолжал рокотать один из барабанов. Со стороны города доносился шум непрекращающейся схватки.
— Найди леди в черном, — сказал Сэм ракшасу, — и скажи, чтобы она убрала мглу.
— Хорошо, — сказал демон и умчался обратно к городу.
Опять засверкало солнце, и Сэм прикрыл глаза от его лучей.
Еще ужаснее оказалась резня под голубым небом и золотым мостом.
Поперек поля высилась над землей громовая колесница.
Зомби убили последних уцелевших людей. Потом оглянулись, чтобы поискать очередную добычу, и в этот момент барабан стих и сами они упали на землю.
Сэм и Смерть стояли в своей колеснице и оглядывали поле в поисках признаков жизни.
— Ничто не движется, — сказал Сэм. — Где же боги?
— Быть может, в громовой колеснице.
Опять появился ракшас.
— Защитники не в состоянии удержать город, — доложил он.
— Участвуют ли в штурме боги?
— Там Рудра, и его стрелы наделали много бед. Там же Господин Мара. И Брахма, я думаю, тоже — и еще много других. Там все смешалось, а я торопился.
— А где леди Ратри?
— Она вступила в Дезират и ждет там в своем Храме.
— А где остальные боги?
— Не знаю.
— Я иду в город, — заявил Сэм, — его защищать.
— Ну а я отправлюсь к громовой колеснице, — сказала Смерть, — попробую использовать ее против врагов, если ее еще можно как-то использовать. Ну а нет — так останется еще Гаруда.
— Хорошо, — сказал Сэм и поднялся в воздух. Смерть спрыгнула с колесницы.
— Удачи тебе!
— И тебе.
И они, каждый по-своему, покинули место гекатомбы.

Дорога шла чуть в гору, и его красные кожаные сапоги бесшумно ступали по влажному дерну.
Закинув алый плащ за правое плечо, он критически оглядел громовую колесницу.
— Она пострадала от молний.
— Да, — кивнул он.
И посмотрел на говорившего: тот стоял у самого хвостового оперения.
Доспехи его сверкали, как бронза, хоть и не из бронзы были они сделаны.
Казалось, что состоят они из множества змей.
Его вороненый шлем украшали бычьи рога, а в левой руке держал он сверкающий трезубец.
— Блестящая карьера, брат Агни.
— Я больше не Агни, я теперь Шива, Владыка Разрушения.
— Ты носишь на новом теле его доспехи и вооружен его трезубцем. Но никому не под силу так быстро научиться пользоваться этим трезубцем. Вот почему на правой твоей руке белеет перчатка, вот откуда очки у тебя на лбу.
Шива поднял руку и опустил очки на глаза.
— Да, так оно и есть. Брось трезубец, Агни. Отдай мне свою перчатку, жезл, пояс и очки.
Тот покачал головой.
— Я уважаю твою силу, бог Смерти, твою скорость и мощь. Но ты ушел слишком далеко от их источников, и они тебе больше не помогут. Тебе до меня не добраться, я сожгу тебя издалека, пока ты не приблизился. Ты, Смерть, умрешь.
И он потянулся к поясу за своим жезлом.
— Ты собираешься обратить дар Смерти против нее самой?
И в руке у него появилась кроваво-красная сабля.
— Пока, Дхарма. Дни твои подошли к концу.
Он поднял жезл.
— Во имя когда-то существовавшей между нами дружбы, — произнес облаченный в алое, — я сохраню тебе жизнь, если ты сдашься мне.
Жезл качнулся.
— Ты убил Рудру, защищая имя моей жены.
— Я защищал честь локапал, одним из которых был я сам. Ну а теперь я — Бог Разрушения, я одно с Тримурти!
Он нацелил огневой жезл, и Смерть взмахнула перед собой алым плащом.
Столь ослепительна была последовавшая вспышка, что в двух милях от громовой колесницы защитники Дезирата замерли на миг на стенах города, удивляясь ее источнику.

Захватчики вступали в Дезират. Их окружал огонь, стоны, удары металла о дерево, скрежет металла о металл.
Ракшасы обрушивали на врагов, с которыми не могли сойтись в схватке, целые здания. Немногочисленны были вступившие в город, немногочисленны были и его защитники. Большая часть обеих армий пала на равнине у реки.
Сэм стоял наверху самой высокой башни Храма и смотрел вниз, как рушится город.
— Я не смог спасти тебя, Дезират, — мрачно промолвил он. — Я пытался, но этого не хватило.
Далеко внизу, на улице, Рудра натянул свой лук.
Увидев это, Сэм поднял копье.
И ударили в Рудру молнии, взорвались его стрелы.
Когда дым рассеялся, на месте Рудры виднелся лишь небольшой кратер в середине выжженной площадки земли.
Вдалеке, на одной из крыш появился Господин Вайю, он посылал ветра раздувать пожары. Опять поднял было Сэм свое копье, но уже дюжина Вайю стояла на дюжине крыш.
— Мара! — воззвал Сэм. — Покажись, сновидец! Если осмелишься!
Сразу отовсюду донесся до него смех.
— Когда я буду готов, Калкин, — донесся до него голос из пропитанного дымом воздуха, — я осмелюсь. Но выбирать буду я… А у тебя не кружится голова? Что произойдет, если ты бросишься вниз? Явится и подхватит тебя ракшас? Спасут ли тебя твои демоны?
И тут ударили молнии сразу во все дома, стоявшие вокруг Храма, но покрыл грохот разрушений смех Мары. И растаял вдали под треск новых костров.
Уселся Сэм и продолжал смотреть, как горит город. Затихли звуки сражения. Осталось одно пламя.
Острая боль пронзила его мозг, отступила. Затем вновь пришла и более уже не уходила. Затем охватила все его тело, и он закричал.
Внизу, на улице стояли Брахма, Вайю, Мара и четыре полубога.
Он попытался поднять копье, но рука его дрожала, он не удержал древко в руке, копье со стуком упало на камень и откатилось в сторону.
Скипетр, состоявший из колеса и черепа, уставил свои глазницы прямо на него.
— Спускайся, Сэм! — крикнул, слегка пошевелив им, Брахма, и боль огненной волной перекатилась по телу. — Кроме тебя и Ратри, в живых никого не осталось! Ты последний! Сдавайся!
Он боролся, чтобы подняться на ноги, ему удалось положить руки на пояс, на свой светящийся пояс.
Покачнувшись, он пробормотал сквозь крепко сжатые зубы:
— Хорошо! Я спущусь… среди вас упадет бомба!
Но тут небо потемнело, посветлело, вновь потемнело.
Оглушительный крик покрыл рев ненасытного пламени.
— Это Гаруда! — воскликнул Мара.
— Что здесь делать Вишну — теперь-то?
— Гаруду же украли! Ты что, забыл?
Огромная птица пикировала на охваченный пожаром город, словно стремящийся к своему пылающему гнезду исполинский феникс.
Сэм с трудом взглянул вверх и увидел, как вдруг на глаза Гаруде опустился колпак. Птица взмахнула крыльями и, словно свинцовая, продолжала падать туда, где перед Храмом стояли боги.
— Красный! — вскричал Мара. — Седок! Он в красном!
Брахма повернулся и обеими руками направил свой вопящий скипетр на голову пикирующей птицы.
Мара взмахнул рукой, и крылья Гаруды, казалось, вспыхнули.
Вайю поднял вверх обе руки, и ураганный ветер обрушился на вахану Вишну, чей клюв сминает колесницы.
Еще раз вскричал Гаруда, расправив крылья, чтобы замедлить падение. Вокруг его головы суетились ракшасы, тычками и подзатыльниками подталкивая вниз.
Падение его замедлялось, замедлялось, но прекратиться не могло.
Боги бросились врассыпную.
Гаруда рухнул на землю, и земля содрогнулась.
Среди перьев на его спине появился Яма с клинком в руке, он сделал три шага и повалился на мостовую. Из развалин возник Мара и дважды ударил его сзади по затылку ребром ладони.
Еще до второго удара Сэм прыгнул вперед, но не успел достичь земли вовремя. Вновь завопил скипетр, и все закружилось вокруг него. Изо всех сил боролся он, чтобы остановить падение, но смог его лишь замедлить.
Земля была под ним в пятнадцати метрах… в десяти… в пяти…
Сначала она была подернута мутно-кровавой пеленой, потом стала просто черной…
— Наконец-то Князь Калкин сражен в битве, — мягко сказал кто-то.

Брахма, Мара, да два полубога, Бора и Тикан, вот и все, больше некому было конвоировать Сэма и Яму из умирающего города Дезирата на реке Ведре. А перед ними брела леди Ратри с веревочной петлей на шее.
Они забрали Сэма и Яму в громовую колесницу, которая была в еще более плачевном состоянии, чем сразу после падения: в правом борту ее зияла огромная дыра, а часть хвостового оперения исчезла неизвестно куда. Они сковали пленников цепями, сняв с них предварительно Талисман Бича и малиновый плащ Смерти. Они связались с Небесами, и вскоре за ними прибыла гондола.
— Мы победили, — сказал Брахма. — Дезирата больше нет.
— Дорогая победа, на мой взгляд, — сказал Мара.
— Но мы победили!
— А Черный опять шевелится.
— Он хотел лишь испытать нашу силу.
— И что он должен о ней решить? Что мы потеряли всю армию? И даже нескольких богов?
— Мы бились со Смертью, ракшасами, Калкиным, Ночью и Матерью Зноя. После такой победы Ниррити не осмелится вновь поднять на нас руку.
— Могуч Брахма, — сказал Мара и отвернулся.
Властители Кармы вызваны были, чтобы судить пленных.
Леди Ратри изгнана была из Града и осуждена на пребывание в мире простой смертной, воплощенной всегда в располневшие немолодые тела, которые не могли принять на себя ее Облик или Атрибуты. Так милостиво обошлись с ней, поскольку решено было, что стала она заговорщицей случайно, неосторожно доверившись Кубере.
Когда послали за Владыкой Ямой, дабы предстал он перед судом, то обнаружили в камере лишь его мертвое тело. Оказалось, что у него в тюрбане спрятана была маленькая металлическая коробочка. И она взорвалась.
После вскрытия Властители Кармы дали свои разъяснения.
— Почему он не принял яд, если хотел умереть? — спросил Брахма. — Легче скрыть пилюлю, чем мину.
— Теоретически возможно, — сказал один из Властителей, — что где-то в мире он заготовил другое тело, в которое намеревался себя переслать при помощи самовзрывающегося по завершении работы устройства.
— Такое возможно?
— Нет, конечно. Аппаратура для передачи громоздка и сложна. Яма, правда, хвастался, что он может все. Однажды он пытался меня убедить, что подобный прибор можно построить. Но контакт между двумя телами должен быть непосредственным и осуществляться при помощи многих проводов и кабелей. И никакое миниатюрное устройство не способно развить нужную мощность.
— Кто построил вам психозонд? — спросил Брахма.
— Господин Яма.
— А Шиве громовую колесницу? А Агни огневой жезл? Грозный лук Рудре? Трезубец? Пресветлое Копье?
— Яма.
— Я бы хотел сообщить вам, что примерно в то же время, когда, должно быть, работала эта крошечная коробочка, сам собою включился главный генератор в Безбрежных Чертогах Смерти. Он проработал неполных пять минут и сам же отключился.
— Была передача?
Брахма пожал плечами.
— Пора наказать Сэма.
Что и было сделано. И поскольку один раз он уже умирал и это не дало желаемого эффекта, на сей раз решено было не ограничиваться смертным приговором.
И он был перенесен. Но не в другое тело.
Возвели радиобашню, Сэма, накачав наркотиками, должным образом подготовили к переносу, облепив проводами и датчиками. Но связаны те были не с другим телом, а с особым преобразователем.
И излучен был его атман через открывшийся купол прямо в огромное магнитное облако, окружавшее всю планету и прозывавшееся Мостом Богов.
И даровано ему было затем уникальное отличие: единственным на Небесах дважды прошел он через погребальные обряды. Ну а для Ямы это были первые похороны, и, глядя, как поднимается ввысь дым от костров, гадал Брахма, где он сейчас на самом деле.
— Будда погрузился в нирвану, — возвестил Брахма. — Молитесь по Храмам! Пойте на улицах! Во славе ушел он! Преобразовал он старую религию, и лучше мы теперь, чем были когда-либо! Пусть всякий, кто не согласен, вспоминает Дезират!
Так оно и было.
Но так и не нашли они Владыку Куберу.
Демоны разгуливали на свободе.
Наращивал силы Ниррити.
То тут, то там находился кто-то, кто помнил бифокальные очки или бурление ватерклозета, нефтехимию или двигатели внутреннего сгорания — и день, когда отвратило солнце лик свой от правосудия Небес.
А Вишну говаривал, что наконец-то явилось на Небеса запустение.

VII 

Еще одним именем, которым его называли, было Майтрея, что означает Князь Света. Вернувшись из Золотого Облака, отправился он во Дворец Камы в Хайпуре, чтобы собраться с силами и приготовиться к последнему дню юги. Обмолвился однажды один мудрец, что никому не дано встретить этот день, лишь потом узнаешь, что же произошло. Ибо не отличить его рассвет от любого другого рассвета, и течет он, как все, переиначивая историю мира.
Иногда звали его Майтрея, что значит Князь Света…
Мир — это жертвенный огонь, солнце — его топливо, солнечные лучи — дым, день — пламя, стороны света — угли и искры. На этом огне вершат боги подношение веры. Из подношения этого рождается Царь Луна.
Дождь, о Гаутама, это огонь, год — его топливо, облака — дым, молния — пламя, угли, искры. На этом огне вершат боги подношение Царя Луны. Из подношения этого рождается дождь.
Мир, о Гаутама, это огонь, земля — его топливо, огонь — дым, ночь — пламя, луна — угли, звезды — искры. На этом огне вершат боги подношение дождя. Из подношения этого возникает пища.
Мужчина, о Гаутама, это огонь, его открытый рот — это топливо, дыхание — дым, речь — пламя, глаз — угли, ухо — искры. На этом огне вершат боги подношение пищи. Из подношения этого возникает детородная сила.
Женщина, о Гаутама, это огонь, тело ее — его топливо, волосы — дым, лоно — пламя, наслаждения — угли и искры. На этом огне вершат боги подношение детородной силы. Из подношения этого рождается человек. Он живет столько, сколько суждено ему прожить.
Когда человек умирает, уносят его, чтобы предать огню. Огонь становится его огнем, топливо — его топливом, дым — дымом, пламя — пламенем, угли — углями, искры — искрами. На этом огне вершат боги подношение человека. Из подношения этого выходит человек в сияющем величии.
Брихадараньяка упанишада (VI, 2, 9-14).

В высоком синем дворце, увенчанном стройными шпилями и украшенном филигранью резных дверей, где воздух пропитан терпкой морской солью и пронизан криками населяющих прибрежье тварей, отчего быстрее бьется сердце и сильнее жаждешь жизни и ее удовольствий, Господин Ниррити Черный допрашивал приведенного к нему человека.
— Как тебя зовут, мореход? — спросил он.
— Ольвагга, Господин, — отвечал капитан. — Почему перебил ты всю мою команду, а меня оставил в живых?
— Потому что я желаю допросить тебя, Капитан Ольвагга.
— О чем же?
— О многом. О том, что старый морской волк может вызнать в своих скитаниях. Хорошо ли я контролирую южные морские линии?
— Лучше, чем я думал, иначе меня здесь не было бы.
— Многие боятся рисковать, да?
— Да.
Ниррити подошел к окну и, повернувшись к пленнику спиной, долго смотрел на море. Потом снова заговорил:
— Я слышал, что немалых успехов добилась на севере наука со времен, гм, битвы при Дезирате.
— Я тоже слыхивал об этом. И знаю, что так оно и есть. Сам видел паровую машину, Печатные станки вошли в обиход. Ноги мертвых ящеров дергаются от знакомства с гальванизмом. Повысилось качество стали. Вновь изобрели микроскоп и телескоп.
Ниррити обернулся к нему, и некоторое время они изучали друг друга.
Ниррити был маленьким человечком с огоньком в глазах, мимолетной улыбкой, темными волосами, забранными серебряным обручем, вздернутым носом и глазами под цвет его дворца. Одет он был во все черное, а кожа его, похоже, давно не встречала солнечных лучей.
— А почему Боги из Града не смогли это предотвратить?
— Мне кажется, что они просто ослабели, в чем ты, наверное, и хочешь убедиться, Господин. После холокоста на Ведре они вроде бы боятся искоренять прогресс машинерии силой. А еще говорят, что внутри Града сейчас свои распри — между полубогами и уцелевшими из старших. К этому добавляется проблема новой религии. Люди нынче не боятся Небес, как раньше. Они способны постоять за себя; и теперь, когда они лучше подготовлены, боги уже не спешат вступать с ними в открытые конфликты.
— Значит, Сэм победил. Через годы он разбил их.
— Да, Ренфрю. Думаю, ты прав.
Ниррити бросил быстрый взгляд на двух стражников, стоявших по бокам Ольвагги.
— Ступайте, — приказал он и затем, когда они вышли, добавил: — Ты знаешь меня?
— Угу, капеллаша. Я ведь Ян Ольвегг, капитан «Звезды Индии».
— Ольвегг. Это кажется невозможным.
— И однако, так оно и есть. Это ныне старое тело я получил в тот день, когда Сэм разгромил Властителей Кармы в Маратхе. Я был там.
— Один из Первых и — да! — христианин!
— По случаю, когда у меня истощаются индийские ругательства.
Ниррити положил руку ему на плечо.
— Значит само твое существо изнемогает, должно быть, от боли, внимая насаждаемому ими богохульству!
— Не очень-то я их жалую, да и они меня тоже.
— Еще бы. Но вот Сэм — он же делал то же самое — преумножая число ересей, еще глубже погребая истинное Слово…
— Оружие, Ренфрю, — сказал Ольвегг. — Оружие и ничего более. Я уверен, что он хотел стать богом не больше, чем ты или я.
— Может быть. Но лучше бы он подыскал другое оружие. Хоть он и побеждает, души их все равно потеряны.
Ольвегг пожал плечами.
— Я, в отличие от тебя, не богослов…
— Но ты поможешь мне? Веками я накапливал силы, наращивал свою мощь. У меня есть люди и есть машины. Ты сказал, что враг ослаблен. Моя нежить — отродья не мужчины и женщины — не ведают страха. У меня есть небесные гондолы — множество гондол. Я могу добраться до их Града на полюсе. Я могу разрушить их Храмы по всему миру. Полагаю, пришла пора очистить мир от этой скверны. Вновь должна воцариться истинная вера! Скоро! Уже недолго ждать!
— Как я сказал, я не богослов. Но мне тоже хочется увидеть, как падет Град, — сказал Ольвегг. — Я помогу тебе всем, чем смогу.
— Тогда мы захватим для начала несколько их городов и оскверним их Храмы, чтобы посмотреть, что они предпримут в ответ.
Ольвегг кивнул.
— Ты будешь моим советником. Окажешь мне моральную поддержку, — сказал Ниррити и опустил голову. — Молись со мною, — велел он.

Долго стоял старик перед Дворцом Камы в Хайпуре, разглядывая его мраморные колонны. Наконец одна из девушек сжалилась над ним и вынесла ему хлеба и молока. Он съел хлеб.
— Выпей и молоко, дедушка. Оно полезно для всех и укрепит твою плоть.
— К черту! — сказал в ответ старик. — К черту молоко! И мою треклятую плоть! Впрочем, если уж на то пошло, так и дух.
Девушка отпрянула назад.
— Так-то ты отвечаешь на проявленное милосердие!
— Я ругаю не твое милосердие, детка, а твой вкус в том, что касается напитков. Ты что, не могла нацедить мне на кухне глоток-другой самого дрянного винца?.. Того, которое не придет в голову заказывать даже забулдыгам, а повар не осмелится брызнуть на самый дешевый кебаб. Я жажду выжатого из гроздьев, а не из коровы!
— Может быть, тебе подать меню? Уходи отсюда, покуда я не позвала слуг!
Он посмотрел ей в глаза.
— Не обижайся, леди, прошу тебя. Попрошайничество, видишь ли, дается мне с трудом.
Она взглянула в его черные как смоль глаза, затерявшиеся в лабиринте испещривших задубевшую от загара кожу морщинок. В бороде у него проглядывали черные пряди, неуловимая улыбка играла в уголках рта.
— Хорошо… ступай за мной, мы пройдем через черный ход на кухню, может, там найдется что-нибудь для тебя. Хотя, по правде говоря, я не знаю, почему это делаю.
Пальцы его дернулись, когда она от него отвернулась, а на губах заиграла улыбка, он направился за ней следом, присматриваясь к ее походке.
— Потому что я так захотел, — сказал он.

Не по себе было вожаку ракшасов Тараке. Расположившись на проплывавших в полуденной лазури облаках, размышлял он о путях силы. Случилось ему когда-то быть могущественнейшим. Во дни, предшествовавшие обузданию, некому было встать поперек его пути. И тут явился Бич, Сиддхартха. И когда узнал о нем Тарака — о Калкине, наделенном немалой силой, — понял он, что рано или поздно суждено будет им сойтись, чтобы смог он испытать силу того Атрибута, которым, как говорили, обзавелся Калкин. И когда наконец пересеклись их пути — в тот великий, давно ушедший день, когда вспыхивали факелами от их неистовства вершины гор, — победил тогда Бич. И когда встретились они вторично, уже через века, так или иначе, но опять сломил он ракшаса, и было это поражение еще тяжелее первого. Но только ему и удалось такое, а сейчас ушел он из мира. Более же никому было не под силу превозмочь Владыку, Адова Колодезя. Но тут оспорить его силу явились боги. Когда-то смеялся он над их ничтожеством, над их неуклюжими попытками подчинить себе свои принесенные мутациями способности, используя наркотики, гипноз, медитацию, нейрохирургию, — выковать из них Атрибуты, — но выросли за века их силы. Четверо, всего четверо из них явились в Адов Колодезь — и все его легионы не в силах оказались их отразить. Силен был тот, кого звали Шивой, но Бич позднее убил его. Так и должно было быть, ибо признавал Тарака Бича себе равным. Женщину в расчет он не принимал, ведь была она всего-навсего женщиной, и понадобилась ей помощь Ямы. Но вот Бог Агни, душа которого сверкала ярким, нестерпимым пламенем, — его Тарака почти боялся. Опять вспомнил владыка ракшасов тот день, когда в Паламайдзу явился в одиночку во дворец к нему Агни и бросил вызов. Не под силу оказалось ракшасу тогда остановить пришельца, как он ни пытался, и сам дворец его пал жертвой пламени. Повторилось то же и в Адовом Колодезе, опять ничего не могло остановить пламенного бога. И дал тогда Тарака себе обещание, что придет день, и испытает он его силу, как было то уже с Сиддхартхой, чтобы либо победить, либо подчиниться. Но так ему это и не удалось. Бог Огня сам пал перед Красным — четвертым в Адовом Колодезе, — который повернул неведомым образом пламя его на свой же источник в день великого побоища у Дезирата на реке Ведре. И означало это, что он, Красный, и есть величайший. Разве сам Бич не предостерегал его от Ямы-Дхармы, бога Смерти? Да, из всех живущих ныне на белом свете выпивающий жизнь глазами был могущественнейшим. Однажды Тарака чуть не пал жертвой его силы, было это в громовой колеснице. Еще раз попытался он испытать его силу, но вынужден был тут же остановиться, ибо оказались они в тот раз на время союзниками. Потом рассказывали, что умер Яма в Небесном Граде. Позднее же говорили, что разгуливает он все еще по свету. Что не может он, будучи Владыкой Смерти, умереть без собственной на то воли. И поверил в это Тарака, принял все последствия, отсюда проистекающие. И значило это, что вернется он, Тарака, на далекий южный остров с синим дворцом, где дожидается его ответа Повелитель Зла, Ниррити Черный. И примет он его предложение. И, отправившись из Махаратхи от моря на север, присоединят ракшасы свою мощь к силам темного Властелина, разрушат вместе с ним один за другим Храмы шести крупнейших городов юго-запада, зальют улицы их кровью горожан, смешанной с кровью лишенных проблеска души легионеров Черного, — пока не выступят на защиту их боги и не встретят свою судьбу. Если же боги не выступят, явится это признанием полной их немощи. Тогда пойдут ракшасы на приступ Небесного Града, и разрушит Ниррити его и сравняет с землей; падет Шпиль Высотою В Милю, расколется свод Небес, увидят огромные белые кошки Канибуррхи вокруг развалины, и покроет наконец павильоны богов и полубогов толстая пелена полярного снега. И все это, на самом-то деле, с одной всего целью — если оставить в стороне, что развеет это отчасти скуку и приблизит наступление последних дней богов и людей в мире ракшасов. Где бы ни разгорелось большое сражение и вершились великие деяния огнем и мечом, — всюду, знал Тарака, явится он, Красный, ибо там его царство и тянет его туда его Образ. И знал Тарака, что будет искать, ждать, делать что угодно, как бы долго это ни продлилось, пока не наступит наконец тот день, когда взглянет он опять в черное пламя, бушующее в глубине глаз Смерти…

Брахма бросил взгляд на карту, а затем вновь обернулся к хрустальному экрану, вокруг которого, зажав в зубах собственный хвост, обвился бронзовый нага.
— Пожар, жрец?
— Пожар, Брахма… в огне все склады!
— Прикажи людям потушить огонь.
— Они уже борются с ним.
— Тогда зачем же ты меня беспокоишь?
— Здесь царит страх, Великий.
— Страх? Перед чем?
— Перед Черным, чье имя я не могу произнести в твоем присутствии, — силы которого ежечасно растут на юге и перерезали все торговые пути.
— Почему это ты должен бояться произнести имя Ниррити в моем пристутствии? Мне ведомо о Черном. Ты полагаешь, что пожар — это его рук дело?
— Да, Великий, — или скорее какого-то нанятого им негодяя. Ходят упорные слухи, что он намерен отрезать нас от остального мира, подорвать наше благосостояние, уничтожить наши запасы, посеять в душах сомнения, ибо он планирует…
— Захватить вас, конечно.
— Твои слова, Всемогущий.
— Быть может, так оно и есть, жрец. Скажи мне, вы не верите, что боги вступятся за вас, если Повелитель Зла осмелится напасть?
— В этом никогда не было и тени сомнения, Могущественнейший. Мы просто хотим напомнить тебе о подобной возможности и освежить наши постоянные мольбы о прощении и божественном покровительстве.
— Ты услышан, жрец. Не бойтесь.
Брахма выключил связь.
— Он нападет.
— Конечно.
— Насколько он силен, вот что меня интересует. Никто не знает, каковы в действительности его силы. Не так ли, Ганеша?
— Ты спрашиваешь меня, Владыка? Твоего смиренного политического советника?
— Больше я никого здесь не вижу, смиренный богодел. Не знаешь ли ты о ком-нибудь, кто мог бы это знать?
— Нет, Владыка, не знаю. Все избегают нечистого, будто он настоящая смерть. В общем-то, так оно и есть. Ты же знаешь, что ни один из трех посланных мною на юг полубогов так и не вернулся.
— Но они же были сильны, как бы их там ни звали, не так ли? И давно это было?
— Последний — год тому назад. Тогда мы послали нового Агни.
— Да, он, правда, был не очень-то хорош — все еще пользовался гранатами и взрывчаткой… но силен.
— Морально, может быть. Когда богов становится меньше, приходится обходиться полубогами.
— В былые дни я просто взял бы громовую колесницу…
— В былые дни не было громовой колесницы. Яма…
— Замолчи! Теперь-то у нас есть громовая колесница. Я думаю, что высокий гриб дыма изогнется вскоре над дворцом Ниррити.
— Брахма, мне кажется, Ниррити может остановить громовую колесницу.
— С чего ты взял?
— Судя по некоторым полученным из первых рук сообщениям, он, кажется, использует против наших боевых судов, посылаемых бороться с его бандитами, самонаводящиеся ракеты.
— Почему ты не сказал мне об этом раньше?
— Это совсем новые донесения. Мне еще не представлялось возможности тебе о них сообщить.
— Тогда ты считаешь, что нападать нам не стоит?
— Не стоит. Подождем. Пусть первый ход сделает он сам, чтобы мы смогли оценить его силу.
— Тем самым нам придется принести в жертву Махаратху?
— Ну и что? Ты что, никогда не видел падения города?.. Какой ему будет толк от временного владения Махаратхой? А ежели мы не отберем ее обратно — ну так пусть этот самый гриб со своей белой шляпкой вырастет там, в Махаратхе.
— Ты прав. Игра стоит свеч, мы оценим его силы и отчасти истощим их. Ну а пока нам надо подготовиться.
— Да. Каковы будут твои приказания?
— Привести в состояние готовности все силы в Граде. Отозвать Владыку Индру с восточного континента — немедленно!
— Будет сделано.
— И оповестить остальные пять городов на реке — Лананду, Хайпур, Килбар…
— Тотчас же.
— Тогда ступай!
— Уже ушел.

Время как океан, пространство как его воды, в середине же — Сэм — покоясь, решая…
— Бог Смерти, — позвал он, — перечисли наши силы.
Яма потянулся и зевнул, потом поднялся с алого ложа, на котором подремывал, почти невидимый на его фоне. Он пересек комнату и посмотрел Сэму в глаза.
— Оставляя в стороне Облик, вот мой Атрибут.
Сэм встретил его взгляд и выдержал его.
— Это что, ответ на мой вопрос?
— Отчасти, — ответил Яма, — но в основном это испытание твоей собственной силы. Она вроде бы возвращается. Ты выдерживал мой смертельный взгляд дольше, чем это под силу любому смертному.
— Я знаю, что моя мощь возвращается. Я чувствую это. И не она одна, многое возвращается сейчас ко мне. Все эти дни, проведенные здесь, во дворце Ратри, продолжал я размышлять о прошлых своих жизнях. И ты знаешь, бог смерти, сегодня я пришел к выводу, что не были они одной сплошной неудачей. Хотя раз за разом и побеждали меня Небеса, многого стоила им каждая очередная победа.
— Да, вполне может статься, что ты — орудие в руках судьбы. Они сейчас и в самом деле слабее, чем в те времена, когда ты пошел наперекор их воле в Махаратхе. К тому же слабее они и относительно, поскольку люди стали с тех пор сильнее. Боги уничтожили Дезират, но не смогли уничтожить акселеризм. Потом попытались они похоронить буддизм в недрах своего собственного учения, но не смогли. В действительности, я не могу сказать, принесла ли твоя религия акселеризму пользу своими — то есть твоими — россказнями, поддержала ли она акселерацию хоть каким-нибудь образом, но тогда-то усомниться в этом не могло прийти в голову никому из богов. Ну а туману она напустила мастерски: отвлекла внимание богов от того вреда, который они сами себе нанесли, ведь после того, как их угораздило ее «принять» в качестве учения, все направленные против нее усилия возбуждали одновременно и антидеикратические настроения. Не будь ты столь практичен, ты мог бы показаться озаренным.
— Благодарю. Хочешь, я тебя благословлю?
— Нет, может, я тебя?
— Очень может быть, Смерть, но попозже. Но ты не ответил на мой вопрос. Пожалуйста, расскажи мне, какими силами мы располагаем.
— Хорошо. Вскоре прибудет Властитель Кубера…
— Кубера? А где он?
— Целые годы провел он в укрытии, впрыскивая в мир научные познания.
— Так много лет? Дряхлым, должно быть, стало его тело! Как он справляется?
— Ты не забыл Нараду?
— Моего старого врача из Капила?
— Его самого. Когда ты распустил своих копейщиков после сражения в Махаратхе, он удалился с помощью твоих вассалов в захолустье, прихватив с собой все оборудование, которое вы забрали из Палаты Кармы. Я засек его много лет назад. После падения Дезирата я, ускользнув с Небес путем Черного Колеса, вывел Куберу из его бункера под павшим городом. А потом он уже сам вступил в союз с Нарадой, который заправляет нынче в горах подпольной лавкой тел. Они работают на пару. Мы открыли подобные пункты и в нескольких других местах.
— И Кубера будет здесь? Отлично!
— А Сиддхартха все еще Князь Капила. И призыв к войскам княжества будет, вне всякого сомнения, услышан. Мы уже призвали их.
— Горсточка, вероятно. Но все равно приятно об этом узнать, да…
— Еще Господин Кришна.
— Кришна? Что ему делать на нашей стороне? Где он?
— Он был здесь. Я наткнулся на него в первый же день по прибытии. Он как раз заходил с одной из девиц. Весьма патетично.
— Патетично? Почему?
— Он стар. Достойный жалости слабый старик, но все еще пьяница и развратник. И однако Облик все еще служит ему, время от времени наделяя его долей былой харизмы и частью его колоссальной витальности. Его изгнали с Небес после Дезирата — всего лишь за то, что он не пожелал сражаться против Куберы и меня, как сделал, например, Агни. Более полувека скитался он по свету, пьянствуя, занимаясь любовью, играя на своей свирели, — и старея. Мы с Куберой несколько раз пытались отыскать его, но он нигде не задерживался подолгу, и где его только не носило! Чего еще ждать от отставного божества плодородия.
— А какая нам от него польза?
— В тот же день я послал его к Нараде за новым телом. Они прибудут вместе с Куберой. Он тоже всегда быстро восстанавливает свои силы после перерождения.
— Но нам-то какая от него польза?
— Не забывай, что ведь именно он уничтожил черного демона Бану, повстречать которого боялся даже Индра. Когда он трезв, трудно найти на свете бойца опаснее. Яма, Кубера, Кришна и — если ты пожелаешь — Калкин! Мы станем новыми локапалами, мы будем заодно.
— Согласен.
— Так тому и быть. Пусть шлют они против нас команды богов-практикантов! Я спроектировал новое оружие. Досадно, что приходится иметь дело с таким количеством его совершенно разных, чаще всего экзотических типов. Я распыляю свой гений, доводя каждый экземпляр до состояния произведения искусства, вместо того чтобы разработать массовое производство нескольких конкретных средств нападения. Но диктуется это многообразием паранормального. Всегда отыщется кто-нибудь, чей Атрибут окажется противоядием против данного конкретного оружия. Ну да ладно, пусть свернется у них в жилах кровь от моего ружья «Геенна», пусть скрестят они клинки с электромечом, пусть предстанут перед фонтанирующим струйками цианида и диметилсульфаксида щитом — и поймут, что противостоят им локапалы.
— Теперь я вижу, Смерть, почему любой бог — даже Брахма — может исчезнуть, и его заменит другой; любой, но не ты.
— Спасибо. Есть ли у тебя какой-либо план?
— Пока нет. Мне понадобится больше информации о имеющихся у Града силах. Демонстрировали ли Небеса свою мощь за последние годы?
— Нет.
— Если бы нашелся какой-нибудь способ испытать их, не выдавая себя… Может быть, ракшасы…
— Нет, Сэм. Я им не доверяю.
— Я тоже. Но подчас с ними можно иметь дело.
— Как ты — в Адовом Колодезе и Паламайдзу?
— Хороший ответ. Может, ты и прав. Я еще подумаю об этом. А еще меня интересует Ниррити. Как идут дела у Черного?
— В последние годы он добился господства на море. Слухи гласят, что растут его легионы и что занят он постройкой военных машин. Я же когда-то уже говорил тебе о моих опасениях в его отношении. Давай-ка держаться от Ниррити как можно дальше. У него с нами только одно общее — желание низвергнуть Небеса. Он не акселерист и не деикрат, стоит ему прийти к власти, и он насадит повсюду такое темное средневековье, какое и не снилось тому строю, с которым мы боремся. Быть может, лучшей линией поведения для нас было бы спровоцировать конфликт, битву между Ниррити и Богами из Небесного Града, а самим выждать, чтобы потом напасть на победителя.
— Вполне может быть, что ты прав, Яма. Но как это сделать?
— Но это вполне может случиться само собой — и скоро. Махаратха затаилась, сжалась в комок, косясь с опаской на омывающее ее море. Ты же стратег, Сэм, а я — всего-навсего тактик. Мы отозвали тебя как раз для того, чтобы ты сказал нам, что делать. Прошу, обдумай все хорошенько, ведь ты теперь снова стал самим собой.
— Ты все время подчеркиваешь эти последние слова.
— Угу, проповедник. Ты же еще не испытан в бою после своего возвращения из блаженства нирваны… Скажи, а по-буддистски-то ты сможешь сражаться?
— Вероятно, но мне пришлось бы стать личностью, которая представляется мне ныне отвратительной.
— Хорошо… а может, нет. Но не забывай об этом, коли мы окажемся в затруднении. Или, по крайней мере, чтобы быть в безопасности, тренируйся каждую ночь перед зеркалом, читай лекции по эстетике вроде той, что ты прочел в монастыре Ратри.
— Не хотелось бы.
— Знаю, но надо.
— Лучше я попрактикуюсь с клинком. Добудь его мне, и я дам тебе пару уроков.
— Ого! Ну ладно! Если урок будет хорош, ты добудешь себе новообращенного.
— Ну так пошли во двор, и я просветлю тебя.

Когда поднял в своем синем дворце руки Ниррити, с ревом сорвались с палуб его кораблей ракеты и дугой перечеркнули небо над Махаратхой.
Когда закрепил он на груди черный свой доспех, упали ракеты на город, извергая из себя пламя.
Когда натянул сапоги, вошел его флот в гавань.
Когда запахнул он черный плащ и, застегнув его на груди, надвинул на лоб шлем из вороненой стали, завели под палубами свой негромкий перестук его сержанты.
Когда застегнул он свой пояс с ножнами, зашевелились в трюмах зомби.
Когда натянул кожаные со стальными пластинами перчатки, приблизился флот его, подгоняемый поднятым ракшасами ветром, к причалу.
Когда дал он знак юному своему адъютанту, Ольвагге, следовать за собою во двор, бессловесные воины поднялись на палубы кораблей и уставились на пылающую гавань.
Когда зарокотали моторы темной небесной гондолы и дверь ее открылась перед ними, первый из его кораблей бросил якорь.
Когда вошли они в гондолу, первый отряд его войск вступил в Махаратху.
Когда прибыли они в Махаратху, город пал.

В зеленом сплетении веток высоко над землей пели в саду птицы. Рыбы, словно старые монеты, лежали на дне в голубом пруду. Пунцовые, с мясистыми лепестками цветы изливали в воздух благоухание, рядом с ее нефритовой скамьей проглядывал кое-где и желтый львиный зев. Упершись левой рукой о белую кованую спинку скамьи, она смотрела, как, шаркая по каменным плитам дорожки, к ней не спеша приближаются его сапоги.
— Сэр, это частный сад, — заявила она.
Он остановился перед скамьей и взглянул на нее сверху вниз. Мускулистый, загорелый, темноглазый и темнобородый, он смотрел на нее безо всяких эмоций, потом улыбнулся. Из синей ткани и кожи были его одежды.
— Для гостей, — продолжала она, — предназначен сад с другой стороны здания. Пройдешь под арку и…
— У себя в саду я всегда был рад тебя видеть, Ратри, — сказал он.
— Себя?..
— Кубера.
— Боже, Кубера! Ты не…
— Нет, не толстый. Я знаю. Ничего удивительного: новое тело и ни минуты покоя. Мастерить это дьявольское оружие Ямы, перевозить его…
— Когда ты прибыл?
— Сию минуту. Прихватив с собой Кришну и партию взрывчатки, гранат и противопехотных мин…
— Боги! Как давно было все…
— Да. Очень. Но я все равно должен принести тебе свои извинения. Меня это угнетало все эти долгие годы. Я корю себя, Ратри, что тогда, той ночью втянул тебя во все эти междуусобицы. Мне нужен был твой Атрибут, и я впутал в это дело тебя. Терпеть не могу пользоваться кем бы то ни было подобным образом.
— Я бы все равно покинула вскоре Небеса, Кубера. Так что не очень-то переживай и не вини себя. Вот разве что тело хотелось бы посимпатичнее… Ну да это не главное.
— Я дам тебе новое тело, леди.
— Попозже, Кубера. Прошу, садись. Вот сюда, ты голоден? Хочешь пить?
— Да и еще раз да.
— Вот фрукты, сома. Или ты предпочитаешь чай?
— Нет, спасибо, лучше сома.
— Яма говорит, что Сэм оправился от своей святости.
— Это хорошо, он нам все нужнее. Ну как, он еще не разработал для нас план действий?
— Яма мне не говорил. Но возможно, что Сэм не говорил Яме.
На соседнем дереве вдруг заколыхались ветви, и на землю спрыгнул Так, приземлившись прямо на четвереньки. Пробежав по плитам, он замер у скамьи.
— Ваши пересуды разбудили меня, — проворчал он. — Что это за тип, Ратри?
— Господин Кубера, Так.
— Ежели так оно и есть, то до чего же он изменился! — сказал Так.
— То же можно сказать и про тебя, Так от Архивов. Почему ты все еще обезьянничаешь? Яма может вернуть тебя в человеческое тело.
— Обезьяной я полезней, — ответил Так. — Я — замечательная ищейка и шпион, даже лучше собаки, а с другой стороны, я сильнее человека. А кто сможет отличить одну обезьяну от другой? Так что я останусь в этом теле, пока не пройдет нужда во всех этих достоинствах.
— Похвально, похвально. Ну а об активности Ниррити ничего нового не слышно?
— Его суда подбираются все ближе и ближе к большим портам, — сказал Так. — И их, похоже, становится все больше. А в остальном — ничего нового. Судя по всему, боги его побаиваются, коли не рассеивают они его силы.
— Ну да, — заметил Кубера, — он же теперь — величина неизвестная. Я склоняюсь к тому, что он — ошибка Ганеши. Ведь именно Ганеша дозволил ему убраться с Небес, да еще и прихватить с собой все свое оборудование. Я думаю, Ганеше хотелось иметь под рукой какого-нибудь врага богов, если вдруг в нем возникнет экстренная надобность. Он даже и представить себе не мог, что гуманитарий сумеет так распорядиться этим оборудованием и накопить подобные силы.
— Логично, — согласилась Ратри. — Даже я слышала, что именно такими соображениями Ганеша зачастую и руководствуется. Ну и что он будет делать теперь?
— Отдаст Ниррити первый город, на который тот нападет, чтобы присмотреться к его атакующим возможностям и оценить его силы, — если, конечно, ему удастся удержать Брахму от активных действий. А потом — ударит по Ниррити. Махаратха должна пасть, а нам следует держаться поблизости. Интересно будет даже просто понаблюдать.
— Но ты думаешь, что одним наблюдением дело для нас не окончится? — спросил Так.
— Ну да. Сэм отлично понимает, что мы должны быть готовы произвести нужное количество нового оружия — и кое-что из него и употребить. Мы должны будем сразу среагировать на их действия, а они, Так, скорее всего не заставят себя ждать.
— Наконец-то, — ответил тот. — Я всегда хотел сражаться в битве бок о бок с Бичом.
— В ближайшие недели, уверен, что многие желания исполнятся, а многие потерпят крах.
— Еще сомы? Фруктов?
— Спасибо, Ратри.
— А тебе, Так?
— Разве что банан.

Под сенью леса, у вершины высокого холма восседал Брахма, словно химера, водруженная на водосток готического храма, и не отрываясь глядел вниз, на Махаратху.
— Они оскверняют Храм.
— Да, — отвечал Ганеша. — Чувства Черного с годами не меняются.
— С одной стороны, жалко. С другой — страшновато. У них винтовки и пистолеты.
— Да. Они сильны. Вернемся в гондолу.
— Чуть позже.
— Я боюсь, Владыка… они, быть может, слишком сильны — здесь и сейчас.
— Что ты предлагаешь?
— Они не могут подняться на кораблях вверх по реке. Если они захотят атаковать Лананду, им придется передвигаться по суше.
— Конечно. Если только у него не хватит кораблей воздушных.
— А если они захотят напасть на Хайпур, они должны будут углубиться еще дальше.
— Ну! А если они захотят напасть на Килбар, то еще дальше! Не тяни! На что ты намекаешь? К чему ведешь?
— Чем дальше они зайдут, тем больше перед ними встанет проблем, тем уязвимее они будут для партизанских атак на всем протяжении…
— Ты что, предлагаешь, чтобы я ограничился легкими нападками, наскоками на его войска? Чтобы я позволил им промаршировать по стране, занимая город за городом? Они окопаются в ожидании подкреплений, чтобы удержать завоеванное, и только потом двинутся дальше. Только идиот поступил бы иначе. Если мы будем ждать…
— Посмотри-ка вниз!
— Что? Что это?
— Они готовятся к выступлению.
— Невероятно!
— Брахма, ты забываешь, что Ниррити — фанатик, безумец. Ему не нужна Махаратха — точно так же, как Лананда или Хайпур. Он хочет уничтожить наши Храмы и нас самих. Помимо этого, волнуют его в этих городах души, а не тела. Он пройдет по стране, уничтожая всякий попадающийся ему на пути символ нашей религии, пока мы не решим сразиться с ним. Если же мы этого не сделаем, он, вероятно, разошлет миссионеров.
— Но мы должны же что-то сделать!
— Для начала дать ему ослабеть от его же похода. Когда он будет достаточно слаб, ударить! Отдай ему Лананду. И Хайпур, если понадобится. Даже Килбар и Хамсу. Когда он ослабнет, сотри его с лица земли. Мы можем обойтись без этих городов. Сколько там мы разрушили сами? Тебе, наверное, даже не припомнить!
— Тридцать шесть, — промолвил Брахма. — Вернемся на Небеса, и я обдумаю все это. Если я последую твоему совету, а он отступит раньше, чем мы сочтем его достаточно слабым, велики будут наши потери.
— Готов побиться об заклад, что он не отступит.
— Жребий кидать не тебе, Ганеша, а мне. Взгляни, с ним эти проклятые ракшасы! Быстро уходим, пока они нас не засекли.
— Да, быстрее!
И они пустили своих ящеров обратно в лес.

Кришна отложил свою свирель, когда к нему пришел посланник.
— Да? — спросил он.
— Махаратха пала…
Кришна встал.
— А Ниррити готовится выступить на Лананду.
— А что предпринимают боги для ее защиты?
— Ничего. Абсолютно ничего.
— Пойдем со мной. Локапалам надо посовещаться.
На столе оставил Кришна свою свирель.

В эту ночь стоял Сэм на самом верхнем балконе дворца Ратри. Струи дождя, словно ледяные гвозди, протыкали насквозь ветер и рушились сверху на него. А на левой его руке светилось изумрудным сиянием железное кольцо.
Падали, падали и падали с небес молнии — и оставались.
Он поднял руку, и загрохотал гром, загрохотал предсмертным ревом всех драконов, что обитали, быть может, где-то, когда-то…
Ночь отступила, ибо стояли перед Дворцом Камы в ту ночь огненные элементали.
Поднял Сэм обе руки, и как один поднялись они в воздух и закачались высоко в ночном небе.
Он сделал знак, и пронеслись они над Хайпуром с одного конца города на другой.
И закружили по кругу.
Затем разлетелись во все стороны и заплясали среди грозы.
Он опустил руки.
Они вернулись и вновь вытянулись перед ним.
Он не шевелился. Он ждал.
Сотню раз ударило сердце, и из темноты пришел к нему голос:
— Кто ты, дерзнувший командовать рабами ракшасов?
— Позови ко мне Тараку, — сказал в ответ Сэм.
— Я не подчиняюсь приказам смертных.
— Тогда взгляни на пламя истинного моего существа, пока я не приковал тебя к вон тому флагштоку — до скончания его века.
— Бич! Ты жив!
— Позови ко мне Тараку, — повторил он.
— Да, Сиддхартха. Будет исполнено.
Сэм хлопнул в ладоши, и элементали взмыли в небо, и снова темна была ночь над ним.
Приняв человеческое обличье, Владыка Адова Колодезя вошел в комнату, где в одиночестве сидел Сэм.
— В последний раз я видел тебя в день Великой Битвы, — заявил он. — Потом услышал, что они нашли способ тебя уничтожить.
— Как видишь, не нашли.
— Как ты вернулся в мир?
— Господин Яма отозвал меня назад — ты знаешь, Красный.
— Велика действительно его сила.
— Ее, по крайней мере, хватило. Ну а как нынче дела у ракшасов?
— Хорошо. Мы продолжаем твою борьбу.
— В самом деле? А каким образом?
— Мы помогаем твоему былому союзнику — Черному, Владыке Ниррити — в его войне против богов.
— Я так и подозревал. Поэтому-то я и решил с тобой встретиться.
— Ты хочешь соединиться с ним?
— Я все это тщательно продумал и, вопреки протестам и возражениям моих товарищей, я и в самом деле хочу с ним объединиться — при условии, что он заключит с нами соглашение. Я хочу, чтобы ты отнес ему мое послание.
— Что за послание, Сиддхартха?
— Гласящее, что локапалы — сиречь Яма, Кришна, Кубера и я — выступят вместе с ним на борьбу с богами, выступят во всеоружии, со всеми своими силами, машинами и помощниками, если откажется он от преследования исповедующих буддизм и индуизм — в этой форме, в какой сложились они в мире, — с целью обращения их в свою секту; и кроме того, если не будет он подавлять в отличие от богов акселеризм, коли будет победа на нашей стороне. Погляди на пламя его существа, когда даст он свой ответ, и сообщи мне, правду ли он сказал.
— Ты думаешь, он согласится на это, Сэм?
— Да. Он знает, что как только боги сойдут со сцены и перестанут насаждать индуизм, за ним последуют новообращенные, он мог убедиться в этом на моем буддистском примере — и это при ожесточенном противодействии богов. Ну а свой путь, свое учение считает он единственно верным, судьбоносным, и верит, что оно победит любое другое. Вот почему я думаю, что он согласится на честное соперничество. Передай ему мое послание и принеси мне его ответ. Хорошо?
Тарака заколебался. Лицо и левая рука его частично испарились.
— Сэм…
— Что?
— Какой же путь — истинный?
— Гм? Вот что ты у меня спрашиваешь? Откуда мне знать?
— Смертные зовут тебя Буддой.
— Только потому, что они обременены языком и неведением.
— Нет. Я смотрел на твое пламя и зову тебя Князем Света. Ты обуздываешь их, как обуздывал нас, ты выпускаешь их на волю, как выпустил нас. Тебе дана была власть дать им веру. Ты — тот, кем себя провозглашал.
— Я лгал. Сам я никогда в это не верил — да и сейчас не верю. Я мог бы точно так же выбрать другой путь. Например религию Ниррити, только распятие болезненно. Я мог выбрать то, что называется исламом, но я знал, как ловко смешивается он с индуизмом. Мой выбор основывался на выкладках, а не на вдохновении, и я — ничто.
— Ты — Князь Света.
— Отправляйся же с моим посланием. На темы религии мы сможем поспорить позднее.
— Локапалы, ты — говоришь, это Яма, Кришна, Кубера и ты сам?
— Да.
— Значит, он и в самом деле жив. Скажи мне, Сэм, до того, как я уйду… можешь ли ты победить в бою Господина Яму?
— Не знаю. Хотя — вряд ли. Не думаю, чтобы кто-нибудь мог.
— Ну а он может победить тебя?
— Вероятно — в честном поединке. Когда бы мы ни встречались в прошлом как враги, мне либо везло, либо удавалось его провести. В последнее время я фехтовал с ним, и тут ему нет равных. Уж слишком он ушл во всем, что касается разрушения и уничтожения.
— Ясно, — сказал Тарака, и его правая рука, прихватив с собой добрую половину грудной клетки, уплыла прочь. — Ну хорошо, спокойной тебе, Сиддхартха, ночи. Я ухожу с твоим посланием.
— Благодарю и — спокойной ночи и тебе.
Клуб дыма, струйка — и Тарака растворился в грозе.

Высоко над миром смерч — это Тарака.
Пусть гроза бушует вокруг него, нет ему дела до ее слепой ярости.
Грохотал гром, разверзлись хляби небесные, утонул во мраке Мост Богов.
Но все это его не беспокоило.
Ибо он — Тарака, вожак ракшасов, Владыка Адова Колодезя…
И он был могущественнейшим существом на свете, если не считать Бича.
А теперь Бич объявил ему, что и он не самый могущественный… и что опять они будут биться заодно.
Как высокомерно держался он со своею Силой и в своем Красном! В тот день… более полувека назад. У Ведры.
Уничтожить Яму-Дхарму, победить Смерть… это бы доказало превосходство Тараки над всеми…
А доказать это важнее, чем победить богов, которые все равно когда-нибудь уйдут из мира, ибо они не ракшасы.
Стало быть, послание Бича Ниррити — на которое, как сказал Сэм, Черный согласится, — поведано будет только грозе, а Тарака, глядя на ее огонь, увидит, что она не лжет. Ибо гроза никогда не лжет… и всегда говорит Нет!

Черный сержант провел его в лагерь. Он был великолепен в своих доспехах с блестящими украшениями, и он не был пленником: просто подошел к дозорному и сказал, что у него послание к Ниррити, поэтому и решил сержант сразу его не убивать. Он отобрал у него оружие и повел в ставку, расположившуюся в лесу неподалеку от Лананды; там он оставил его на попечение караульных, а сам пошел доложить своему Господину.
Ниррити и Ольвегг сидели внутри черного шатра. Рядом с ними была расстелена карта Лананды.
Когда по его приказу внутрь ввели пленника, Ниррити посмотрел на него и отпустил сержанта.
— Кто ты такой? — спросил он.
— Ганеша из Града. Тот самый, кто помог тебе бежать с Небес.
Ниррити вроде бы обдумал это.
— Припоминаю старинного дружка, — сказал он. — Почему ты пришел ко мне?
— Потому что настал подходящий момент. Ты, наконец, предпринял крестовый поход.
— Да.
— Я хотел бы обсудить его с тобой частным образом.
— Тогда говори.
— А этот приятель?
— Говорить при Яне Ольвегге — все равно, что говорить при мне. Говори все, что у тебя на уме.
— Ольвегг?
— Да.
— Ну ладно. Я пришел сказать тебе, что слабы Боги Града. Слишком слабы, я чувствую, чтобы победить тебя.
— Сдается мне, что ты прав.
— Но не настолько слабы, чтобы не причинить тебе огромный урон, когда сделают они свой ход. А если приложат они все свои силы в подходящий момент, так и вовсе может наступить равновесие.
— Я иду в бой, не забывая об этом.
— Лучше, чтобы твоя победа не стала слишком уж дорогостоящей. Ты знаешь, я же симпатизирую христианам.
— Так что же у тебя на уме?
— Я вызвался развернуть здесь некую партизанскую войну против тебя, только чтобы сообщить, что Лананда — твоя. Они не будут ее защищать. Если и дальше ты будешь продолжать наступление в том же духе — то есть не закрепляясь в завоеванных пунктах, — и двинешься на Хайпур, Брахма сдаст без боя и его. Ну а когда доберешься ты до Килбара, а силы твои несколько поредеют и ослабнут от битв за три первых города и от рейдов моих людей на протяжении всего пути, вот тут-то Брахма и обрушит на тебя всю мощь Небес, и нет никаких гарантий, что не потерпишь ты поражение под стенами Килбара. Наготове все силы Небесного Града. Они ждут тебя у врат четвертого на этой реке города.
— Ясно. Полезно знать об этом. Стало быть, они боятся того, что я несу им.
— Конечно. Донесешь ли ты это до Килбара?
— Да. И моею будет победа под его стенами. До того, как напасть на город, я пошлю за самым мощным своим оружием. Я придерживал его для осады самого Небесного Града, но теперь я обрушу мощь его на своих врагов, когда явятся они на защиту обреченного Килбара.
— Но и они воспользуются могучим оружием.
— Значит, когда встретимся мы с ними, исход битвы будет не у них и не у нас в руках. Все воистину в руце божией.
— Но можно и перевесить одну чашу весов, Ренфрю.
— Да? Что еще ты задумал?
— Многие полубоги не удовлетворены ныне ситуацией, сложившейся в Граде. Они хотели продолжить кампанию против акселеризма и последователей Татхагаты. Их разочаровало, что после Дезирата эта программа не получила должного развития. А с восточного континента отозван Великий Индра, который вел там войну с ведьмами. Индра вполне в состоянии посочувствовать полубогам — а его приспешники разгорячены предыдущими баталиями.
Ганеша оправил свой плащ.
— Продолжай, — сказал ему Ниррити.
— Когда они явятся к Килбару, — проговорил Ганеша, — вполне может статься, что не станут они сражаться в его защиту.
— Ясно. А что выигрываешь на всем этом ты, Ганеша?
— Удовлетворение.
— И ничего более?
— Я надеюсь, ты когда-нибудь вспомнишь, что я нанес этот визит.
— Быть посему. Я не забуду, и ты получишь вознаграждение от меня после… Стражник!
Откинув полог шатра, внутрь вступил приведший сюда Ганешу сержант.
— Отведи этого человека туда, куда он захочет, и смотри не причини ему никакого вреда, — приказал Ниррити.
— И ты ему доверишься? — спросил Ольвегг, когда они удалились.
— Да, — ответил Ниррити, — но свои сребреники он получит после.

Локапалы собрались на совет в комнате Сэма во Дворце Камы, украшающем собою славный Хайпур. Присутствовали также Так и Ратри.
— Тарака говорит, что Ниррити не принял наших условий, — начал Сэм.
— Ну и хорошо, — сказал Яма. — Я почти боялся, что он согласится.
— А утром они атакуют Лананду. Тарака убежден, что они возьмут город. Это будет посложнее, чем с Махаратхой, но он абсолютно уверен, что город падет. Я тоже.
— И я.
— И я.
— Тогда он отправится к следующему городу, к Хайпуру. Далее — Килбар, Хамса, Гаятри. И он знает, что где-то на этом маршруте на него нападут боги.
— Конечно.
— Итак, мы в самой серединке, и у нас есть некоторый выбор. Мы не смогли договориться с Ниррити. Не думаете ли вы, что нам удастся сделать это с Небесами?
— Нет! — воскликнул, ударив кулаком по столу, Яма. — На чьей стороне ты сам, Сэм?
— Акселеризма, — был ответ. — И если я смогу преуспеть путем переговоров, без никому не нужного кровопролития, то буду этому только рад.
— Уж лучше якшаться с Ниррити, чем с Небесами!
— Тогда давайте за это проголосуем — точно так же, как голосовали за переговоры с Ниррити.
— И тебе нужно согласие лишь одного из нас, чтобы склонить чашу весов в свою сторону.
— На таких условиях согласился я войти в локапалы. Вы просили меня вас возглавить, и я в ответ потребовал полномочий трактовать ничью в свою пользу. Ну да лучше дайте мне изложить свои соображения, прежде чем переходить к голосованию.
— Ну хорошо — говори!
— Как я понимаю, в последние годы Небеса выработали более терпимую линию поведения в отношении акселеризма. Никаких официальных перемен в доктрине не было, но и никаких новых шагов против акселеризма не предпринималось — скорее всего из-за той взбучки, которую они получили под Дезиратом. Я прав?
— По сути — да, — кивнул Кубера.
— Кажется, что пришли они к выводу, что слишком расточительно будет реагировать подобным образом всякий раз, когда поднимает свою уродливую голову Наука. В той битве против них, против Небес, сражались люди, человеческие существа. А люди, в отличие от нас, имеют семьи, имеют связи, которые их ослабляют, — и они связаны по рукам и ногам необходимостью иметь чистые кармические анкеты — если хотят возродиться. И тем не менее, они сражались. И это, похоже, несколько смягчило позицию Небес в последующие годы. Поскольку такая ситуация объективно сложилась, они могут, ничего не теряя, это признать. На самом деле, они могут даже обратить ее себе на пользу, представив это как милостивый жест божественного милосердия. Я думаю, что они согласятся пойти на уступки, на которые Ниррити не пошел бы.
— Я хочу увидеть, как Небеса падут, — сказал Яма.
— Конечно. И я тоже. Но поразмысли хорошенько. Со всем тем, что ты дал людям за последние полвека, — долго ли смогут Небеса удерживать весь этот мир в вассальной зависимости? Небеса пали в тот день у Дезирата. Еще одно, может быть, два поколения — и их власть над смертными улетучится. В битве с Ниррити, даже и победив, понесут они новые потери. Дайте им еще несколько лет декадентской славы. С каждым годом они все бессильнее и бессильнее. Их расцвет уже позади. Идет увядание.
Яма зажег сигарету.
— Ты хочешь, чтобы кто-нибудь убил для тебя Брахму? — спросил Сэм.
Яма помолчал, затянулся сигаретой, выпустил дым.
— Может быть, — сказал он. — Может быть и так. Не знаю. И не хочу об этом думать. Хотя, вероятно, так оно и есть.
— Не хочешь ли ты моих гарантий, что Брахма умрет?
— Нет! Только попробуй, и я убью тебя!
— Вот видишь, на самом деле ты даже и не знаешь, чего Брахме желаешь — жизни или смерти. Быть может, все дело в том, что ты и любишь, и ненавидишь одновременно. Ты был стар, прежде чем стал молодым, Яма, а она была единственной, кого ты когда-либо любил. Я ведь прав?
— Да.
— Тогда нет у меня для тебя совета, нет панацеи от твоих напастей, сам должен ты разграничить свои чувства и одолевающие нас заботы.
— Хорошо, Сиддхартха. Я за то, чтобы остановить Ниррити здесь, в Хайпуре, если Небеса поддержат нас.
— Есть ли у кого-нибудь возражения?
Молчание.
— Тогда нам надо в Храм, реквизировать его средства связи.
Яма потушил сигарету.
— Но разговаривать с Брахмой я не буду, — сказал он.
— Переговоры я беру на себя, — откликнулся Сэм.

Или, пятая нота гаммы, сорвавшись со струны арфы, зазвенела в Саду Пурпурного Лотоса.
Когда Брахма включил связь в своем павильоне, на экране возник какой-то человек в зелено-голубом тюрбане Симлы.
— А где жрец? — спросил Брахма.
— Связан снаружи. Можно, если ты желаешь выслушать пару-другую молитв, притащить его сюда…
— Кто ты такой, что носишь тюрбан Первых и вступаешь в Храм при оружии?
— У меня такое странное ощущение, будто все это со мной уже однажды было, — промолвил в ответ человек.
— Отвечай на мои вопросы!
— Хочешь ли ты, чтобы Ниррити был остановлен, Леди? Или же ты намерена отдать ему все эти города, от Махаратхи до самых верховий?
— Ты испытываешь терпение Небес, смертный! Ты не уйдешь из Храма живым.
— Твои смертельные угрозы ничего не значат для главного из локапал, Кали.
— Локапал больше нет, и, стало быть, нет среди них и главного.
— Ты видишь его перед собой, Дурга.
— Яма? Это ты?
— Нет, хотя он здесь, со мной, — так же, как Кришна и Кубера.
— Агни мертв. Новые Агни умирают один за другим, с тех пор как…
— С Дезирата. Я знаю, Чанди. Я не выходил на поле в стартовом составе. Рилд не убил меня. Призрачная кошка, которая так и останется безымянной, поработала на славу, но и этого оказалось мало. А теперь я вновь пересек Мост Богов. И локапалы выбрали меня старшим. Мы намерены оборонять Хайпур и разбить Ниррити, если Небеса нам помогут.
— Сэм… ты… не может быть!
— Тогда зови меня иначе: Калкин ли, Сиддхартха, Татхагата или Махасаматман, Бич, Будда или Майтрея. Все равно это я, Сэм. Я пришел поклониться тебе и заключить сделку.
— Какую же это?
— Люди смогли ужиться с Небесами, но Ниррити — другое дело. Яма и Кубера буквально напичкали город своим оружием. Мы можем укрепить его и противостоять даже массированным атакам. Если Небеса объединят свои силы с нашими, Ниррити найдет здесь, у Хайпура, свой конец. И мы пойдем на это, если Небеса санкционируют акселеризм и религиозную веротерпимость и положат конец господству Хозяев Кармы.
— Не много ли, Сэм…
— Первые два пункта касаются того, что уже и так существует; это просто даст им право спокойно существовать и в дальнейшем. Третье же все равно произойдет, нравится тебе это или нет, так что я даю тебе шанс выступить в роли благодетеля.
— Я подумаю…
— Минуту-другую. Я подожду. Ну а если ты скажешь нет, мы уйдем из города и позволим Ренфрю его захватить, осквернить Храм. После того, как он возьмет еще несколько городов, тебе все равно придется с ним столкнуться. Нас, однако, уже не будет рядом. Мы подождем, чем все это кончится. Если после всей этой передряги ты еще останешься у власти, не тебе уже будет решать о тех принципах, о которых я упомянул. Ну а нет — так мы сможем тогда осилить Черного и остановить его зомби. В любом случае мы добьемся своих целей. Но путь, который я тебе предлагаю, для тебя явно приемлемей.
— Хорошо! Я немедленно разворачиваю свои силы. Бок о бок пойдем мы в последнюю битву, Калкин. Ниррити умрет у Хайпура! Пусть кто-нибудь останется здесь на связи, чтобы мы не теряли контакта.
— Я размещу здесь свою ставку.
— А теперь развяжи жреца и приведи его сюда. Он сподобится получить несколько божественных повелений и, чуть погодя, лицезреть теофанию.
— Да, Брахма.
— Погоди, Сэм! После битвы, если мы останемся живы, я хотела бы поговорить с тобой — о взаимном поклонении.
— Ты хочешь стать буддистом?
— Нет, снова женщиной…
— Каждому событию нужно подобающее место и время, а сейчас у нас нет ни того, ни другого.
— Когда придет время и найдется место, тогда там я и буду.
— Сейчас пришлю твоего жреца. Не отключайся.

Теперь, после падения Лананды, Ниррити совершал службу среди ее руин, моля о победе над остальными городами. Его сержанты перешли на медленный, монотонный ритм, и зомби как один пали на колени. Ниррити молился, пока капельки пота не покрыли его лицо, словно маска из стекла и света, и не начал стекать пот под его доспехи-протезы, дарующие ему силу многих. Тогда поднял он лицо свое к небу, взглянул на Мост Богов и произнес:
— Аминь.
После чего резко повернулся и зашагал к Хайпуру, и вся его армия двинулась за ним по пятам.
Когда подошел Ниррити к Хайпуру, его там ожидали боги.
Ополченцы из Килбара ждали его рядом с войсками Хайпура.
Дожидались его и полубоги, герои, знать.
И ждали брамины высокого ранга, ждали многие последователи Махасаматмана. Последние прибыли сюда во имя Божественной Эстетики.
Посмотрел Ниррити через заминированные поля, раскинувшиеся вокруг города, и увидел четырех всадников, ожидавших у ворот, четырех локапал, за спинами которых развевались штандарты Небес.
Он опустил забрало и повернулся к Ольвеггу.
— Ты был прав. Интересно, там ли Ганеша?
— Скоро узнаем.
И Ниррити продолжил свой путь.

В этот день осталось поле битвы за Князем Света. Так и не вступили полчища Ниррити в Хайпур. Ганеша пал от клинка Ольвегга, когда пытался нанести предательский удар в спину Брахме, который сошелся в поединке с Ниррити на склоне холма. Пал тогда и Ольвегг, зажимая руками рану в животе, и начал медленно отползать к валуну.
Брахма и Черный замерли лицом к лицу, и голова Ганеши прокатилась между ними и заскакала вниз по склону.
— Это он рассказал мне о Килбаре, — сказал Ниррити.
— Он хотел, чтобы там все и решилось, — сказал Брахма, — и склонял меня к этому. Теперь ясно, почему.
И они сошлись в схватке, и бились доспехи Ниррити за него с силою многих.
Яма пришпорил своего коня, торопясь к холму, как вдруг на него налетел вихрь пыли и песка. Он заслонил глаза полою своего плаща, и вокруг него зазвенел смех.
— Где же твой смертельный взгляд, а, Яма-Дхарма?
— Ракшас! — прорычал тот.
— Да. Это я, Тарака!
И вдруг на Яму обратился поток воды, под напором которой споткнулся и упал на спину его конь.
В тот же миг был уже Яма на ногах и сжимал в руке свой клинок, а пылающий смерч уплотнился перед ним в человекообразную фигуру.
— Я отмыл тебя от этой непереносимой гадости, бог смерти. Теперь ничто не спасет тебя от моей руки!
Яма, подняв клинок, ринулся вперед.
Он рубанул своего серого противника, и клинок наискось прошел через все его туловище от плеча к бедру, но ни крови, ни каких-либо признаков раны не появилось на теле ракшаса.
— Ты не можешь ранить меня, как ранил бы человека, о Смерть! Но погляди, что могу сделать с тобой я!
И Тарака вспрыгнул на него, накрепко прижав ему руки к туловищу, пригнул к земле. Взвился фонтан искр.
Вдалеке уперся Брахма коленом в хребет Ниррити и потянул изо всех сил назад его голову, пытаясь превозмочь силу черных доспехов. Тогда-то и спрыгнул Бог Индра со спины своего ящера и поднял на Брахму свой меч, Громоваджру. И услышал, как хрустнула шея Ниррити.
— Тебя спасает только твой плащ! — вскричал Тарака, продолжая бороться с Ямой, и в этот миг взглянул он в глаза Смерти…
Стремительно слабел Тарака, но не стал ждать Яма и сразу, как только смог, отбросил его в сторону.
Он вскочил и бросился к Брахме, даже не успев подобрать свой меч. Там, на холме, раз за разом отбивал Брахма удары Громоваджры, и кровь ключом била из обрубка его левой руки, ручейками стекала из ран на голове и груди. Ниррити стальной хваткой впился ему в лодыжку.
Громко закричал Яма, выхватывая на бегу свой кинжал.
Индра отступил назад, туда, где его не мог достать клинок Брахмы, и оглянулся на него.
— Кинжал против Громоваджры, да, Красный? — спросил он.
— Да, — выдохнул Яма и нанес удар правой рукой, перебросив кинжал в левую для настоящего удара.
Лезвие вошло Индре в предплечье.
Индра выронил Громоваджру и ударил Яму в челюсть. Яма упал, но падая, успел дернуть соперника за ногу и повалить его рядом с собой на землю.
И тут полностью овладел им его Облик, и под взглядом его побелел и как-то пожух Громовержец, как трава осенью. Когда обрушился на спину Смерти Тарака, Индра был уже мертв. Попытался было Яма освободиться от хватки ракшаса, но словно ледяная гора пригвоздила его плечи к земле.
Лежащий рядом с Ниррити Брахма оторвал клок от своей пропитанной демоническим репеллентом одежды и бросил его правой рукой, стараясь, чтобы упал он поближе к Яме.
Отшатнулся Тарака, и, оглянувшись, уставился на него Яма. В этот миг подскочил в воздух лежавший на земле меч Индры и устремился прямо Яме в грудь.
Обеими руками схватил бог смерти лезвие Громоваджры, когда оставались тому до его сердца лишь считанные дюймы. Но продолжало смертоносное оружие надвигаться, и потекла на землю кровь из разрезаемых им ладоней Ямы.
Обратил Брахма на Владыку Адова Колодезя свой смертный взгляд, взгляд, который черпал теперь жизнь и из него самого.
Острие коснулось Ямы.
Он, поворачиваясь боком, ринулся в сторону, и вспороло оно ему кожу от ключицы до плеча.
Копьями стали тогда глаза его, и потерял ракшас человеческий облик, обратившись в дым. Голова Брахмы упала ему на грудь.
И сумел возопить еще Тарака, завидев, что скачет к нему на белом коне Сиддхартха, а воздух вокруг него потрескивает и пахнет озоном:
— Нет, Бич! Умерь свою силу! Моя смерть принадлежит Яме…
— Глупый демон! — откликнулся Сэм. — Не надо было…
Но Тараки уже не было.
Яма, упав рядом с Брахмой на колени, затягивал жгут вокруг, того, что осталось у павшего бога от левой руки.
— Кали! — звал он. — Не умирай! Ответь мне, Кали!
Брахма судорожно втянул воздух, глаза его на миг приоткрылись, но тут же закрылись вновь.
— Слишком поздно, — пробормотал Ниррити. Он повернул голову и посмотрел на Яму.
— Или, скорее, как раз вовремя. Ведь ты же Азраил, не так ли? Ангел Смерти…
Яма ударил его ладонью по лицу, и полоса крови из его руки осталась на лице у Черного.
— «Блаженны нищие духом, ибо их есть Царство Небесное, — сказал Ниррити. — Блаженны плачущие, ибо они утешатся. Блаженны кроткие, ибо они наследуют землю».
Яма еще раз ударил его.
— «Блаженны алчущие и жаждущие правды, ибо они насытятся. Блаженны милостивые, ибо они помилованы будут. Блаженны чистые сердцем, ибо они Бога узрят…»
— «И блаженны миротворцы, — перебил Яма, — ибо они будут наречены сынами Божьими». Где ты найдешь здесь место для себя, Черный? Чей сын ты, что сотворил все это?
Ниррити улыбнулся и сказал:
— «Блаженны изгнанные за правду, ибо их есть Царство Небесное».
— Ты безумец, — сказал Яма, — и поэтому я не буду лишать тебя жизни. Подыхай сам, когда придет твое время. Его уже недолго ждать.
И, подняв с земли Брахму, он направился с ним на руках в сторону города.
— «Блаженны вы, когда будут поносить вас, — продолжал Ниррити, — и гнать и всячески неправедно злословить за Меня…»
— Воды? — спросил Сэм, доставая флягу и приподнимая голову Ниррити.
Ниррити взглянул на него, облизнул губы и слабо кивнул. Сэм влил ему в рот немного воды.
— Кто ты? — спросил умирающий.
— Сэм.
— Ты? Ты вновь восстал?
— Это не в счет, — промолвил Сэм. — Я тут, в общем-то, ни при чем.
Слезы наполнили глаза Черного.
— Значит, победа будет за тобой, — выдавил он из себя. — Не могу понять, как Он допустил такое…
— Это лишь один из миров, Ренфрю. Кто знает, что происходит на других? И к тому же это отнюдь не та борьба, в которой я хотел бы победить, ты же знаешь. Мне жаль тебя и жаль, как все сложилось. Я согласен со всем, что ты сказал Яме, согласны с этим и все последователи того, кого они называли Буддой. Я уже и не припомню, был ли им я сам, или же это был кто-то иной. Но теперь я ухожу от него. Я опять стану человеком, и пусть люди сохраняют того Будду, который есть у них в сердце. Каким бы ни был источник, послание было чистым, верь мне. Только поэтому оно обрело корни и разрослось.
Ренфрю сделал еще один глоток.
— «Так всякое дерево доброе приносит и плоды добрые», — сказал он. — Воля превыше моей положила, чтобы умер я на руках у Будды, положила миру сему такой путь… Даруй мне свое благословение, Гаутама, ибо я умираю…
Сэм опустил голову.
— Ветер мчит на юг и вновь возвращается на север. Весь мир — круговращение, и следует ветер его круговороту. Все реки текут в море, и однако, море не переполняется. К истоку рек возвращаются вновь их воды. То, что было, это то, что будет; то, что свершено, будет свершено. Нет воспоминаний о бывшем, и не будет воспоминаний о том, что будет с теми, кто придет позже…
И он накрыл Черного своим белым плащом, ибо тот был мертв…
Яна Ольвегга принесли в город на носилках. Сэм сразу же послал за Куберой и Нарадой, чтобы они встречали его в Палате Кармы, ибо ясно было, что в нынешнем своем теле Ольвеггу долго не протянуть.
Когда они вошли в Палату, Кубера споткнулся о мертвое тело, лежавшее чуть ли не на пороге.
— Кто это? — спросил он.
— Один из Хозяев.
Тела еще троих служителей желтого колеса лежали в коридоре, ведущем к центральным передатчикам. Все трое были вооружены.
Еще одного обнаружили уже у самых машин. Выпад неведомого клинка пришелся точно в центр желтого круга у него на груди, отчего он стал похож на использованную мишень. Из открытого рта так и не успел вырваться предсмертный вопль.
— Уж не горожан ли рук это дело? — спросил Нарада. — С каждым годом к Хозяевам относились все хуже и хуже. Должно быть в горячке битвы…
— Нет, — возразил Кубера, приподняв покрытую пятнами крови простыню, прикрывавшую лежавшее на операционном столе тело. Поглядев на него, он вновь расправил полотнище.
— Нет, это не горожане.
— Кто же тогда?
Он вновь посмотрел на стол.
— Это Брахма, — объяснил он.
— О!
— Кто-то, вероятно, заявил Яме, что не даст ему использовать машины для переноса.
— Ну а где тогда Яма?
— Понятия не имею. Но мы должны поспешать, если собираемся обслужить Ольвегга.
— Да. Вперед!

Высокий юноша явился во Дворец Камы и спросил Господина Куберу. На плече у него ослепительно сверкало копье, когда он нетерпеливыми шагами мерил в ожидании комнату.
Кубера вошел, смерил взглядом копье, юношу и сказал всего одно короткое слово.
— Да, это Так, — ответил копейщик. — Новое копье, новый Так. Больше нет надобности в обезьяне, и я вновь стал человеком. Я скоро уйду… и я пришел попрощаться — с тобой и Ратри…
— Куда ты направляешься, Так?
— Я хочу повидать остальной мир, Кубера, пока тебе не удалось замеханизировать всю его магию.
— Этот день всегда маячит где-то за горизонтом, Так. Оставайся здесь подольше…
— Нет, Кубера. Благодарю тебя, но капитан Ольвегг подгоняет со сборами. Мы отправляемся вместе.
— А куда вы собираетесь направиться?
— На восток, на запад… кто знает? Куда глаза глядят… Скажи-ка, Кубера, а кому теперь принадлежит громовая колесница?
— Исходно она, конечно, принадлежала Шиве. Но Шивы больше нет. Какое-то время ею пользовался Брахма…
— Но нет больше и Брахмы. Впервые обходятся без него Небеса — где правит, сохраняя, Вишну. Итак…
— Ее построил Яма. Если она принадлежит кому-то, то, наверно, ему…
— А ему она не нужна, — подытожил Так. — Так что я думаю, мы с Ольвеггом можем воспользоваться ею для нашего путешествия.
— А почему ты думаешь, что она ему не нужна? Ведь никто не видел Яму за все три дня, прошедшие после битвы…
— Привет, Ратри, — перебил Так, завидя вошедшую в комнату богиню Ночи. — «Храни же нас от волка и волчицы, храни от вора нас, о Ночь, и дай же нам продлиться».
Он поклонился, и она коснулась рукой его чела.
И он взглянул ей в лицо, и на один ослепительный миг богиня переполнила обширное пространство — и в глубину, и в вышину. Сияние ее развеяло мрак…
— Мне пора идти, — сказал он. — Спасибо, спасибо тебе — за благословение.
Он быстро повернулся и вышел из комнаты.
— Подожди! — крикнул Кубера. — Ты говорил о Яме. Где он?
— Ищи его в таверне Трехголовой Огнеквочки, — бросил через плечо Так, — если тебе это нужно. Может, было бы лучше подождать, пока он сам не станет тебя искать.
И Так ушел.

Подходя к Дворцу Камы, Сэм увидел, как по лестнице оттуда сбегает Так.
— Доброго тебе утра, Так! — окликнул он юношу, но тот не отвечал, пока чуть ли не наткнулся прямо на Сэма. Тогда он резко остановился и прикрыл рукой глаза, будто от солнечного света.
— Сэр! Доброе утро.
— Куда ты так спешишь? Невтерпеж испробовать свое новое тело?
Так хмыкнул.
— Да, Князь Сиддхартха. У меня рандеву с приключением.
— Слышал об этом. Вчера вечером я беседовал с Ольвеггом… Желаю тебе в путешествии удачи.
— Я хотел сказать тебе, — промолвил Так, — что я был уверен в твоей победе. Я знал, что ты отыщешь решение.
— Это не было, как ты говоришь, Решение, нет, просто решеньице, так себе, ничего особенного, Так. И небольшое сражение. Все можно было провернуть и без меня.
— Я имею в виду, — уточнил Так, — все сразу. Ты участвовал буквально во всем, что к этому привело. Ты должен был быть там.
— Полагаю, что так… да, я и в самом деле так считаю… Всегда что-то притягивало меня к тому дереву, в которое готовилась ударить молния.
— Судьба, сэр.
— Боюсь, что скорее случайно прорезавшаяся социальная совесть и счастливый дар ошибаться.
— Что ты собираешься делать теперь, Князь?
— Не знаю, Так. Я еще не решил.
— Может, составишь компанию мне и Ольвеггу? Постранствуешь по свету вместе с нами? Поищешь приключений?
— Спасибо, нет. Я устал. Быть может, я испрошу себе старую твою работу и стану Сэмом от Архивов.
Так хмыкнул еще раз.
— Сомневаюсь. Я еще увижу тебя, Князь. Так что — до свидания.
— До свидания… Что-то…
— Что?
— Ничего. На какой-то миг ты напомнил мне об одном человеке, которого я когда-то знал. Пустое. Удачи!
Он хлопнул его по плечу и пошел дальше.
Так поспешил прочь.

Хозяин сказал Кубере, что и вправду у него остановился подходящий под описание постоялец, он снял заднюю комнату на втором этаже, но вряд ли захочет он кого-либо видеть.
Кубера поднялся на второй этаж.
На стук в дверь никто не ответил, и Кубера попытался ее открыть.
Изнутри дверь была заперта на засов, и он начал в нее колотить.
На это наконец раздался голос Ямы:
— Кто там?
— Кубера.
— Уходи.
— Нет. Открой, я не уйду отсюда, пока ты не откроешь.
— Ну хорошо, погоди минуту.
И Яма отодвинул засов; дверь приоткрылась внутрь на несколько дюймов.
— Алкоголем от тебя не пахнет, наверно, ты подцепил девку, — заявил Кубера.
— Нет, — сказал Яма, глядя на него. — Что тебе нужно?
— Выяснить, что тут не в порядке. Помочь, если смогу.
— Не можешь, Кубера.
— Почем ты знаешь? Я тоже, как и ты, недурной ремесленник, — иного типа, конечно.
Яма поразмыслил и, отступив в сторону, распахнул дверь.
— Заходи, — сказал он.
На полу перед грудой всякой всячины сидела совсем юная девушка. Еще почти ребенок, она крепко прижимала к себе коричневого с белыми пятнами щенка и смотрела на Куберу широко раскрытыми испуганными глазами, пока он не улыбнулся и не сделал успокаивающий жест.
— Кубера, — сказал Яма.
— Ку-бра, — сказала девушка.
— Это моя дочь, — сказал Яма. — Ее зовут Мурга.
— Я никогда не знал, что у тебя есть дочь.
— Она отстает в развитии. Мозговая травма…
— Врожденная или в результате переноса? — спросил Кубера.
— Результат переноса.
— Ясно.
— Она моя дочь, — повторил Яма. — Мурга.
— Да, — сказал Кубера.
Яма встал на колени рядом с ней и поднял с пола кубик.
— Кубик, — сказал он.
— Кубик, — сказала девушка. Он взял ложку.
— Ложка, — сказал он.
— Ложка, — сказала девушка. Он поднял мяч и показал его ей.
— Мяч, — сказал он.
— Мяч, — сказала она.
Он опять взял кубик и показал его ей.
— Мяч, — повторила она.
Яма выронил кубик.
— Помоги мне, Кубера, — сказал он.
— Помогу, Яма. Если есть какой-то способ, мы отыщем его.
Он уселся рядом с ними и поднял руки вверх.
Ложка тут же ожила, одушевленная ложкавостью, мяч исполнился мячности, кубик — кубиковости, и девочка рассмеялась. Даже щенок, казалось, внимательно изучал предметы.
— Локапалы непобедимы, — сказал Кубера, а девочка подняла кубик и долго-долго разглядывала его, прежде чем назвать.

Как известно, Владыка Варуна вернулся после Хайпура в Небесный Град. Примерно тогда же начала отмирать система небесного чинопродвижения. Властителей Кармы сменили Смотрители Переноса, а функции их отделены были от Храмов. Заново изобретен был велосипед. Возведено семь буддистских святынь. Во дворце Ниррити разместились художественная галерея и Павильон Камы. Продолжал ежегодно праздноваться Фестиваль в Алундиле, и не было равных его танцорам. Не исчезла и пурпурная роща, о которой с любовью заботились правоверные.
Кубера остался с Ратри в Хайпуре, Так с Ольвеггом отправились в громовой колеснице странствовать в поисках неведомой судьбы по свету. На Небесах правил Вишну.
Те, кто молился семерым риши, возносили им благодарности за велосипед и за своевременную аватару Будды, за Майтрею, что означает Князь Света; звали его так то ли за то, что мог он разбрасывать молнии, то ли за то, что старался он этого не делать. Другие продолжали звать его Махасаматман и утверждали, что он бог. Он, однако, по-прежнему предпочитал опускать громкие Маха- и -атман и продолжал звать себя просто Сэмом. Никогда не провозглашал он себя богом. С другой стороны, и не отказывался, конечно, от этого. В сложившихся условиях ни то, ни другое не сулило ему никакой выгоды. К тому же и не оставался он среди людей достаточно долго, чтобы дать пищу сложным теологическим хитросплетениям. О днях же его ухода рассказывают несколько противоречивых историй.
Одна деталь присутствует во всех этих легендах: однажды в сумерках, когда скакал он на лошади вдоль реки, слетела к нему невесть откуда большая красная птица, и был хвост ее втрое длиннее остального тела.
И еще до рассвета покинул он Хайпур, и больше его никто никогда не видел.
И вот утверждают одни, что чистым совпадением было появление птицы и его отбытие и ничем они не связаны. И ушел он в поисках покоя, даруемого шафранной рясой, ибо исполнил уже все, ради чего возвращался в мир, и успел устать от шума и молвы, сопутствовавших его победе. Быть может, птица просто напомнила ему о преходящести всего яркого и блестящего. А может и нет, если он уже принял тогда свое решение.
Другие говорят, что не надел он более рясы, а птица была посланником Сил Превыше Жизни, призвавшим его вернуться назад к покою нирваны, вновь познать Великий Покой, нескончаемое блаженство, услышать песни, которые поют звезды на берегу великого океана. Они говорят, что перешел он через Мост Богов. Они говорят, что он не вернется.
Другие говорят, что стал он новой личностью и до сих пор странствует среди рода людского, оберегая и помогая ему в дни смуты, оберегая простой люд от угнетения пришедших к власти.
Некоторые утверждают, что и вправду была птица посланцем, но не из другого мира, а все из этого же, и что послание несла она не ему, а обладателю Громоваджры, Богу Индре, который, как известно, посмотрел в глаза Смерти. Никто никогда не видывал до тех пор подобных птиц, хотя, как стало теперь известно, обитают их сородичи на восточном континенте, там, где вел Индра войны с ведьмами. Если была в пламенеющей головке птицы искорка разума, могла она принести из далекой страны послание о помощи. А надо вспомнить, что Леди Парвати, которая была когда-то Сэму то ли женой, то ли матерью, сестрой или дочерью, а может — всеми ими сразу, ускользнула туда с Небес, когда взглянули на них призрачные кошки Канибуррхи, чтобы жить среди тамошних колдуний, считала она которых своей родней. Если принесла птица такую весть, то не сомневаются сказители этой истории, что тут же отправился он на восточный континент, чтобы оберечь ее от любой грозящей ей напасти.
Таковы четыре версии истории о Сэме и Красной Птице, Которая Возвестила Его Уход, — как рассказывают ее моралисты, мистики, социальные реформаторы и романтики. Каждый может, осмелюсь я добавить, выбрать из них подходящую себе версию. Единственное, о чем действительно он должен помнить, — это достоверный факт, что на западном континенте подобные птицы не обнаружены, хотя они, по-видимому, достаточно многочисленны на восточном.
Примерно через полгода покинул Хайпур и Яма-Дхарма. Ничего особенного не известно о его уходе, и большинство считает это вполне достаточной информацией. Свою дочь Мургу он оставил на попечение Ратри и Кубере, и она выросла в женщину поразительной красоты. Возможно, он отправился на восток и может быть даже переправился через море. Ибо бытует где-то в чужих краях легенда о том, как выступил Некто в Красном против объединенной мощи Семи Князей Комлата в краю ведьм. Но достоверно знаем мы об этом не больше, чем об истинном конце Князя Света.
Но взгляни вокруг себя…
Всегда, везде и всюду — Смерть и Свет, они растут и убывают, спешат и ждут; они внутри и снаружи Грезы Безымянного, каковая — мир; и выжигают они в сансаре слова, чтобы создать, быть может, нечто дивно прекрасное.
А пока облаченные в шафранные рясы монахи продолжают медитировать о пути света; и каждый день ходит девушка по имени Мурга в Храм, чтобы положить перед темным силуэтом внутри святилища то единственное подношение, которое он согласен принять, — цветы.

Роджер Желязны. Порождения света и тьмы (перевод В. Лапицкий) 

ЧИПУ ДИЛЕНИ, ПРОСТО ТАК

Одни поколенья уходят, другие длятся
со времен своих предков.
И вот они строили обиталища,
и даже места того больше нет.
Что же сделалось с ними?

Я слышал слова Имхотепа и Хардедефа,
реченья которых повторяют так часто люди.
Где же теперь они?

Разрушились стены,
даже места им нет,
словно не было никогда.

Никто не приходит оттуда,
чтобы рассказать, что там,
чтобы поведать, как там,
чтобы упокоить наши сердца,
покуда и сами не пойдем мы за ними следом.

Так празднуй и не томись!
Смотри, не дано человеку
забрать с собой достоянье,
смотри, никто из умерших назад не может вернуться.

Харрис 500, 6:2-9

Входит Комус с Волшебной Палочкой в одной руке, Бокалом в другой; вместе с ним орава Монстров с головами многовидных диких Зверей. С буйным, разгульным шумом входят они; в руках у них Факелы.
Мильтон

Платье людское подобно железу,
Стать человечья — пламени горна,
Лик человечий — запечатанной печи,
А сердце людское — что голодное горло!

Блейк

Прелюдия в Доме Мертвых 

В Канун своего Тысячелетия в Доме Мертвых проходит по нему человек. Ежели удалось бы тебе взглянуть на огромную ту залу, по которой проходит он, ничего бы это не дало. Так темно тут, что глазу не сыскать для себя работы.
В темную эту пору звать мы его будем просто: человек.
На то есть две причины.
Во-первых, он вполне подпадает под общепринятое, устоявшееся описание человекоподобного существа (мужского пола, без модификаций) — прямоходящий, с противостоящим большим пальцем и прочими типовыми характеристиками этой профессии; во-вторых, имя его от него отнято.
И нет сейчас причин распространяться об этом далее.
В правой руке несет человек жезл своего Хозяина, и ведет его жезл этот сквозь тьму. Тянет то туда, то сюда. Обжигает руку, пальцы, противостоящий большой — в первую очередь, стоит хоть на шаг отступить ему от предначертанного пути.
Добравшись до некого места посреди темноты, начинает человек подниматься по ступеням и через семь шагов оказывается на каменном возвышении. Трижды ударяет он по нему жезлом.
Вспыхивает свет, тусклый и оранжевый, дрожит по углам. Из конца в конец видны теперь стены огромной пустой залы.
Он переворачивает жезл и ввинчивает его в гнездо в поверхности камня.
Будь у тебя в зале той уши, услышали бы они некий звук, словно гудит летучая мелюзга, кружится-вертится над головой мошкара.
Но слышен звук этот лишь нашему человеку. Остальные — а числом их там поболее двух тысяч — мертвы.
Они поднимаются теперь из появляющихся на полу прозрачных прямоугольников, поднимаются бездыханными, с немигающими очами, возлежат в паре футов над землей, покоятся на незримых катафалках; и всех цветов их одежды, всех оттенков кожа, всех возрастов тела. И есть у одних из них крылья, у других — хвост, у третьих — рога или же длиннющие когти. Кое у кого найдется и весь этот набор; одним в тело встроены какие-то механизмы, другим — нет. Многие же выглядят как наш человек — без модификаций.
Он же облачен в желтые брюки и того же цвета рубашку без рукавов. Черны его ремень и плащ. Он стоит рядом со светящимся жезлом своего Хозяина и разглядывает мертвецов перед собою.
— Встать! — восклицает он. — Всем встать!
И смешиваются слова его с разлитым в воздухе гудением, и повторяются снова и снова, не как эхо, угасая, но настойчиво возвращаясь, с навязчивостью электрического зуммера.
Воздух наполняется движением. Разносятся стоны, раздается похрустывание суставов, потом возникает движение.
С шорохом и шуршанием, покряхтывая и растирая свои затекшие члены, они садятся, они встают.
И вот, затихают звуки и движения, и, словно незажженные свечи, застывают мертвецы у своих отверстых могил.
Человек спускается с возвышения, на секунду замирает перед ними, затем говорит: «За мной» — и идет назад тем же путем, что и пришел, оставив жезл своего Хозяина вибрировать в мутном воздухе.
По пути подходит он к женщине — высокой, злато-кожей самоубийце. Он заглядывает в ее невидящие глаза и говорит: «Ты знаешь меня?», — и оранжевые губы, мертвые губы, сухие губы движутся, шепчут: «Нет», но он вглядывается еще пристальнее и говорит: «Ты знала меня?», и воздух гудит от его слов — пока она не произносит «Нет» еще раз, и он проходит мимо.
Он спрашивает еще двоих: мужчину, который был в свое время старцем, в его левое запястье встроены часы, и черного карлика с рогами, копытами и хвостом козла. Но оба говорят «Нет», и он проходит мимо них, и они следуют за ним из огромной этой залы в другую, где лежит много других, в общем-то не ожидая, что их призовут на его Тысячелетний Канун в Доме Мертвых.

Человек ведет их. Он ведет вызванных им обратно если не к жизни, то к движению мертвецов, и они идут следом за ним. Они следуют за ним по коридорам и галереям, по залам, поднимаются по широким прямым лестницам и по лестницам узким, кривым спускаются, и приходят они наконец в Тронный Зал Дома Мертвых, где устраивает приемы его Хозяин.
Сидит Хозяин на черном троне из полированного камня, и металлические чаши с огнем стоят слева и справа от него. На каждой из двух сотен колонн, что выстроились в ряд в высоком его Зале, сверкает, мерцает факел, искрясь и постреливая кольцами дыма, который клубами поднимается кверху, сливаясь там в серое, беспокойное облако, полностью закрывающее весь потолок.
Неподвижен Хозяин, но пристально смотрит он, как проходит по залу человек, а за спиной у него — пять тысяч мертвецов; красные глаза не отрываясь следят за его приближением.
Человек простирается у его ног и не движется, пока Хозяин не обращается к нему.
— Ты можешь приветствовать меня и встать, — раздаются слова, каждое из них — резкий всплеск среди шумного придыхания.
— Славься, Анубис, Хозяин Дома Мертвых, — говорит человек и встает.
Анубис едва заметно кивает своей черной мордой, внутри нее сверкают белоснежные клыки. Алая молния, язык, выстреливает вперед, возвращается в пасть. Тогда встает псоглавец, и соскальзывают тени с его обнаженного мужского тела.
Он поднимает левую руку, и в Зал проникает гудящий звук и разносит его слова сквозь мерцающий свет и дым.
— Вы, мертвые, — говорит он, — будете сегодня развлекаться, дабы доставить мне удовольствие. Пища и вино проникнут сквозь ваши мертвые губы, хотя вы и не почувствуете их вкус. Ими наполнятся ваши мертвые желудки, ваши мертвые ноги пустятся в пляс. Ваши мертвые уста будут произносить слова, в которых для вас не будет никакого смысла, и вы будете сжимать друг друга в объятиях безо всякого удовольствия. Вы споете для меня, если я захочу. И вы уляжетесь обратно в могилы, когда я того пожелаю.
Он поднимает правую руку.
— Пусть же празднество начнется, — говорит он и хлопает в ладоши.
И тут же между колонн проскальзывают столы, уставленные яствами и напитками, а в воздухе разливается музыка.
И, подчиняясь его приказу, шевелятся мертвые.
— Ты можешь присоединиться к ним, — говорит Анубис человеку и садится обратно на трон.
Человек подходит к ближайшему столу, что-то съедает и выпивает бокал вина. Мертвецы танцуют вокруг него, но он с ними не танцует. Они шумят, но лишены слова их всякого смысла, и он в них не вслушивается. Он наливает себе еще один бокал вина, и Анубис не отрываясь следит, как он его выпивает. Он наливает себе и в третий раз; он медленно тянет вино, уставившись внутрь бокала.
Он не знает, сколько прошло времени, когда Анубис говорит:
— Слуга!
Он встает, поворачивается.
— Подойди! — говорит Анубис, и он послушно подходит.
— Можешь стоять. Ты знаешь, что сегодня за ночь?
— Да, Хозяин. Канун Тысячелетия.
— Твоего Тысячелетия. Сегодня мы празднуем годовщину. Ты отслужил мне полновесную тысячу лет здесь, в Доме Мертвых. Ты доволен?
— Да, Хозяин…
— Помнишь ли ты мое обещание?
— Да. Ты сказал, что если я верой и правдой отслужу тебе тысячу лет, ты вернешь мне мое имя. Скажешь мне, кем был я в Срединных Мирах Жизни.
— Извини, но я этого не говорил.
— Ты?..
— Я сказал, что дам тебе имя — какое-то имя; это же совсем не то.
— Но я думал…
— Какое мне дело, что ты думал. Ты хочешь имя?
— Да, Хозяин…
— …Но ты бы предпочел прежнее? К этому ты клонишь?
— Да.
— Неужто ты в самом деле думаешь, что кто-то, быть может, помнит твое имя спустя десять столетий? Полагаешь, что был достаточно важной фигурой в Срединных Мирах, чтобы кто-то записал твое имя; что оно для кого-то что-то значит?
— Не знаю.
— И все же ты хочешь его назад?
— Если дозволено будет мне получить его, Хозяин.
— Почему же? Почему ты его хочешь?
— Потому что я ничего не помню о Мирах Жизни. Мне хотелось бы узнать, кем я был, когда обитал там.
— Зачем? С какой целью?
— Мне нечего ответить, ибо я не знаю.
— Ты же знаешь, — говорит Анубис, — что из всех мертвых я полностью вернул сознание, чтобы взять на службу, только тебе. Ты, наверно, думаешь, что за этим что-то кроется?
— Я часто спрашивал себя, почему ты так поступил.
— Ну так позволь, я тебя успокою: ты — ничто. Ты был ничем. Тебя никто не помнит. Твое смертное имя ничего не значит.
Человек опускает глаза.
— Ты сомневаешься в моих словах?
— Нет, Хозяин…
— А почему?
— Потому что ты не лжешь.
— Ну так я покажу тебе это. Я стер твои воспоминания о жизни только потому, что среди мертвых они причиняли бы тебе боль. А теперь я покажу тебе, насколько ты безвестен. Здесь, в этом зале, больше пяти тысяч мертвецов — из всевозможных эпох и мест.
Анубис встает, и его голос доносится до всех присутствующих в Зале.
— Слушайте меня, слизни. Поглядите на этого человека, что стоит пред моим троном. А ты обернись-ка к ним лицом.
Человек оборачивается.
— Знай, человек, что сегодня на тебе не то тело, в котором спал ты прошлую ночь. Сейчас ты выглядишь точно так же, как и тысячу лет назад, когда вступил в Дом Мертвых.
Мои верные мертвые, найдется ли здесь среди вас кто-нибудь, кто, глядя на этого человека, узнает его? Золотая девушка делает шаг вперед.
— Я знаю этого человека, — говорит она, едва шевеля оранжевыми губами, — ведь это он говорил со мной в другом зале.
— Об этом мне известно, — говорит Анубис, — но кто он?
— Он тот, кто заговорил со мной.
— Это не ответ. Ступай трахаться вон с той фиолетовой ящерицей. — Ну а ты, старик?
— Он говорил и со мной.
— Знаю. Можешь ли ты назвать его?
— Не могу.
— Тогда ступай плясать на том столе и не забудь полить вином себе голову. Ну а ты, Черныш?
— Этот человек говорил и со мной тоже.
— Ты знаешь его имя?
— Не знал, когда он спросил меня…
— Так сгори! — кричит Анубис, и пламя падает с потолка, плещет из стен, и от черного карлика остается лишь горсточка пепла, которая легким облачком рассеивается над иолом, лаская щиколотки замерших танцоров, перед тем как пасть прахом.
— Видишь? — говорит Анубис. — Некому назвать тебя твоим прежним именем.
— Вижу, — говорит человек. — Но последний вроде бы собирался сказать еще что-то…
— Вздор! Тебя никто не знает и знать не желает. Кроме меня — поскольку сведущ ты в многообразном искусстве бальзамирования и слагаешь подчас недурные эпитафии.
— Спасибо, Хозяин.
— Какой тебе здесь прок от имени и воспоминаний?
— Никакого, наверное.
— И все же ты желаешь имя — ну так я его тебе дам. Вынь свой кинжал.
Человек обнажает лезвие висящего у него на левом боку кинжала.
— Отрежь теперь себе большой палец.
— Который, Хозяин?
— Левый вполне сгодится.
Человек закусывает нижнюю губу и чуть жмурится, с усилием прижимая острие к суставу своего большого пальца. Кровь течет на пол. Она стекает по лезвию кинжала и тонюсенькой струйкой льется с его острия. Человек падает на колени и продолжает резать, слезы катятся у него по щекам и, падая вниз, смешиваются с кровью. Он судорожно глотает воздух широко открытым ртом, а один раз у него вырывается всхлипывание.
Но вот…
— Готово, — говорит он. — Вот!
Он бросает кинжал и протягивает Анубису свой палец.
— Мне он ни к чему! Брось его в огонь!
Правой рукой бросает человек свой палец в жаровню. Пламя трещит, шипит, ярко вспыхивает.
— Теперь собери в левую пригоршню свою кровь. Человек так и поступает.
— Теперь подними руку над головой и окропи себя. Он поднимает руку, и кровь стекает ему на лоб.
— Теперь повторяй за мной: «Я нарекаю себя…»
— «Я нарекаю себя…»
— «Вэйкимом из Дома Мертвых…»
— «Вэйкимом из Дома Мертвых…»
— «Во имя Анубиса…»
— «Во имя Анубиса…»
— «Вэйкимом…»
— «Вэйкимом…»
— «Посланником Анубиса в Срединные Миры…»
— «Посланником Анубиса в Срединные Миры…»
— «…и за их пределы».
— «…и за их пределы».
— Слушайте же меня теперь, о мертвые: я нарекаю этого человека — Вэйким. Повторите его имя!
— Вэйким. — произносят мертвые губы.
— Да будет так! Теперь ты наречен, Вэйким, — говорит Анубис. — И стало быть, надлежит, дабы прочувствовал ты свое рождение в мире имен, чтобы ушел иным, чем прежде, о мой новоназванный!
Анубис поднимает руки над головой и опускает их вниз.
— Продолжайте танцевать! — приказывает он мертвым.
И они опять принимаются двигаться в такт музыке. В зал вкатывается членорезка, за ней следует автопротезист.
Вэйким отворачивается от них, но они подъезжают к нему вплотную и останавливаются.
Первая машина выпускает наружу держатели и захватывает ими Вэйкима.
— Слабы руки людские, — говорит Анубис. — Да будут они отняты.
Человек кричит, когда пила впивается в его тело. Потом он теряет сознание. Мертвые продолжают танцевать.
Когда Вэйким приходит в себя, по бокам у него свешиваются две гладкие серебряные руки, холодные и бесчувственные. Он сгибает пальцы.
— А ноги людские медлительны — во всем, кроме усталости. Сменить их ему на металлические, устали не знающие.
Когда Вэйким вторично приходит в себя, он стоит на серебряных ходулях. Он переступает с ноги на ногу. Язык Анубиса выстреливает из пасти наружу.
— Положи правую руку в огонь, — говорит он, — и жди, пока не раскалится она добела.
Стихает вокруг музыка, и пламя ласкает его руку, пока они не становятся одного цвета. Мертвые ведут свои мертвые разговоры и пьют вино, вкуса которого не ощущают. Они обнимаются безо всякого удовольствия. Рука начинает отсвечивать белым.
— Теперь, — говорит Анубис, — сожми десницей свою мужественность, дабы выжечь ее.
Вэйким облизывает пересохшие губы.
— Хозяин… — говорит он.
— Исполняй!
И он исполняет и, не закончив, падает без сознания.
Когда он приходит в себя и смотрит вниз на свое тело, оно уже все из блестящего серебра, бесполое и могучее. Он прикасается рукой ко лбу, и раздается звяканье металла о металл.
— Как ты чувствуешь себя, Вэйким? — спрашивает Анубис.
— Не знаю, — отвечает тот, и голос его звучит странно и резко.
Анубис подает рукой знак, и ближайший бок режущей машины становится зеркальным.
— Полюбуйся на себя.
Вэйким смотрит на сверкающее яйцо, это его голова, на желтые линзы, это глаза, на блестящую бочку, свою грудь.
— По-разному могут люди начинать и заканчивать свою жизнь, — говорит Анубис. — Одни могут начинать в виде машины и медленно завоевывают себе человечность. Другие же могут кончить как машины, теряя понемногу свою человечность по ходу жизни. Потерянное всегда может быть обретено вновь, добытое — утеряно. Что ты такое, Вэйким, человек или машина?
— Не знаю.
— Тогда я еще усугублю неразбериху в твоей голове.
Анубис делает знак, и у Вэйкима отваливаются руки и ноги. Его металлический торс, звякнув о каменные плиты пола, откатывается к подножию трона.
— Ты лишен подвижности, — говорит Анубис. Он вытягивает вперед ногу и касается ею крохотного выключателя у Вэйкима на затылке.
— Теперь ты лишен всех чувств, кроме слуха.
— Да, — отвечает Вэйким.
— Ну а сейчас я произвожу подключение. Ты ничего не чувствуешь, но голова твоя открыта, и ты вот-вот станешь частью машины, которая контролирует и поддерживает на ходу весь этот мир. Смотри же, вот он весь!
— Смотрю, — отвечает Вэйким и осознает сразу каждую комнату, каждый чертог, коридор и зал в этом извечно мертвом — никогда не жившем — мире, миром, собственно, никогда и не бывшем; мир этот изготовлен — не порожден пламенем творения из сгустившегося звездного вещества, но отчеканен и смонтирован, склепан и сплавлен, отделан и украшен; не моря, земли, воздух и жизнь царят здесь, но смазка, металл, камень и энергетические барьеры, и подвешено все это вместе среди ледяной пустоты, где не сверкает ни одно солнце; и осознает Вэйким сразу все расстояния, напряжения, массы, материалы, давления — и тайные числа мертвых. Он не ощущает своего тела, своего отключенного механического тела. Ведомы ему только волны подпитывающих энергий, струящиеся через Дом Мертвых. Он растекается вместе с ними, и ему известны бесцветные цвета воспринимаемых величин.
И снова говорит Анубис.
— Тебе ведома каждая тень в Доме Мертвых. Даже самыми сокровенными глазами созерцал ты его.
— Да.
— Ну а теперь посмотри, что лежит за его пределами.
Это звезды, звезды… россыпи звезд среди бездонного мрака. По ним пробегает рябь, они вспучиваются, изгибаются, они мчатся Вэйкиму навстречу, едва не налетают на него. Цвета их ослепительны и чисты, как очи ангелов, и они проносятся рядом, проносятся вдалеке — в вечности, сквозь которую он, кажется, движется. Не ощущается ни реальное время, ни движение, меняется лишь поле. В какой-то миг рядом с ним словно парит огромная голубая геенна солнца, потом опять приходит мрак, все вокруг него черным-черно, лишь крохотные огоньки поблескивают где-то вдалеке.
И наконец, приближается к нему мир, который и не мир вовсе, — лимонно-лазурный, зеленый, зеленый, зеленый. Короной венчает его земное же кольцо, втрое превышающее его в поперечнике; и кажется, что пульсирует оно в приятном ритме.
— Взгляни на Дом Жизни, — говорит откуда-то Анубис.
И Вэйким глядит. Дом этот теплый, сияющий, живой. От него исходит ощущение живительной силы.
— В Доме Жизни правит Озирис, — говорит Анубис.
И Вэйкиму видна большущая птичья голова, водруженная на человеческие плечи, живы — о, до чего живы ее светлые желтые глаза; и стоит существо это перед ним на бескрайней равнине живой зелени, наложившейся на изображение этого мира; и в одной руке у него Жезл Жизни, а в другой — Книга Жизни. И кажется, что от него исходят лучи тепла.
Опять слышится голос Анубиса.
— Дом Жизни и Дом Мертвых сдерживают Срединные Миры.
И Вэйкима охватывает ощущение головокружительного падения, и опять смотрит он на звезды, но эти звезды отделены и удерживаются в стороне от прочих путами силы; они то видны, то невидимы, то вновь видны — затухая, появляясь, уходя, — эти светящиеся, колеблющиеся белые линии.
— Теперь видишь ты Срединные Миры Жизни, — говорит Анубис.
И десятки миров прокатываются мимо, словно экзотические мраморные шары — в пунктире линий, откалиброванные, отполированные, раскаленные добела.
— …Сдерживаемые, — говорит Анубис. — Они содержатся внутри поля, перекинутого между двумя единственно значимыми полюсами.
— Полюсами? — переспрашивает металлическая голова по имени Вэйким.
— Домом Жизни и Домом Мертвых. Срединные Миры движутся вокруг своих светил, и все вместе следуют они путем Жизни и Смерти.
— Не понимаю, — говорит Вэйким.
— Еще бы ты понимал. Что во всей Вселенной является одновременно и величайшей благодатью, и величайшим проклятием?
— Не знаю.
— Жизнь, — говорит Анубис, — или смерть.
— Не понимаю. — говорит Вэйким. — Ты употребил превосходную степень. Ты потребовал одного ответа. И однако назвал сразу две вещи.
— Да? — спрашивает Анубис. — В самом деле? Разве из одного того факта, что употребил я два слова, следует, что назвал я две разные, отличные друг от друга вещи? Разве не может что-нибудь иметь более одного имени? Возьми, к примеру, себя. Что ты такое?
— Не знаю.
— Ну что ж, в общем-то подходящая почва, чтобы на ней произросла мудрость. Ты можешь в равной степени быть и машиной, которую я решил на время воплотить в виде человека, а сейчас вернул в металлическую оболочку, и человеком, которого я захотел воплотить в машину.
— Так какая же разница?
— Никакой. Совсем никакой. Ты-то не можешь отличить одно от другого. Ты не в состоянии припомнить. Скажи мне, ты жив?
— Да.
— Почему?
— Я мыслю. Я слышу твой голос. У меня есть что вспомнить. Я могу говорить.
— Да? Ну и что же из этого — жизнь? Вспомни, что ты не дышишь, что вместо нервной системы у тебя путаница металлических проводников, а сердце твое я сжег. И вспомни еще, что у меня есть машины, которые могут лучше тебя думать, крепче тебя помнить, красноречивее говорить. Ну и какие же остаются у тебя доводы, что ты жив? Ты говоришь, что слышишь мой голос и «слышание» — явление субъективное? Отлично. Я отключу и твой слух. Присмотрись повнимательнее, не перестанешь ли ты существовать.
…Невесомо, неощутимо падает одинокая снежинка в колодец, колодец без воды, без стенок, без дна, без крышки. А теперь уберите прочь снежинку и оставьте лишь невесомое, неощутимое падение…
Проходит время безвременья, и вновь раздается голос Анубиса:
— Известна ли тебе разница между жизнью и смертью?
— «Я» — это жизнь, — говорит Вэйким. — Что бы ты ни давал или отнимал, если остается «я», остается и жизнь.
— Спи, — говорит Анубис, и ничто больше не слышит его там, в Доме Мертвых.

Когда Вэйким просыпается, оказывается, что он опять может видеть, и с ближайшего к трону стола смотрит он на танцы мертвых и слышит музыку, под которую они танцуют.
— Ты был мертв? — спрашивает Анубис.
— Нет, — говорит Вэйким. — Я спал.
— А в чем разница?
— «Я» еще было там, хотя я и не знал об этом. Анубис смеется.
— Ну а если бы я никогда не разбудил тебя?
— Это была бы, пожалуй, смерть.
— Смерть? Если бы я не воспользовался своей способностью пробудить тебя? И даже несмотря на то, что всегда в наличии оставалась бы эта способность — и всегда же доступно для нее было твое застывшее в потенциале «я»?
— Если бы этого не произошло, если бы я навсегда остался лишь в потенциале, тогда это была бы смерть.
— Но ты только что сказал, что смерть и сон — две совершенно разные вещи. Так что же, вся разница только в длительности?
— Нет, — говорит Вэйким, — дело в существовании. За сном приходит бодрствование, и жизнь опять тут как тут. Когда я существую, я знаю об этом. Когда нет, все мое знание — ничто.
— Жизнь, выходит, это просто ничто?
— Нет.
— Жизнь, значит, это просто то, что существует? Как эти мертвецы?
— Нет, — говорит Вэйким. — Это знание о том, что существуешь, — по крайней мере, время от времени.
— Ну а кто же это знает?
— «Я», — говорит Вэйким.
— А что это такое, «я»? Кто ты такой?
— Я — Вэйким.
— Но ведь я же только-только успел дать тебе это имя! Чем был ты до этого?
— Не Вэйкимом.
— Мертвым?
— Нет! Живым! — кричит Вэйким.
— Не возвышай голос в моих покоях, — говорит Анубис. — Ты не знаешь, что ты такое или кто ты такой; тебе не известна разница между существующим и несуществующим — и ты тем не менее осмеливаешься спорить со мной о том, что касается жизни и смерти! Довольно тебя спрашивать, теперь буду говорить я сам. Я расскажу тебе о жизни и смерти.
Жизни слишком много — и жизни недостает, — начинает он свой рассказ, — и точно так же обстоит дело и со смертью. Но оставим в стороне парадоксы.
Так удален отсюда Дом Жизни, что луч света, покинувший его в тот день, когда ты вступил в эту обитель, не прошел еще и сотой части пути между нашими Домами. И расположены там, между ними, Срединные Миры. Они движутся сквозь приливные волны Жизни-Смерти, которые плещут между моим Домом и Домом Озириса. Когда я говорю «плещут», то подразумеваю, что движутся они не черепашьим шагом, как тот самый жалкий луч света, а похожи на волны в океане о двух берегах. И можем мы взъярить волны, когда и где пожелаем, не баламутя при этом все море. Что же это за волны, что несут они?
В некоторых мирах жизнь — в переизбытке, — говорит он. — Жизнь — копошащаяся, кишащая, плодящаяся, удушающая сама себя; миры слишком милосердные, напичканные науками, сохраняющими человека в живых, миры, которые, не ровен час, потопят сами себя в собственном семени, миры, которые, того и гляди, заполонят все свои земли ордами брюхатых баб, — миры, которые гнет собственной плодовитости приводит на край гибели. А есть и суровые, бесплодные, хмурые миры, перемалывающие жизнь, словно жерновами. Даже после машинной их переделки и усовершенствования тел лишь несколько сот миров пригодно для обитания шести разумных рас В худших мирах жизнь — донельзя нужная штука, в лучших она может стать смертельно опасной благодатью. Когда я говорю, что где-то нужна или не нужна жизнь, то относится все это, конечно, и к смерти, — я же говорю не о двух разных предметах, но об одном и том же. Мы с Озирисом — бухгалтеры, мы подводим дебет и кредит. Мы поднимаем волны — или же гасим ненужное волнение и насылаем на океан штиль. Можно ли рассчитывать на жизнь — что она ограничит сама себя? Нет. Она — бессмысленное стремление двойки стать бесконечностью. Можно ли рассчитывать на смерть — что она ограничит сама себя? Никогда. Она — столь же бессмысленное усилие нуля поглотить бесконечность.
Но и жизнь, и смерть нужно контролировать, — говорит он, — иначе за подъемом плодородных миров будет следовать упадок, за подъемом — упадок, чередуя империи и анархию, пока не придут они, наконец, к окончательному разрушению. Суровые миры будут низведены до нуля. Жизнь не может сдерживать себя в рамках, рекомендуемых статистикой. Следовательно, ее нужно сдерживать, что на самом деле и делается. Мы с Озирисом поддерживаем Срединные Миры. Они лежат внутри контролируемого нами поля, и мы по своему разумению направляем их в ту или иную сторону. Теперь тебе ясно, Вэйким? Ты хоть что-то понимаешь?
— Вы ограничиваете жизнь?
— Мы можем поразить бесплодием — полностью или частично — любую или же любые из шести рас в любом мире на любой срок, какой нам только понадобится. Можем мы влиять и на продолжительность жизни, прорежать население.
— Как?
— Огнем. Мечом. Голодом. Чумой.
— Ну а миры бесплодные, пустынные? Что с ними?
— Можно повысить рождаемость и не ограничивать искусственно продолжительность жизни. Свежеумершие посылаются в Дом Жизни, а не сюда. Там их восстанавливают или используют их органы и части тела для построения новых существ, отнюдь не всегда снабженных человеческой ментальностью.
— А что происходит с остальными мертвыми?
— Дом Мертвых — кладбище всех шести рас. Ни в одном из Срединных Миров нет законного места для захоронений. Не раз и не два посылал Дом Жизни к нам за мертвецами или запасными частями. А бывало, что и они отгружали нам свои излишки.
— Все это с трудом укладывается в голове. Кажется, что все это так жестоко, сурово…
— Такова жизнь и такова смерть. Это величайшая благодать и величайшее проклятие во Вселенной. Тебе нет нужды понимать все это. Поймешь ты или нет, одобришь или нет — от этого ровным счетом ничего не изменится.
— А откуда явились вы, Анубис и Озирис, чтобы заправлять всем этим?
— Кое-что тебе незачем знать, Вэйким.
— А как относятся к вашему контролю Срединные Миры?
— Они с ним живут и с ним умирают. Он недоступен каким-либо возражениям, ибо необходим просто для продолжения их существования. Контроль стал законом природы и в этом качестве совершенно беспристрастен, поскольку в равной степени приложим ко всем, кто ему подчинен.
— А что, есть и неподчинившиеся?
— Об этом ты узнаешь подробнее, когда я решу, что наступил подходящий момент, и, стало быть, не сейчас. Итак, Вэйким, я превратил тебя в машину. Теперь я сделаю из тебя человека. Кому под силу сказать, с чего начинал ты, где начинал ты? Стоит мне стереть все твои предыдущие воспоминания и воплотить тебя в тело, и ты будешь считать, что был исходно машиной.
— Ты собираешься так поступить?
— Нет. Я хочу, чтобы ты сохранил все накопленные воспоминания, когда — и если — я возложу на тебя новые твои обязанности.
И поднимает Анубис руки вверх и хлопает в ладоши.
Машина снимает Вэйкима со стола и, опуская его на пол, отключает ему все чувства.
Музыка пульсирует и затихает среди танцоров, две сотни факелов сверкают на колоннах, словно бессмертные мысли. Анубис пристально смотрит на почерневший участок пола в Тронном Зале, и над головой его, подчиняясь собственному ритму, колышется балдахин дыма.
Вэйким открывает глаза, и взгляд его тонет в сером мареве. Он лежит навзничь и глядит в потолок. Спину ему леденят холодные плиты пола, справа вроде бы падают отблески света. Вдруг он судорожно сжимает левую руку в кулак и, обнаружив, что большой палец на месте, расслабляется.
— Да, — говорит Анубис.
Он садится перед троном, смотрит вниз — на свое тело, смотрит вверх — на Анубиса.
— Ты был крещен и ныне возродился во плоти.
— Благодарю.
— Пустое. Здесь полно сырья. Встань. Ты помнишь, чему выучился?
Вэйким встает.
— Ты помнишь преподанные мной уроки?
— Какие?
— Фугу времен. Заставить время следовать за умом, а не за телом.
— Да.
— А убийство?
— Да.
— Ну а их в паре?
— Да.
Анубис встает, он на целую голову выше Вэйкима, а ростом новое тело слуги его, пожалуй, за два метра.
— Ну так покажи мне это! Хватит музыки! — кричит он. — Пусть предстанет передо мной тот, кого звали при жизни Дарготом.
Мертвые перестают танцевать. Они замирают на месте, широко раскрытые глаза их не мигая уставились в пространство. На несколько секунд воцаряется тишина, не слышно ни слова, ни шага, ни вздоха.
Потом среди стоящих мертвецов появляется Дар-гот, он пересекает полосы тени, полосы света. Завидев его, Вэйким выпрямляется еще сильнее, ибо напрягаются мышцы его спины, плеч, живота.
Металлическая полоса цвета меди пересекает по меридиану голову Даргота, прикрывает его скулы, исчезает под подбородком, заросшим серой от седины щетиной. Полоса-тропик проходит по лбу над висками, замыкается на затылке. Широко открыты глаза его, желты их белки, зрачки окружены алыми кольцами. Нижняя челюсть, пока он выкатывается вперед, ни на миг не перестает совершать жевательные движения, а длинные зубы тонут в тени. Голова раскачивается из стороны в сторону на двадцатидюймовой шее. Ширина его плеч — три фута, и это придает ему вид перевернутого треугольника, поскольку резко устремляются внизу навстречу друг другу его бока, но встретиться не успевают, ибо там кончается плоть и начинаются сегменты членистого шасси. Медленно вращаются его колеса, левое заднее скрежещет при каждом обороте. Четырех-с половиной футовые руки свисают по бокам и кончиками пальцев чуть касаются пола. Четыре короткие, острые металлические ноги закинуты наверх, прижаты к плоским бокам.
На спине торчком стоят бритвы — расходятся веером, опадают по ходу движения. Восьмифутовый хлыст хвоста разворачивается сзади, когда останавливается он у самого трона.
— На эту ночь, Ночь Тысячелетия, — говорит Анубис, — я возвращаю тебе твое имя — Даргот. Когда-то считался ты одним из могущественнейших воинов Срединных Миров, пока не пришло тебе в голову померяться силой с одним из бессмертных, нашел ты тогда у его ног свою погибель. Твое разбитое тело отремонтировали, и сегодня ты должен еще раз послать его на битву. Уничтожь этого человека, Вэйкима, в поединке один на один — и ты можешь занять его место, место старшего слуги в Доме Мертвых.
Даргот складывает на лбу свои огромные ручищи и низко кланяется, касаясь ими пола.
— У тебя десять секунд, — говорит Анубис Вэйкиму, — чтобы подготовить свой ум к битве. Приготовься, Даргот.
— Господин, — говорит Вэйким, — как могу я убить того, кто уже мертв?
— Твои проблемы, — говорит Анубис. — А теперь ты потратил все свои десять секунд на дурацкие вопросы. Начинайте!
Раздаются скрежещущие звуки, серия металлических щелчков.
Металлические ноги Даргота с лязгом распрямляются, опускаются, поднимают его на три фута над полом. Он вытягивает перед собой руки, гарцует, сгибая и разгибая их.
Вэйким следит за ним в ожидании.
Даргот встает на дыбы, и теперь его голова в десяти футах от пола.
Потом он прыгает вперед, расставив руки, крутя хвостом, вытянув шею, обнажив клыки. Лезвия топорщатся у него на спине, как сверкающий плавник, молотом падают его копыта.
В последний миг Вэйким отступает на шаг в сторону и наносит удар, который его противник блокирует предплечьем. Вэйким тут же высоко подпрыгивает, и хлыст, не причинив ему вреда, щелкает там, где его уже нет.
Несмотря на свои габариты и вес, Даргот тут же останавливается и быстро разворачивается. Он вновь встает на дыбы и наносит удары передними копытами. Вэйким от них уклоняется, но тут ему на плечи ложатся руки опустившегося на четыре ноги Даргота.
Вэйким захватывает оба запястья и тут же бьет Даргота ногой в грудь. В ответ хвост-бич хлещет его по правой щеке, но он сбрасывает с плеч могучие лапищи, пригибает голову и изо всех сил бьет соперника в бок ребром левой руки.
Опять хлещет бич, на сей раз по спине. Он бьет, целясь в голову, но длинная шея успевает изогнуться, и он промахивается; опять щелкает бич — в каких-то дюймах от цели.
Кулак Даргота находит его скулу, Вэйким шатается, теряет равновесие, поскользнувшись, падает на пол. Быстро перекатившись, он выбирается из-под копыт, но кулак противника вновь посылает его на пол, когда он пытается встать на ноги.
Но когда на него обрушивается следующий удар, он ловит двумя руками запястье противника и, склонив голову набок, всем весом наваливается на него. Кулак Даргота бьет в пол, и Вэйким успевает встать и провести левый кросс.
Голова Даргота откидывается от удара, и бич щелкает у Вэйкима над самым ухом. Он наносит по раскачивающейся голове еще один удар и тут же отлетает кувырком назад — это Даргот распрямляет, словно пружины, задние ноги и бьет плечом Вэйкима прямо в грудь.
Даргот опять встает на дыбы.
И тут впервые он заговаривает.
— Пора, Вэйким, пора! — говорит он. — Даргот становится первым слугой Анубиса.
Молнией падают вниз его копыта, но Вэйким ловит на лету металлические ноги, каждую из них он хватает рукой примерно посередине. Низко согнувшись, он гасит движение, и теперь его губы кривятся, обнажая стиснутые зубы, ибо Даргот застыл над ним, обездвиженный посреди своей атаки.
Вэйким смеется; резко выпрямляясь, он выталкивает вверх на вытянутые руки схваченные ноги противника, который, балансируя на задних ногах, старается не опрокинуться навзничь.
— Глупец! — говорит он, и голос его странно изменился. Это слово, как удар большого железного колокола, разносится и звенит по всему Залу. Среди мертвых прокатывается тихий стон, с таким же они вставали из могил.
— Ты говоришь «пора»? Ты говоришь «Вэйким»? — и он смеется и шагает вперед под падающие копыта.
— Ты не знаешь, что говоришь! — и он обхватывает руками огромный металлический торс, и копыта беспомощно колотят его по спине, хвост-хлыст с щелканьем и свистом хлещет по плечам, оставляя на них кровавые полосы. Его руки находят удобное место между заостренными позвонками, и он сдавливает неподатливое членистое металлическое тело, тесно прижимая его к себе.
Ручищи Даргота нащупывают его шею, но большим пальцам никак не дотянуться до горла, и напрягаются шейные мышцы Вэйкима, рельефно вырисовываются, когда он чуть сгибает колени и сжимает противника.
И так, замерев, стоят они одно бесконечное мгновение, и отсветы пламени сражаются с тенью на их телах.
Затем одним титаническим движением Вэйким поднимает Даргота над землей, поворачивается и отшвыривает его от себя.
Ноги Даргота бешено молотят по воздуху, когда он переворачивается в полете. Позвонки его встают и опадают, щелкает извивающийся хвост. Он пытается прикрыть лицо руками, но с грохотом рушится у подножия трона Анубиса и так и остается там лежать, его металлическое тело сломано в четырех местах, а голова раскололась о ступеньку, ведущую к трону. Вэйким оборачивается к Анубису.
— Достаточно? — спрашивает он.
— Ты не использовал фугу времен, — говорит Анубис, даже не посмотрев вниз на оставшиеся от Даргота обломки.
— Не было надобности. Не так уж он был и силен.
— Он был силен, — говорит Анубис — Почему ты смеялся, почему вел себя так, будто сомневаешься в своем имени, когда с ним бился?
— Не знаю. В какой-то миг, когда я понял, что победить меня невозможно, я почувствовал себя словно бы кем-то другим.
— Кем-то без жалости, страха и упрека?
— Да.
— Ты и сейчас чувствуешь это?
— Нет.
— Почему же тогда ты перестал звать меня Хозяином?
— Жар битвы ударил мне в голову и заслонил на время правила этикета.
— Ну так исправь немедленно свою оплошность.
— Хорошо, Хозяин.
— Извинись. Смиренно проси прощения. Вэйким простирается на полу.
— Прошу прощения, Хозяин. Смиреннейше.
— Встань, ты прощен. Раньше ты наполнил предыдущий свой желудок, а не этот. Ступай, подкрепись.
— Пусть вновь тешат меня песни и танцы! Пусть льется вино и звучит смех, дабы отпраздновать дар имени в этот Канун — Канун Тысячелетия Вэйкима! Пусть уберут остов Даргота долой с моих глаз!
И все так и происходит.
Когда утоляет Вэйким голод и кажется, что до скончания века будут длиться песни и пляски мертвых, взмахивает Анубис рукой, сначала налево, потом направо, и в ответ колонны, кажется, втягивают в себя языки пламени, а с языка Анубиса слетают слова:
— Забери их назад. Принеси обратно мой жезл. Вэйким встает, отдает необходимые приказания, уводит мертвых из Тронного Зала.
Стоит им пройти мимо, и столы исчезают между колонн. Поднявшийся ветер теснит полог дыма под потолком. Однако прежде чем обвисший серый балдахин начинает расползаться, гаснут последние факелы, и весь Зал освещают лишь две жаровни, пылающие по бокам от трона.
Анубис глядит во тьму, и, подчиняясь его воле, сплетаются лучи света в картину, и еще раз видит он, как падает Даргот, рушится к подножию трона и замирает там в неподвижности, а рядом стоит тот, кого нарек он Вэйкимом, стоит, осклабившись, как череп, и на миг — обманчиво блеснуло пламя? — виден знак у него на челе.
Далеко, в огромной зале, где свет, тусклый и оранжевый, дрожит по углам, а мертвые укладываются обратно на незримые катафалки над их отверстыми могилами, слышит Вэйким слабый отголосок, то чуть нарастающий, то стихающий вовсе, и не схож этот звук ни с чем, что доводилось ему слышать до тех пор.
Он кладет руку на жезл и спускается с возвышения.
— Старик, — говорит он тому, с кем разговаривал ранее, тому, чьи волосы и борода замараны вином, а часы в левом запястье остановились, — старик, услышь меня и ответь, если знаешь, что это за звук?
Немигающие глаза пялятся вверх, мимо Вэйкима, губы шепелявят:
— Хозяин…
— Я здесь не Хозяин.
— …Хозяин, это всего лишь воет пес.
Тогда возвращается Вэйким на возвышение и предает их всех могиле.
Потом свет гаснет, и жезл ведет его сквозь тьму по предначертанному пути.
— Я принес твой жезл, Хозяин.
— Встань и подойди.
— Мертвые возвращены, куда должно.
— Очень хорошо. Вэйким, мой ли ты человек?
— Да, Хозяин.
— Ты подчиняешься моим приказаниям, ты готов послужить моей воле?
— Да, Хозяин.
— Вот почему ты — мой посланник в Срединные Миры и за их пределы.
— Я должен покинуть Дом Мертвых?
— Да, я посылаю тебя отсюда с поручением.
— Поручением? Каким?
— Это долгая история. Ведомо ли тебе, что много в Срединных Мирах людей очень и очень старых?
— Да.
— А некоторые даже вневременны и бессмертны?
— Бессмертны, Господин?
— Тем или иным способом некоторые сумели достичь своего рода бессмертия. Быть может, они следуют течениям жизни и черпают свои силы из них, избегая волн смерти. Быть может, они так отладили свою биохимию, или же постоянно обновляют свои тела, или же переходят из одного своего тела в другие, или пиратски захватывают чужие тела. Быть может, они обзавелись металлическими телами, а может, обходятся вовсе без тел. Как бы там ни было, стоит тебе попасть в Срединные Миры, и ты услышишь россказни о Трехстах Бессмертных. Это лишь примерная цифра, ибо мало кто толком о них что-нибудь знает. На самом деле их двести восемьдесят три. Это — жульничество и по отношению к жизни, и по отношению к смерти; и, как ты можешь заметить, само их существование нарушает равновесие, вдохновляет других на попытки подражания легендам о них, побуждает считать их богами. Одни из них — безвредные скитальцы, другие — отнюдь не таковы. Все могущественны и искусны, все сведущи в продолжении собственного существования. Но один особенно зловреден, и уничтожить именно его я тебя и посылаю.
— Кто же это, Хозяин?
— Его зовут Принц Который Был Тысячью, и обитает он вне пределов Срединных Миров. Его царство не от мира жизни и смерти, в извечно сумеречном месте. Его, однако, трудно обнаружить, ибо часто покидает он свою вотчину и вторгается в Срединные Миры — и повсюду.
Желаю я, чтобы пришел ему конец, ибо издавна противостоит он и Дому Мертвых, и Дому Жизни.
— А как он выглядит, этот Принц Который Был Тысячью?
— Как пожелает.
— Где найду я его?
— Не знаю. Тебе нужно его искать.
— Как я узнаю его?
— По делам, по словам. Он наш противник во всем.
— Но ведь наверняка и остальные против вас…
— Уничтожай всех встречных, кто противится нам. Ну а Принца Который Был Тысячью ты узнаешь, поскольку уничтожить его будет труднее всех. И он ближе всех будет к тому, чтобы уничтожить тебя.
— А вдруг он сумеет.
— Тогда я потрачу еще тысячу лет, чтобы выпестовать другого посланника, способного взяться за это задание. Я не хочу, чтобы он пал завтра или послезавтра. Даже чтобы просто обнаружить его, тебе понадобятся века и века. Время не играет особой роли. Должна минуть эпоха, прежде чем он начнет представлять для нас с Озирисом реальную угрозу. Путешествуя в его поисках, ты узнаешь о многом. Когда ты его найдешь, ты наверняка его узнаешь.
— Достаточно ли я силен, чтобы покончить с ним?
— Думаю, да.
— Я готов.
— Тогда я пускаю тебя по следу, Я даю тебе способность вызывать меня и, в случае надобности, черпать силу прямо из поля Жизни и Смерти, когда ты находишься в Срединных Мирах. Это сделает тебя непобедимым. Если тебе покажется необходимым, можешь послать мне донесение. Если будет нужно, я доберусь до тебя.
— Спасибо, Хозяин.
— Ты должен сразу же подчиняться всем моим посланиям.
— Да.
— А теперь иди и отдыхай. Выспись, подкрепись и отправляйся на задание.
— Спасибо.
— Это твой предпоследний сон в Доме Мертвых, Вэйким. Поразмысли о его тайнах.
— Я делаю это все время.
— Я — одна из них.
— Хозяин…
— Это часть моего имени. Никогда не забывай об этом.
— Хозяин, как я посмею?

Пробуждение Красной Ведьмы 

Ведьма Лоджии ворочается во сне и дважды вскрикивает. Давно она уже спит — и глубоко. Наперсник бросается успокоить ее, но делает это неуклюже и только ее будит. Она садится тогда среди подушек в своем высоком, как кафедральный неф, покое, и Время, обременившее ее насилием Тарквиния, быстро шагает прочь от ее дивана, движется, словно призрак, но она видит его и замораживает среди бездорожья словом и жестом, и слышит свой же сдвоенный вскрик, и смотрит назад, не в силах оторвать глаз от чего-то темного, словно сновидение, — выношенного ею и взыскующего вопля. Да будет десять артиллерийских залпов — закрой для них ухо, сотри их из слуха, сохрани лишь девять зияющих между ними безмолвий. Да будут теперь это удары сердца — мистически ощущаемые во всем теле. В покойный этот центр помести сухую кожу, исторгшую из себя змею. И да не разнесутся стоны над побережьем, коли вернется в порт затонувший корабль. Отступи взамен от того темного, как сновидение, что, словно четки греха, падает шквалистым ливнем, холодным и несказанным, тебе на живот. Подумай взамен про обузданных лошадей, о проклятии Летучего Голландца и, может быть, о строке безумного поэта Врамина, например такой: «И луковичка возродит в свой срок изжелта-бледный нарцисс». Если случилось тебе хоть раз в жизни любить кого-либо, постарайся припомнить это. Если случалось предавать, сделай вид, что тебя простили. Случалось чего-то бояться — поверь хотя б на миг, что те дни ушли и никогда не вернутся. Купи себе ложь и держись за нее, покуда сможешь. Прижми к своей груди наперсника, как бы его ни звали, и ласкай, ласкай его, пока он не замурлычет.
Обменяй жизнь и смерть на забвение, но все равно свет и тьма доберутся до твоей плоти, до мозга костей. Придет утро, а с ним — память.
Красная Ведьма спит в своем высоком, как кафедральный неф, покое, между прошлым и будущим. Беглый насильник из ее грезы исчезает в конце темной аллеи, а Время тем временем отмеряет историю вокруг событий. И теперь, во сне, она улыбается, ибо Янус опять поступает серединка на половинку…
Обернувшись назад, к славе, покоится она в его теплом зеленом взгляде.

Смерть, жизнь, волшебник и розы 

Прислушайся к миру. Зовется он Блис, и услышать его легче легкого; вот его звуки — смех, вздохи, а там кто-то пытается сдержаться и не икать. А вот и клик-клак работающих механизмов — или биение сердца? Тут и звук дыхания толп — или их слов. Шаги, шаги, звук поцелуя, шлепок, крик младенца. Музыка. Музыка, может быть. Стук пишущей машинки, разносящийся в ночи, нежной, как дядя Том, сознание, целующее лишь одну бумагу? Быть может. Теперь забудь слова и звуки и взгляни на этот мир.
Прежде всего — цвета; назови один. Красный? Цвет берегов, между которыми лениво несет свои воды зеленый поток, натыкается на фиолетовые камни. Вдалеке город — желтый, серый, черный. Ну а здесь, по обе стороны от реки, в открытом поле раскинулись павильоны. Выбери любой цвет — все они тут под рукой. Более тысячи павильонов, словно воздушные шары, вигвамы, грибы без ножек, сверкают посреди голубого поля, увешанные флажками и вымпелами, полные движущихся цветов, — это людские одежды. Через реку перекинуто три изжелта-белых моста. Река течет к кремовому морю, оно часто волнуется, редко штормит. Из него вверх по реке поднимаются баржи и лодки, суда покрупнее, и причаливают они то тут, то там к берегу. Другие спускаются с неба и садятся где попало на голубую ткань поля. Их пассажиры расхаживают среди павильонов. Они всех рас, всех сортов. Они едят, они болтают. Они издают звуки и носят цвета. Подходит?
Запахи нежной поросли, ласковые поцелуи ветерка… Когда же бриз приносит эти ароматы к ярмарке, они едва уловимо меняются: к ним примешивается запах опилок, который никак не назовешь неприятным, и запах пота, который не может быть очень уж неприятным, если часть этого пота — твоя. А еще запах дыма, готовящейся пищи, чистые ароматы спиртного. Обоняй этот мир. Пробуй его, глотай, переваривай. Лопни от него.
…Как человек с альпенштоком, глаз которого прикрывает повязка.
Он прогуливается среди барышников и девах, жирный, как евнух, — но только как. Кожа его странного телесного цвета, а правый глаз — серое, крутящееся колесо. Недельной давности щетина обрамляет лицо, и все цвета сошли с пятнающей голубое поле кляксы его одежды.
Ровна его походка. Тверда рука.
Он останавливается купить кружку пива, подходит поближе посмотреть на петушиный бой.
Он ставит монету на меньшего из петухов, и тот разносит противника в пух и прах; выигранным расплачивается он за свое пиво.
Потом разглядывает минуту-другую представление дефлорирующей труппы, пробует образцы рекламируемых наркотиков, отшивает коричневокожего мужчину в белой рубахе, который пытается угадать его вес Тут из ближайшей палатки появляется коротышка с близко посаженными темными глазами, подходит к нему, тянет за рукав.
— Да?
Мощно рокочет его голос, кажется, что он исходит из самого центра его тела.
— Судя по экипировке, ты, может быть, проповедник?
— Да, так и есть — внеконфессионального толка.
— Отлично. Не хочешь ли подзаработать? Буквально за несколько минут.
— И что же тебе от меня нужно?
— Тут один тип собирается покончить с собой, а потом его похоронят прямо в палатке. Могила выкопана, все билеты проданы. И публика начинает уже волноваться. Исполнитель не хочет выступать без подобающего религиозного аккомпанемента, а наш проповедник в дупель пьян.
— Ясно. Это обойдется вам в десятку.
— Давай за пять.
— Ищи другого.
— Ну ладно, десять! Пошли! Они уже шикают и топают ногами!
Он заходит в палатку, щурится.
— А вот и проповедник! — возвещает зазывала. — Мы готовы приступить. Как тебя звать-то, папаша?
— Бывает, меня зовут Мадрак.
Распорядитель замирает, оборачивается, глядит на него, нервно облизывает губы.
— Я… я не узнал.
— Ладно, проехали.
— Слушаю, сэр. Посторонись! Дайте пройти! Осади, говорю!
Толпа расступается. В палатку набилось человек триста. Наверху сверкают огни, ярко освещая огороженный канатами круг голой земли с выкопанной в ней могилой. Насекомые кружатся среди висящей в лучах света пыли. Рядом с зияющей могилой лежит гроб. На крохотном деревянном помосте стоит стул. На стуле сидит человек лет пятидесяти от роду. Его плоское лицо изборождено морщинами, тело тщедушно, глаза чуть навыкате. Из одежды на нем только шорты, густая седая растительность покрывает его грудь, руки, ноги. Он наклоняется вперед и косится на пробирающуюся сквозь толпу пару.
— Все в порядке, Дольмин, — говорит коротышка.
— Моя десятка, — говорит Мадрак. Коротышка сует ему сложенную банкноту, Мадрак проверяет ее и прячет в бумажник.
Коротышка забирается на помост и улыбается в толпу. Затем сдвигает на затылок свою соломенную шляпу.
— Ну вот, ребята, — начинает он, — все уладилось. Уверен, вы согласитесь, что зрелище стоит того, чтобы его дождаться. Как я уже объявил, этот человек, Дольмин, собирается прямо у вас на глазах покончить с собой. По личным причинам отказывается он от великих надежд и согласился чуть подработать для своей семьи, совершив это на глазах у всех. Представление завершится натуральными похоронами — вот в эту самую землю, на которой вы сейчас стоите. Наверняка давненько не видывал никто из вас настоящей смерти, и скорее всего вовсе никто не видел всамделишных похорон. Итак, попросим же выступить проповедника и мистера Дольмина. Похлопаем им!
В палатке раздаются аплодисменты.
— …И последнее замечание. Не подходите слишком близко, хотя мы на всякий случай и подготовились, да и палатка огнеупорна. Итак, мы начинаем!
Он спрыгивает с помоста, и на него взгромождается Мадрак. Он наклоняется над сидящим человеком, в это время рядом со стулом появляется канистра с надписью «ГОРЮЧЕЕ».
— Ты уверен, что хочешь пройти этим путем? — спрашивает Мадрак.
— Да.
Он заглядывает человеку в глаза, но зрачки того не расширены, глаза не бегают.
— Почему?
— Личные причины, Отче. Я бы не хотел в них вдаваться. Отпусти мне, пожалуйста, грехи.
Мадрак кладет руку ему на голову.
— Чему или кому бы ни случилось услышать меня, буде оно заинтересуется или же не заинтересуется тем, что я скажу, приношу я просьбу, если это имеет хоть какое-то значение, чтобы был ты прощен за все, что только мог совершить или не совершить и что нуждается в прощении. Напротив, ежели не прощение, но что-то иное может принести тебе какую-то возможную для тебя после разрушения тела выгоду, прошу я, чтобы это, чем бы оно ни было, было тебе даровано или, что тоже может быть, отнято, дабы обеспечить тебе получение вышеупомянутой выгоды. Прошу я об этом по полному праву, ибо ты выбрал меня посредником между собой и тем, что тобою быть не может, но может оказаться заинтересованным, чтобы ты получил как можно больше того, что можешь от него получить; и, кроме того, на что может некоторым образом повлиять настоящая церемония. Аминь.
— Спасибо, Отче.
— Великолепно! — всхлипывает синекрылая толстуха в первом ряду.
Человек по имени Дольмин поднимает канистру, на которой написано «ГОРЮЧЕЕ», отвинчивает крышку, поливает себя содержимым.
— Ни у кого сигаретки не найдется? — спрашивает он, и коротышка протягивает ему сигарету. Дольмин лезет в карман шорт и вытаскивает зажигалку. Тут он делает паузу и глядит на толпу. Кто-то кричит ему:
— Почему ты делаешь это? Он улыбается и отвечает:
— Общий протест против жизни, наверно, так, ведь она же — дурацкая игра, не правда ли? Следуйте моему примеру.
И он щелкает зажигалкой. К этому времени Мадрак уже далеко от огороженной площадки.
Сразу за вспышкой на толпу обрушивается волна нестерпимого жара, и единственный вопль, словно раскаленный гвоздь, пронизывает все.
Шестеро оснащенных огнетушителями подсобников, стоящих рядом, расслабляются, когда видят, что пламя не вырвалось на свободу.
Мадрак сложил руки на посохе и опирается на них подбородком.
Постепенно огонь догорает, и люди в асбестовых рукавицах отправляются на поиски останков. В публике царит тишина. До сих пор еще не было аплодисментов.
— Так вот как это выглядит! — шепчет наконец кто-то, и слова эти разносятся по всей палатке.
— Возможно, — раздается с порога четкий, бодрый голос, — а возможно, и нет.
Головы поворачиваются вслед говорящему, когда он входит в палатку и направляется к центру. Он высок ростом, у него зеленая остроконечная борода и такого же цвета глаза и волосы. Он худ, нос его длинен и тонок. Одет он в черное и зеленое.
— Это волшебник, — говорит кто-то, — из шатра на том берегу реки.
— Правильно, — отвечает он и с улыбкой кивает.
Он проходит через толпу, расчищая себе путь тростью с серебряным набалдашником. На гроб опускают крышку, когда он останавливается и шепчет:
— Мадрак Могучий.
Мадрак оборачивается и говорит:
— Я искал тебя.
— Знаю. Поэтому-то я и здесь. А это что за глупости?
— Представление самоубийства, — говорит Мадрак. — Некто Дольмин. Они забыли, на что похожа смерть.
— Так быстро, так быстро, — вздыхает второй. — Давай тогда покажем им за их денежки весь круговорот!
— Врамин, я знаю, ты можешь это сделать, но учитывая форму, в которой он…
Коротышка в соломенной шляпе подходит и глядит на них своими маленькими темными глазками.
— Сэр, — говорит он Мадраку, — не желаете ли вы предпослать погребению какие-либо церемонии?
— Я…
— Да нет, конечно, — перебивает Врамин. — Ведь закапывают же только мертвых.
— Что ты этим хочешь сказать?
— Этот человек не мертв — только подпалился чуток.
— Ты не прав, сударь. У нас честное заведение.
— И тем не менее я утверждаю, что он жив и готов пройтись, чтобы вас позабавить.
— Ты, должно быть, шизонутый.
— Всего лишь смиренный чародей, — отвечает Врамин, вступая в круг.
Следом за ним движется Мадрак. Врамин поднимает свою трость и размахивает ей, словно вычерчивая таинственные фигуры. Разгорается зеленый свет, перепрыгивает с трости на гроб.
— Дольмин, выходи! — говорит Врамин.
Толпа напирает, подается вперед. Врамин и Мадрак отходят к стене палатки. Коротышка идет было за ними, но его отвлекает стук, доносящийся из гроба.
— Пошли-ка лучше отсюда, братец, — говорит Врамин и рассекает ткань кончиком своей трости.
Крышка гроба медленно приподнимается, когда они выходят сквозь стенку наружу.
Сзади них раздается шум. Его составляют вопли, крики «Мошенники!», «Гоните назад деньги!» и «Только взгляни на него!».
— «Как безумен род людской», — говорит зеленый человек, один из горстки живых существ способный взять эту фразу в кавычки — и знать почему.

Он грядет, скачет с небес, верхом на огромном звере из полированного металла. Зверь этот о восьми ногах, и копыта его — бриллианты. Его туловище длиною с двух лошадей. Шея длиною с туловище, а голова — как у золотого китайского псоглавого демона. Синие лучи вырываются у него из ноздрей, вместо хвоста — три антенны. Он движется среди черноты, что лежит между звезд, медленно перебирая механическими ногами. И однако, каждый его шаг — из ничто в ничто — вдвое длиннее предыдущего. Ну а по времени не длиннее каждый шаг предшествующего. Светила вспыхивают рядом, тонут позади, гаснут. Он скачет по твердому веществу, проходит сквозь ад, пересекает туманности, все быстрее движется через буран падающих звезд в дебрях ночи. Если предоставить ему достаточный разгон, говорят, что может он совершить кругосветное путешествие по Вселенной за один скачок. Что же будет, если он после этого не остановится, неведомо никому.
Его всадник был когда-то человеком. Это его прозвали Стальным Генералом. Не доспехи блестят у него на теле, это само его тело. На время пути он отключил большую часть своей человечности и теперь смотрит прямо перед собой — над чешуйками в виде бронзовых дубовых листьев, покрывающими шею его скакуна. Он держит поводья, числом — четыре, толщиной — как шелковая нить; они прицеплены по одному к кончикам пальцев его левой руки. На мизинце носит он кольцо из задубевшей человеческой плоти — не носить же ему металлические украшения, это и шумно, и не добавляет приятных осязательных ощущений. Плоть эта была когда-то его собственной; по крайней мере, облачен он был в нее в незапамятные времена.
Куда бы ни направлялся, берет он с собою разборное пятиструнное банджо, носит его в отсеке, неподалеку от которого привыкло биться его сердце. И стоит ему заиграть на нем, как превращается он в своего рода Анти-Орфея и люди идут за ним в Ад.
И к тому же он — один из крайне немногочисленных на просторах всей Вселенной мастеров фуги времен. Говорят, что никому не под силу поднять на него руку, если он на это не согласен.
А зверь под ним был когда-то конем.

Всмотрись в мир, что зовется Блис, — с его цветом, смехом, ласковыми ветерками. Всмотрись в него, как Мегра из Калгана.
Мегра — нянечка в 73-м Родильном центре Калгана, и она знает, что мир — это дети. На Блисе дышат сейчас друг на друга миллиардов десять людей, и прибывает, и прибывает число их — и мало кто отсюда уходит. Увядающие здесь расцветают. Детская смертность отсутствует. Плач младенцев и смех их изготовителей — вот самые частые звуки на Блисе.
Мегра из Калгана разглядывает Блис кобальтово-синими глазами из-под длинных светлых ресниц. Густые пряди светлых волос щекочут ей обнаженные плечи, а две их жесткие стрелки пересекаются иксом в самом центре лба. У нее маленький носик, ротик — голубенький цветочек, столь крохотный подбородочек, что о нем можно не упоминать. Ее грудь поддерживают серебряные бретельки, у нее золотой пояс и короткая серебряная юбочка. В ней с трудом наберется пять футов росту, и коснулся ее когда-то запах неведомых ей цветов. Она носит золотой кулон, и он жжет ей грудь, стоит мужчине приблизиться к ней с афродизиаком.
Девяносто три дня ждала Мегра, прежде чем удалось ей попасть на ярмарку. Длинной была очередь, ведь ярмарка — калейдоскоп цветов, запахов, движений — одно из немногих свободных мест на Блисе. На планете этой всего лишь четырнадцать городов, но покрывают они все четыре континента от моря до кремового моря, закапываются глубоко под землю и буравят небо. Даже под морями растянули они свои щупальца. На самом-то деле все они переплелись друг с другом, составляя четыре континентальных пласта цивилизации; но поскольку имеется там четырнадцать городских управ, каждая — с четко территориально обособленной сферой влияния, говорят, что и городов на Блисе четырнадцать. Город Мегры — Калган, где выхаживает она кричащую новую жизнь и подчас кричащую старую тоже — всех цветов, всех форм. Поскольку можно построить генетическую структуру, удовлетворяющую любым пожеланиям родителей, а потом хирургически поместить ее в ядро оплодотворенной клетки, на каких только новорожденных не нагляделась Мегра. Ее собственные родители — люди старомодные — захотели немногого: кобальтоглазую куклу с силой дюжины-другой мужчин, чтобы могло дитятко постоять в жизни за себя.
Однако, успешно постояв за себя восемнадцать лет, решила Мегра, что пришла пора внести свой вклад в сумму всеобщего дыхания. Чтобы стремиться к бесконечности, нужны двое, и Мегра для своего стремления выбрала цветистую романтику открытого пространства, ярмарки. Жизнь для нее и занятие, и религия, и она намерена во что бы то ни стало служить ей и дальше. Перед ней — месячные каникулы.
Все, что ей осталось сделать, — найти второго…

То Что Кричит В Ночи возвышает свой голос в тюрьме без решеток. Оно воет, кашляет и лает, лопочет, стенает. Оно заключено в серебряный кокон флуктуирующей энергии, висящий в невидимой паутине силовых линий там, куда никогда не добраться дневному свету.
Принц Который Был Тысячью щекочет его лазерными лучами, окатывает гамма-излучением, пичкает, меняя диапазон, инфра- и ультразвуком.
И оно замолкает, и на какой-то миг Принц поднимает голову от принесенного им с собой оборудования, его зеленые глаза расширяются, уголки тонких губ ползут было кверху — к улыбке, которая им никак не дается.
Оно опять начинает вопить.
Он скрежещет своими молочно-белыми зубами и отбрасывает за спину черный капюшон.
Его волосы — нимб червонного золота в полумраке Места Без Дверей. Он смотрит вверх на почти видимую форму, которая корчится среди света. Так часто проклинал он ее, что его губы сами механически артикулируют все те же слова, которыми всегда сопровождает он свои неудачи.
Ибо десять столетий пытается он убить его, а оно все живет.
Скрестив на груди руки, он опускает голову и исчезает.
Что-то темное кричит среди света, среди ночи.

Мадрак опрокидывает кубок, в очередной раз наполняя их бокалы.
Врамин поднимает свой, оглядывает широкую эспланаду, раскинувшуюся перед павильоном, осушает бокал.
Мадрак опять подливает.
— Это не жизнь, и это нечестно.
— Но ведь ты никогда не поддерживал активно программу.
— Ну и что с того? Мною движет сиюминутное чувство.
— Чувство поэта… Врамин поглаживает бороду.
— Я не способен на полную преданность чему или кому бы то ни было, — отвечает он.
— Соболезную, бедный Ангел Седьмого Поста.
— Этот титул минул вместе с Постом.
— В изгнании аристократия всегда стремится подчеркнуть соответствующие ее рангу пунктики.
— Взгляни в темноте себе в лицо — что ты увидишь?
— Ничего.
— Совершенно верно.
— Но какая тут связь?
— Темнота.
— Не вижу никакой связи.
— Ну еще бы, жрец-воитель, так и должно быть в темноте.
— Перестань, Врамин, загадывать загадки. В чем дело?
— Почему ты искал меня здесь, на ярмарке?
— У меня с собой последние данные по населению. Я поражен — они, чего никогда не бывало, приближаются к мифической Критической Точке. Не хочешь ли посмотреть?
— Нет. Мне это ни к чему. Бог с ними, с данными, но выводы твои справедливы.
— Ты что, ощущаешь это благодаря своему особому восприятию — по приливам Силы?
Врамин кивает.
— Дай мне сигарету, — говорит Мадрак.
Жест Врамина — и у него между пальцев появляется горящая сигарета.
— На сей раз это что-то особенное, — говорит он. — Это уже не просто отлив потоков Жизни. Боюсь, что произойдет разрыв потоков.
— И как это проявится?
— Не знаю, Мадрак. Но я намерен оставаться здесь, лишь пока это не узнаю.
— Да? И когда ты отбываешь?
— Завтра вечером, хоть я и понимаю, что в очередной раз заигрываю с Черным Потоком. Уж лучше бы я написал что-либо о своей тяге к смерти, желательно пентаметрами.
— А кто-нибудь еще остается?
— Нет, кроме нас, на Блисе нет бессмертных.
— Не откроешь ли ты уходя дверь и для меня?
— Ну конечно.
— Тогда я остаюсь на ярмарке до завтрашнего вечера.
— Я бы настоятельно посоветовал тебе не ждать, а уйти прямо сейчас. Хочешь, открою дверь?
Еще один жест, и Врамин тоже затягивается сигаретой. Он замечает, что его бокал наполнен, и делает из него глоток.
— Уйти прямо сейчас было бы весьма мудро, — рассуждает он, — но сама по себе мудрость есть продукт знания; ну а знание, к несчастью, обычно является продуктом дурацких поступков. И вот, дабы увеличить сумму своих знаний и стать мудрее, останусь я здесь еще на день, чтобы увидеть, как все произойдет.
— Так ты ожидаешь, что завтра произойдет что-то из ряда вон выходящее?
— Да. Разрыв потоков. Я чувствую, что на подходе Силы, А совсем недавно что-то изменилось в том великом Доме, куда все движется.
— Тогда и я хочу приобрести эти знания, — говорит Мадрак, — поскольку затрагивают они бывшего моего господина Который Был Тысячью.
— Ты цепляешься за обветшалую преданность, могущественный.
— Может быть. Ну а какое же оправдание у тебя? Почему стремишься ты стать мудрее такой ценою?
— Сама мудрость и есть конечная цель. Ну а кроме того, события эти могут стать источником великого искусства.
— Если смерть — источник великого искусства, я предпочитаю искусство поменьше. На мой-то взгляд, Принц просто должен знать о всем новом, что случается в Срединных Мирах.
— Я пью за твою преданность, старый дружище, хотя и считаю, что прежний наш господин ответствен — хотя бы отчасти — за теперешнюю неразбериху.
— Мне хорошо известно, как ты к этому относишься.
Поэт делает очередной глоток и опускает бокал. Глаза его становятся озерами одного цвета — зеленого. Исчезает и белок, окружавший зеленое колечко, и зрачок, в нем плававший. Теперь его глаза — словно бледные изумруды, и внутри каждого живет по желтой искорке.
— В качестве мага и провидца, — говорит он, и голос его становится далеким и безжизненным, — возвещаю, что только что прибыл на Блис предвестник хаоса. И еще возвещаю я, что грядет и другой, ибо слышу беззвучный стук подков во тьме и вижу невидимое, когда перескакивает оно со звезды на звезду гигантскими шагами. И сами можем мы быть втянуты в надвигающееся, хотя этого и не хотим.
— Где? И как?
— Здесь. И это не жизнь, это нечестно. Мадрак кивает и говорит:
— Аминь.
Волшебник скрежещет зубами.
— Наша участь — быть свидетелями, — решает он, и глаза его горят адским пламенем, а костяшки пальцев белеют на серебряном набалдашнике его черной трости.
…Жрец-евнух высшей касты ставит свечи перед парой стоптанных башмаков.
…Пес треплет грязную рукавицу, знававшую не один лучший век.
…Слепые Норны бьют по крохотной серебряной наковаленке пальцами-киянками. На металле лежит отрезок голубого света. В зеркале оживают образы стоящего перед ним ничто.
Висит оно в комнате, никогда не знавшей убранства, висит на стене, покрытой темными гобеленами, висит перед Алой Ведьмой и ее пламенем.
Смотреть в него — все равно что заглядывать через окно в комнату, затянутую розовой паутиной, волнуемой внезапным сквозняком.
Ее наперсник устроился у нее на правом плече, его голый хвост свисает, касаясь шеи, между ее грудей. Она гладит его по головке, и он виляет хвостом.
Она улыбается, и паутину потихоньку начинает сдувать. Вокруг нее пляшет пламя, но ничего не загорается.
И вот уже нет паутины, и глядит она на цвета Блиса.
Ну а если поточнее, смотрит она на высокого, обнаженного до пояса мужчину, который стоит в центре тридцатипятифутового круга, окруженного со всех сторон людьми.
У него широкие плечи и узкая талия. Он бос, на нем облегающие черные брюки. Он смотрит вниз. Волосы его песочного цвета, огромны мускулы рук, кожа бледна. Талию его стягивает широкий темный ремень со зловещим рядом заклепок на нем. Желтыми глазами смотрит он вниз, как пытается подняться лежащий на земле человек.
Человек этот широк в плечах, широк в груди, мощен торсом. Он приподнимается на одной руке. Борода скользит по его плечу, когда он закидывает голову назад, чтобы посмотреть вверх. Губы его шевелятся, но зубы крепко стиснуты.
Стоящий делает ногой почти осторожное движение и выбивает из-под него руку, на которую тот опирается. И упав лицом вниз, бородач больше не шевелится.
Чуть попозже в круг вступают двое и уносят прочь упавшего человека.
— Кто это? — пищит наперсник. Красная Ведьма трясет, не отвечая, головой и смотрит дальше.
В круг вступает четырехрукий человек, его здоровенные косолапые ступни кажутся еще одной парой рук на конце кривых ног. На его теле нет ни волоска, весь он сияет и лоснится; приближаясь к стоящему в центре, он потихоньку пригибается, пока нижние его руки не начинают упираться в землю. При этом он выворачивает наружу колени и слегка откидывается назад, так что голова и плечи его остаются перпендикулярными земле, хотя на высоте уже всего футов трех от нее.
По-лягушачьи прыгнув вперед, он не достигает мишени, в которую целил, а получает вместо этого удар ладонью по загривку и еще один — в солнечное сплетение. Каждая рука описывает полукруг, и он переворачивается — голова, руки, руки, ноги — и рушится на землю. Но тут же припадает к ней, трижды вздымаются его бока, и он опять прыгает.
На сей раз высокий ловит его за лодыжки и держит вверх тормашками на расстоянии вытянутой руки от себя.
Но четырехрукий изгибается и хватает держащие его руки, а головой с размаху бьет соперника в живот. На голове у него появляется кровь, ибо попал он в заклепки на поясе, но высокий его не отпускает. Вращаясь на пятках, он начинает раскручивать человека-лягушку вокруг себя. Он все наращивает скорость и наконец крутится, как волчок. Лишь через минуту начинает он замедляться, и становится видно, что глаза четырехрукого закрыты. Тогда он опускает его на землю и тут же на него падает; пара неуловимых жестов, и он встает. Четырехрукий лежит не шевелясь. Вскорости уносят и его.
Затем он побеждает еще троих, в том числе и Вилли-Чертополоха, трехчетвертного чемпиона Блиса, которому не помогают его механические клешни; и толпа сажает высокого человека себе на плечи, увенчивает его венком, несет на помост, где ему вручают за победу кубок и чек на изрядную сумму. Он не улыбается, пока его взгляд не падает на стоящую неподалеку Мегру из Калгана, и перекрестье светлого икса у нее на лбу служит прицелом для его взглядов, пока наконец не оказывается он способен — предварительно обувшись — последовать за ними и сам. Она ждет этого.
Красная Ведьма всматривается в губы зевак.
— Вэйким, — говорит она наконец. — Они зовут его Вэйким.
— А почему мы следим именно за ним?
— Мне приснился сон, который я истолковала так: «Следи за местом, где сменяются потоки». Даже здесь, за пределами Срединных Миров, разум колдуньи по-прежнему связан с течениями и потоками Силы. Хотя я и не могу их сейчас использовать, я по-прежнему их воспринимаю.
— А почему этот… этот Вэйким… в месте смены?
— Это зеркало всеведуще, но бессловесно. Оно показывает все, но ничего не объясняет. Оно сориентировалось по моему сну, и мне остается только медитировать над увиденным, чтобы в нем разобраться.
— Он силен и очень, очень быстр.
— Да, я не видела подобных ему с того самого времени, когда солнцеглазый Сет пал перед Крушащим Солнца Молотом в битве с Безымянным. Вэйким нечто большее, чем кажется он этой толпе или девчонке, к которой он сейчас направляется. Смотри, я все осветляю и осветляю зеркало. И не нравится мне черная аура, что разлита вокруг него. Это из-за него — и из-за него тоже — был нарушен мой сон. Нужно проследить за ним. Мы должны узнать, что он собой представляет.
— Он возьмет девчонку за гору, — говорит наперсник, тыкаясь холодным носом ей в ухо. — О, давай посмотрим!
— Хорошо, — говорит Ведьма, и наперсник ее виляет хвостом и хватается передними лапками за свою кудрявую голову.

Человек стоит посреди окруженного розовой живой изгородью и заполненного цветами всех цветов пространства. Есть тут и скамьи, и стулья, найдется ложе-другое, стол, шпалера розовых кустов — все это под огромным зеленым зонтичным деревом, что застит небо. Воздух заполнен благоуханием, ароматами цветов, просачиваются сквозь него и отголоски музыки. Бледные огоньки проплывают среди ветвей дерева. Крохотный возбуждающий фонтанчик поблескивает рядом со столом у ствола дерева.
Девушка закрывает калитку в ограде. Снаружи загорается надпись «Не беспокоить». Она подходит к мужчине.
— Вэйким. — говорит она.
— Мегра, — отвечает он.
— Знаешь ли ты, почему я попросила тебя прийти сюда?
— Это же сад любви, — говорит он, — и мне кажется, что я разбираюсь в местных обычаях…
Она улыбается, снимает с груди бретельки, вешает их на розовый куст и кладет руки ему на плечи.
Он пытается притянуть ее к себе, но ему это не удается.
— Ты сильна, малышка.
— Я привела тебя бороться, — сообщает она.
Он косится на голубое ложе, потом смотрит на девушку, и в уголках его рта появляется улыбка. Она медленно качает головой.
— Не так, как ты думаешь. Сначала ты должен победить меня в схватке. Мне не нужен обычный мужчина, чей хребет может не выдержать моих объятий. Ни к чему мне и тот, кто устанет через час или три. Мне нужен мужчина, чья сила текла бы рекою — бесконечно. Таков ли ты, Вэйким?
— Ты видела меня в схватке.
— Ну и что с того? Я сильнее всех мужчин, с которыми когда-либо встречалась. Ведь и сейчас, когда ты все сильнее и сильнее притягиваешь меня к себе, у тебя ничего не выходит.
— Я боюсь причинить тебе боль, детка.
В ответ она смеется и сбрасывает его руку со своего запястья, ныряет под нее, хватает его за бедро — та разновидность наге-ваза, что называется ката-гарума, — и швыряет его через весь сад любви.
Он поднимается на ноги и поворачивается к ней. Затем стягивает через голову свою рубашку, которая была белой. Он встает на цыпочки и вешает ее на ветку дерева.
Она подходит к нему вплотную.
— Теперь ты будешь бороться со мной?
В ответ он срывает с куста розу и протягивает ей.
Она отводит локти далеко назад, сжимает кулаки. Затем обе ее руки устремляются вперед, и, вращая кулаками, она наносит ими два удара-близнеца ему прямо в живот.
— Тебе, похоже, не нужен цветок, — роняя его, с трудом выдавливает из себя Вэйким.
Ее глаза мечут синие молнии, когда она наступает на розу.
— Теперь ты будешь бороться со мной?
— Да, — говорит он. — Я научу тебя захвату, который называется «Поцелуй».
И он сжимает ее в своих могучих объятиях, тесно прижимая к себе. Он находит ее рот, хотя она и отворачивает лицо; он выпрямляется и отрывает ее от земли. Она не может вздохнуть в его объятиях, не может высвободиться из них; и поцелуй длится, пока силы не начинают оставлять ее, и он несет ее к ложу и укладывает на него.
Повсюду розы, розы, музыка, движущиеся огоньки — и один сломанный цветок.
Красная Ведьма тихо плачет.
Ее наперсник ничего не понимает.
Ну да скоро поймет.
Зеркало заполняют мужчина на женщине, женщина под мужчиной.
И видны в нем движения на Блисе.

Интерлюдия в Доме Жизни 

Озирис сидит в Доме Жизни, потягивая кроваво-красное вино. Вокруг него в воздухе разлито зеленое свечение, и не отыщешь здесь и намека на что-либо холодное или резкое. Сидит он в Зале Ста Гобеленов, и вовсе не видно за оными стен. Пол устлан тканью — толстой, мягкой, золотистой.
Он отставляет пустой бокал и встает. Пересекая Зал, подходит к зеленому гобелену, отодвинув его, заходит в открывшийся за ним застенок. Нажимает на три координатные кнопки в стене и, отодвинув вновь гобелен, выходит в комнату, расположенную в 348 милях к юго-юго-западу от Зала Ста Гобеленов на глубине 78544 футов.
Комната погружена в полутьму, но и здесь чувствуется присутствие зеленого свечения.
На полу, скрестив ноги, сидит человек в красной набедренной повязке и, кажется, не замечает вошедшего. Его спина согнута, и он не шевелится. Тело у него нормально сложенное, гибкое, мускулатура как у пловца. Волосы густые, очень темные, но все же еще не черные. Светлая кожа. Он наклонился вперед и вроде бы не дышит.
Внезапно напротив него появляется еще один человек, он сидит в той же позе и одет точно так же. Его фигура, волосы, мускулатура — те же самые. Во всех отношениях он тот же, и он отрывает свои темные глаза от крохотного желтого кристалла, который перед тем созерцал. Он смотрит вверх и видит птичью голову Озириса — оранжево-зеленую, желто-черную; глаза его расширяются, когда он произносит: «Опять получилось», и сидящий к Озирису спиной исчезает.
Его двойник берет кристалл и прячет его в подвешенный к поясу матерчатый футляр.
— Девятисекундная фуга, — говорит он.
— Это твой рекорд? — спрашивает Озирис, и звучит его голос, как скрипучая пластинка, проигрываемая на слишком большой скорости.
— Да, отец.
— Ты еще не можешь ею управлять?
— Нет.
— А сколько на это уйдет еще времени?
— Кто знает? Ишибока говорит, что, быть может, пара-другая столетий.
— И ты станешь мастером?
— Заранее никто не поручится. Во всех мирах не наберется и трех десятков мастеров. Чтобы достичь нынешнего уровня, мне понадобилось два века, и лишь менее года тому назад появились первые результаты. Конечно, когда сила обретена, она продолжает расти сама собой…
Озирис качает головой и делает шаг вперед, кладет руку ему на плечо.
— Гор, сын мой и мститель, я хочу, чтобы ты сделал для меня кое-что. Лучше бы ты был мастером фуги, ну да это не обязательно. Чтобы выполнить это задание, вполне можно обойтись и твоими способностями.
— Что же это за задание, отец?
— Твоя мать, желая вновь добиться моего расположения и вернуться из изгнания, сообщила мне кое-какую новую информацию об активности моего коллеги. Похоже, что Анубис послал в Срединные Миры нового эмиссара; без сомнения, чтобы обнаружить нашего старинного врага и уничтожить его.
— Ну и хорошо, — кивает Гор, — если он преуспеет. Я, правда, в этом сомневаюсь, ибо все предыдущие его посланцы каждый раз терпели неудачу. Сколько он их уже послал? Пятерых? Шестерых?
— Шестерых. Этот, которого он окрестил Вэйкимом, — седьмой.
— Вэйким?
— Да, и эта сука говорит, что он — нечто особенное.
— То есть?
— Возможно, что шакал потратил целую тысячу лет, натаскивая его ради этой цели. Может быть, что он столь же искусен в бою, как и сам Мадрак. И похоже, что он носит особый знак, которого не было ни у кого из предыдущих. Не исключено, что ему дозволено черпать энергию прямо из поля.
— Хотел бы я знать, как пес до этого додумался? — улыбаясь, спрашивает Гор.
— Похоже, что он изучил приемы, которые используют против нас бессмертные.
— Так что же ты хочешь, чтобы я сделал? Помог ему против твоего врага?
— Нет. Я пришел к выводу, что тот из нас, кто преуспеет в уничтожении Принца Который Был Тысячью, завоюет поддержку его падших Ангелов, которые числятся ныне среди бессмертных. Остальное ясно. Тот, кто не преуспеет, направлен будет, вне всякого сомнения, рукою своих сотоварищей в Дом Мертвых. Сейчас подходящий момент. Позабыты былые узы верности. Я уверен, все с облегчением примут одного нового правителя, того, кто положит конец их изгнанническому прозябанию. А с поддержкой бессмертных один из Домов сможет добиться господства.
— Я уловил ход твоих рассуждений, отец. Вполне вероятно, что они справедливы. Ты поручаешь мне отыскать Принца Который Был Тысячью и убить его во имя Жизни?
— Да, мой мститель. Как тебе кажется, ты справишься с этим?
— Меня смущает, что ты задаешь подобный вопрос, зная о моей силе.
— Принц не будет легкой добычей. На что он способен, так, по сути дела, и неизвестно, и я не могу сказать тебе, ни как он выглядит, ни где бывает.
— Я разыщу его. Я его прикончу. Но может, мне для начала лучше убрать этого Вэйкима?
— Нет! Он сейчас на Блисе, где вот-вот разразится чума. Не связывайся с ним, Гор! По крайней мере, пока я тебе не скажу. У меня по отношению к нему какое-то странное чувство. До того, как разрешить подобную попытку, я должен разобраться, кем он был раньше.
— Но почему, могущественный? Разве это имеет какое-то значение?
— Возвращаются, смущая меня, воспоминания о днях более древних, нежели ты, но должны они остаться невысказанными. Ни о чем меня больше не спрашивай.
— Хорошо.
— Твоя шлюха-мать просила меня изменить мои планы касательно Принца. Если тебе случится повстречать ее в своих странствиях, не позволяй смутить себя призывами к снисходительности. Принц должен умереть.
— Она хочет, чтобы он жил? Озирис кивает.
— Да, она к нему очень благоволит. Быть может, она проинформировала нас о Вэйкиме только для того, чтобы спасти от него Принца. Она пойдет на любую ложь, лишь бы добиться своего. Смотри не попадись на доверчивости.
— Постараюсь.
— Тогда я отправляю тебя, Гор, мой мститель и сын, как первого посланника Озириса в Срединные Миры.
Гор склоняет голову, и Озирис, на миг расстрогавшись, возлагает на нее руку.
— Считай, что он уже мертв, — медленно произносит Гор, — ибо разве не я уничтожил самого Стального Генерала?
Озирис не отвечает, ибо и он тоже уничтожил однажды Стального Генерала.

Темна лошадиная тень 

В Тронном Зале Дома Мертвых на стене позади трона Анубиса лежит огромная тень. Она вполне сошла бы за украшение — вырезанное или нарисованное, — не будь ее чернота столь абсолютной, словно содержащей внутри себя некую бездонную глубину. И к тому же она не совсем неподвижна.
Это тень чудовищной лошади, и сверкающие огнем по обеим сторонам от трона жаровни ничего не могут поделать с ней своим трепещущим светом.
И нечему в Тронном Зале Дома Мертвых отбрасывать подобную тень, но, будь у тебя в этом Зале уши, услышали бы они тихое дыхание. И с каждым выдохом понижается пламя, потом вспыхивает вновь.
Медленно движется она по Залу и наконец возвращается, чтобы остаться на троне, целиком закрывая его от твоих глаз, будь у тебя там таковые.
Движется она бесшумно, меняясь в размерах, меняя форму. У нее есть и грива, и хвост, и четыре ноги — с копытами, судя по контуру.
Вновь разносится звук — вдохи и выдохи, — словно работают мощные органные мехи.
Она встает на дыбы, на задние ноги, словно человек, и передние ее ноги отбрасывают на трон тень в виде наклоненного креста.
Вдалеке раздаются звуки шагов.
Когда входит Анубис, по Залу проносится могучий порыв ветра и кто-то, фыркнув, хихикает.
И все погружается в безмолвие; собакоголовый смотрит на тень перед своим троном.

Смена потока 

Вслушайся в звуки Блиса: сегодня на Ярмарке Жизни вопли.
На постоялом дворе обнаружено распухшее тело.
Когда-то оно было мужчиной. Теперь же это просто испещренный пятнами мешок, лопнувший уже в десятке мест и сочащийся через эти прорехи зловонной жижей. Из-за запаха его и обнаружили.
Завопила горничная.
Набежала толпа.
Видишь, как они толкутся, задавая друг другу вопрос, на который не могут ответить?
Они забыли, что надо делать перед лицом смерти. Но подавляющее большинство очень скоро этому научится.
Сквозь толпу зевак проталкивается Мегра из Калгана.
— Я нянечка, — говорит она.
Они дивятся ее поведению, ведь нянечки должны иметь дело с детишками, а не с вонючими трупами.
Рядом с нею идет высокий мужчина, он ничего не говорит, и толпа словно не существует для него.
Коротышка в соломенной шляпе уже успел натянуть вокруг места происшествия веревку и начинает продажу билетов желающим пройтись мимо останков. Мегра просит высокого мужчину, а зовут его Вэйким, остановить представление. Вэйким вдребезги разносит машину-контролера и прогоняет коротышку.
— Он мертв, — говорит Мегра, глядя на тело.
— Конечно. — подтверждает Вэйким, который, проведя тысячу лет в Доме Мертвых, неплохо разбирается в подобных материях. — Давай накроем его простыней.
— Я не знаю болезни, от которой бы так умирали.
— Значит, это новая болезнь.
— Надо что-то сделать. Если она заразна, может начаться эпидемия.
— И начнется, — говорит Вэйким. — Люди будут умирать быстро, ибо распространится она стремительно. Так много людей теснится на Блисе, что этого не предотвратить. Даже если противоядие будет обнаружено в ближайшие же дни, все равно население уменьшится в десятки раз.
— Нужно изолировать тело, мы должны отправить его в ближайший Родильный Центр.
— Если хочешь…
— Как ты можешь быть таким бесчувственным перед лицом трагедии?
— Смерть не трагична. Может быть, патетична, но никак не трагична. Давай прикроем его простынями.
Она отвешивает ему пощечину, звук от которой разносится по всему павильону, и отворачивается от него. На стене она ищет глазами кольцо связи, но когда она делает к нему шаг, одноглазый мужчина во всем черном заступает ей путь.
— Я уже вызвал ближайший центр. Аэрокар уже в пути, — говорит он.
— Благодарю тебя, Отец. Ты не мог бы убрать отсюда всех этих людей? Тебя они послушают скорее, чем кого-либо другого.
Он кивает. Вэйким прикрывает тело. Мегра опять поворачивается к нему, пока одноглазый убеждает толпу разойтись, и подчиняются потихоньку зеваки его словам и посоху.
— Как можешь ты так легко относиться к смерти? — спрашивает она Вэйкима.
— От нее же никуда не денешься, — отвечает он. — Она неизбежна. Я же не оплакиваю опадающий лист или разбивающуюся о берег волну. Я не скорблю по падающей звезде, когда она сгорает в небе. К чему скорбь?
— Но это все не живое.
— Не жив и человек, когда вступает он в Дом Мертвых, а ведь все приходят туда.
— Так было когда-то. Уже много веков никто с Блиса не приходил туда. Когда жизнь подходит к концу, это всегда трагедия.
— Не так уж и отличаются жизнь и смерть.
— Ты — просто выродок, — заявляет она и отвешивает ему еще одну пощечину.
— Это оскорбление или диагноз? — спрашивает он. Тут с другого конца Ярмарки доносятся новые крики.
— Пошли скорее, мы должны помочь, — говорит она и делает шаг.
— Нет!
Он хватает ее за руку.
— Пусти меня!
— Боюсь, что не сделаю этого. Незачем нести караул у каждого нового трупа. Ты лишний раз подвергаешься риску — и только. Я не хочу терять только-только приобретенного партнера — такого, как ты. Я заберу тебя обратно в сад, там вдоволь еды и питья, мы вывесим надпись «Не беспокоить» и будем ждать, как развернутся события.
— И будем миловаться, пока мир умирает? Ты бессердечен!
— Разве ты не хочешь хотя бы отчасти компенсировать уходящую жизнь?
Она бьет его свободной рукой, и он падает на одно колено и прикрывается рукой.
— Отпусти меня! — кричит она.
— Да, пусть леди идет, куда пожелает.
В павильоне еще двое. Слова эти произнес жрец-воитель Мадрак, он остался после того, как толпа разошлась. Рядом с ним стоит теперь зеленый волшебник, известный смертным под именем Врамин.
Вэйким поворачивается к ним.
— Кто ты такой, — спрашивает он, — чтобы давать мне указания?
— Меня зовут Мадрак и часто называют Могучим.
— Меня это не касается. А свои указания оставь при себе. Уходи.
Он ловит вторую руку Мегры и после короткой борьбы поднимает ее на руки.
— Предупреждаю тебя, отпусти леди.
И Мадрак поднимает перед собой свой посох.
— Уйди с дороги, Мадрак.
— Должен предупредить тебя, пока ты не зашел слишком далеко, что я — бессмертный, и сила моя прославлена по всем Срединным Мирам. Не кто иной, как я, уничтожил кентавра Даргота, низринув его в Дом Мертвых. До сих пор поются песни об этой битве, длившейся день, и ночь, и еще целый день.
Вэйким ставит Мегру на ноги и отпускает ее.
— Да, это меняет дело, бессмертный. Я вернусь к девушке чуть попозже. Скажи мне теперь, ты противник владычества Дома Жизни и Дома Мертвых?
Мадрак покусывает краешек бороды.
— Да, — отвечает он наконец. — А тебе какое дело?
— Я собираюсь уничтожить тебя — да и твоего дружка тоже, если числится он среди двухсот восьмидесяти трех бессмертных.
Волшебник улыбается и раскланивается. Мегра выскальзывает из павильона.
— Леди сбежала от тебя, — комментирует Врамин.
— Ничего, я верну все на круги своя.
И, подняв левую руку, Вэйким шагает к Мадраку.
Мадрак начинает крутить в руке свой посох, и тот постепенно становится почти невидимым. Тогда он наносит удар.
Вэйким уклоняется от первого удара, но второй попадает ему по плечу. Он пытается поймать посох, но ему это не удается. Он получает еще один удар. Он пытается сблизиться с Мадраком, но остановлен горизонтальным мулине поперек груди. Тогда он отступает, начинает, пригнувшись, обходить соперника, оставаясь вне пределов досягаемости его посоха.
— Как это тебе удается удерживаться на ногах? — спрашивает Врамин; покуривая, он стоит в стороне.
— Я не могу упасть, — отвечает Вэйким.
Он опять делает выпад и вновь отброшен назад.
Теперь уже Мадрак раз за разом идет в атаку, но каждый раз Вэйким уклоняется от удара и пытается перехватить посох.
Наконец, Вэйким останавливается и отступает на несколько шагов.
— Хватит дурачиться! Время уходит, и мне все труднее будет разыскать девушку. Ты ловко управляешься со своей палкой, жирный Мадрак, но теперь и она тебе не поможет!
И, слегка наклонив голову, Вэйким исчезает прямо там, где стоял, и Мадрак лежит на земле, а перед ним — его сломанный посох.
Вэйким стоит теперь рядом с ним с поднятой, словно после нанесенного удара, рукой.
Поэт роняет свою сигарету, и трость подскакивает у него в руке, описывая вокруг кольцо зеленого пламени. Вэйким оборачивается к нему.
— Фуга! — восклицает Врамин. — Настоящий мастер фуги! Причем направленной в будущее! Кто ты такой?
— Меня зовут Вэйким.
— Откуда ты знаешь точное число бессмертных, двести восемьдесят три?
— Я знаю то, что знаю, и это пламя не спасет тебя.
— Может, нет, а может, да, Вэйким. Но я не противник владычества Дома Жизни и Дома Мертвых.
— Ты бессмертный. Само твое существование опровергает твои слова.
— Я слишком беспристрастен, чтобы сопротивляться чему-либо из принципа. Моя же жизнь — это совсем другое дело, — и его глаза вспыхивают зеленым огнем. — Прежде чем ты попытаешься обратить свою силу против меня, Вэйким, знай, что уже слишком поздно…
Он поднимает трость.
— Тебя послали либо пес, либо птица, и нет никакой разницы, кто именно…
Вверх фонтаном взлетают зеленые искры, заполняют весь павильон.
— Я знаю, ты не просто предвозвестник чумы. Ты слишком одарен, ты по меньшей мере посланник…
Павильон вокруг них исчезает, и они стоят теперь на открытом воздухе в самом центре Ярмарки.
— Знай же, что до тебя были и другие, и все они потерпели неудачу…
Зеленый луч срывается с трости и сигнальной ракетой прочерчивает небосклон.
— И двое из них пали от руки того, кто приближается сейчас…
Свет в вышине не исчезает, пульсирует.
— Смотри же на того, кто является на сцену среди хаоса, на того, чья холодная металлическая рука поддерживает слабых и угнетенных.
Он грядет, скачет с небес верхом на огромном звере из полированного металла. Зверь этот о восьми ногах, и копыта его — бриллианты. Он замедляется с каждым скачком, ибо каждый новый его шаг вдвое короче предыдущего.
— Его зовут Стальной Генерал, и он тоже мастер фуги, Вэйким. Он откликнулся на мой сигнальный огонь.
Вверх смотрит Вэйким и видит того, кто был когда-то человеком. Благодаря то ли магии Врамина, то ли собственному предчувствию, знает он, что будет это для него первое настоящее испытание на всей его тысячелетней памяти.
Зеленое пламя падает теперь на Мадрака, он шевелится и со стоном встает.
Восемь бриллиантов касаются земли, и до Вэйкима доносятся издалека звуки банджо.

Красная Ведьма вызывает Колесницу Десяти и приказывает подать себе золотой плащ. Сегодня направляется она через все небо — в Кольцо, в середине которого движутся Миры.
Сегодня направляется она через все небо, чтобы со свойственной ей неистовостью показать…
Там, в мирах Жизни и Смерти, в хорошо ей знакомых мирах.
И вот одни говорят, что ее имя — Милосердие, другие — Вожделение. Ее потаенное имя — Изида. Ее потаенный дух — прах.
…Жрец-евнух высшей касты ставит свечи перед парой стоптанных башмаков.
…Пес треплет грязную рукавицу, знававшую не один лучший век.
…Слепые Норны бьют по крохотной серебряной наковаленке пальцами-киянками. На металле лежит отрезок голубого света.

Обитель сокровенного желания 

Принц Который Был Тысячью прогуливается у моря и под морем. Второй разумный обитатель мира, по которому он прогуливается, так и не знает, создал Принц этот мир или только открыл его. И в самом деле, никогда нельзя быть уверенным, что именно делает мудрость: порождает нечто или только его обнаруживает; ну а Принц, без сомнения, мудр.
Он идет берегом. В семи шагах у него за спиной проступают на песке следы его ног. Высоко над головой висит моресвод.
Море висит у него над головой, поскольку нет у моря выбора. Мир, по которому прогуливается Принц, устроен так, что когда приближаешься к нему с любой стороны, кажется, что нет в нем ни клочка суши, ни кусочка тверди. Если же, однако, нырнуть, погрузиться достаточно глубоко в окружающее этот мир море, то вынырнешь на морском дне в верхние слои атмосферы. Спускаясь дальше, доберешься и до суши. Прогуливаясь по ней, наткнешься и на другие водоемы, водоемы, окруженные сушей, иод морем, что висит в небе.
Открытое море протекает примерно в тысяче футов над головой. У дна плавают светящиеся рыбы, напоминая изменчивые созвездия. А внизу, на суше все полно отблесков.
Говаривали, что мир наподобие безымянного этого места с морем вместо небес не может, по всей вероятности, существовать. Говорившие явно ошибались. Достаточно постулировать существование бесконечности, остальное приложится.
Принц Который Был Тысячью находится в совершенно исключительном положении. Помимо всего прочего, он — телепортист, а это еще более редкое явление, чем мастер фуги времен. Очень редкое явление: по правде, он — единственный его образец. Он может переносить себя — причем мгновенно — в любое место, какое только сможет реально себе представить.
А воображение у него очень живое. Допустим, что всякое место, о котором ты можешь помыслить, существует где-то в бесконечности. Так вот если Принц тоже способен о нем помыслить, то он способен его также и посетить. Ну а далее некоторые теоретики утверждают, что визуализация Принцем определенного места и самовозволение в него — это на самом деле акт творения. Никто не знал прежде об этом месте, и если Принц способен его отыскать, то, возможно, он просто дает ему стать. Тем не менее постулируй бесконечность, остальное приложится.
У Принца нет ни малейшей идеи касательно того, где и как расположен этот безымянный мир по отношению к остальной Вселенной. И его это не волнует. Он может прийти и уйти когда захочет, взяв с собой кого пожелает. Но пришел он, однако, один, ибо хочет навестить свою жену.
Он стоит у моря, под морем и выкликает ее имя, Нефтида, и ждет, пока не прилетит к нему над водой ветерок, не коснется его, не назовет его имя.
Тогда склоняет он чело и чувствует, что вокруг кто-то есть.
— Как поживает мир с тобой, любимая? — спрашивает он.
И пронизывает воздух всхлипывание, нарушает монотонную круговерть бурунов.
— Хорошо, — приходит ответ. — Ну а ты, мой господин?
— Буду правдив, а не вежлив — так себе.
— Оно все кричит по ночам?
— Да.
— Я думала о тебе, когда струилась и веяла. Я наделала птиц, чтобы не так одиноко было мне в воздухе, но крики их либо пронзительны, либо печальны. Ну так что же сказать мне тебе, чтобы быть более вежливой, чем правдивой? Что не сыта я по горло этой жизнью, которая и не жизнь вовсе? Что не сохну от желания вновь стать женщиной, а не дыханием, цветом, движением? Что не жажду вновь дотронуться до тебя, почувствовать еще раз твое прикосновение к моему телу? И чтобы все эти глаголы из метафор стали реальностью? Тебе ведомо все, что могу я сказать, но — увы — ни один из богов не обладает всемогуществом. Я не буду ныть, мой господин, однако боюсь я безумия, которое иногда меня посещает, — ты не знаешь, как это угнетает, — никогда не есть, никогда не спать, никогда не притронуться ни к чему твердому. Сколько уже минуло времени?..
— Много веков.
— …Я знаю, что все жены по отношению к своим мужьям порядочные суки, и прошу у тебя прощения. Но кому еще могу я поскулить, кроме тебя?
— Все правильно, моя Нефтида. Если бы я только мог вновь воплотить тебя; ты же знаешь, мне тоже очень одиноко. И я пытался.
— Да. Покончив с Тем Что Кричит, ты накажешь Озириса и Анубиса?
— Конечно.
— Прошу, не уничтожай их сразу, вдруг они могут помочь мне. Обещай им снисхождение, если они вернут меня тебе.
— Может быть.
— Ибо мне так одиноко. Мне хотелось бы уйти отсюда.
— Чтобы сохранить тебя в живых, тебя нужно окружить со всех сторон водой. Чтобы тебя занять, нужен целый мир.
— Знаю, знаю…
— Если бы Озирис не был так чертовски мстителен, все могло сложиться совсем по-другому. Ну а теперь, ты же понимаешь, мне не остается ничего другого, кроме как убить его, когда разрешится вопрос с Безымянным.
— Да, я знаю и принимаю. Но что с Анубисом?
— Время от времени он пытается убить меня, это все ерунда. Может статься, я прощу его. Но не моего птицеголового Ангела. Этого — никогда.
Принц Который Был (среди прочего) Королем садится на камень и смотрит на морской простор, потом вверх, на морское дно. Над ним лениво перемещаются огоньки. Высокие горы суют свои носы в океанские глубины. Бледный рассеянный свет царит здесь, приходит со всех сторон. Принц бросает плоский камешек, и тот исчезает, подпрыгивая на мерно катящихся волнах.
— Расскажи мне снова о днях битвы тысячу лет назад, — говорит она, — о днях, когда пал тот, кто был тебе сыном и отцом, величайший воитель, какой только вступался когда-либо за шесть людских рас.
Принц безмолвствует, глядя на океан.
— Зачем? — спрашивает он.
— Каждый раз, когда ты рассказываешь об этом, ты воодушевляешься на новые действия.
— …Ведущие к новым неудачам, — заканчивает Принц.
— Расскажи, — говорит она.
Принц вздыхает, и рокочут над ним небеса, где плавают светлые рыбы с прозрачными животами. Он протягивает руку, и камешек выпрыгивает из моря обратно в нее. К нему ластится ветерок.
Он начинает говорить.

Ангел Дома Огня 

Вверх смотрит Анубис и видит смерть.
Смерть — это черная лошадиная тень, хотя и нет тут лошади, чтобы тень отбрасывать.
Вцепившись обеими руками в свой жезл, смотрит Анубис.
— Привет тебе, Анубис. Ангел Дома Мертвых, — раздается глубокий, звучный голос, наполняя собой весь Зал.
— Привет, — негромко произносит Анубис, — Хозяин Дома Огня — которого больше нет.
— Здесь тоже многое переменилось.
— Ведь прошло немало времени.
— Весьма.
— Могу ли я поинтересоваться твоим нынешним состоянием здоровья?
— Оно, как всегда, неизменно.
— Могу ли я поинтересоваться, что привело тебя сюда?
— Да. Можешь. Пауза.
— Я думал, ты мертв, — говорит Анубис. — Знаю.
— Я доволен, что ты как-то пережил тот смертоносный удар.
— Я тоже. Много веков ушло у меня на возвращение из тех мест, куда меня закинуло такое идиотское применение Молота. Я, как ты знаешь, убрался из пространства за миг до того, как нанес Озирис удар, крушащий солнца. И отбросило меня много дальше, чем я думал, в места, которым и в которых нет места.
— И что же ты делал все это время?
— Возвращался.
— Из всех богов только ты один, Тифон, способен пережить подобный холокост.
— Что ты хочешь этим сказать?
— Сет-Разрушитель, твой отец, погиб в этой бойне.
— Ай!
Анубис затыкает уши, зажмуривается, жезл падает у него из рук на пол. Поистине леденящий душу крик заполняет Зал, наполовину человеческий, наполовину животный, и обе эти составляющие терзают Анубиса, как бы он ни затыкал себе уши.
Постепенно наступает гробовая тишина, и Анубис открывает глаза и опускает руки. Тень теперь меньше — и ближе.
— Как я понимаю, Безымянное тоже было тогда уничтожено?
— Не знаю.
— Ну а что с твоим господином, как Тот?
— Он сложил с себя полномочия Владыки Жизни и Смерти и удалился из Срединных Миров.
— Мне в это не верится. Анубис пожимает плечами.
— Это реальность — жизни и смерти.
— С чего бы это ему так поступать?
— Не знаю.
— Я хочу встретиться с ним. Где его найти?
— Не знаю.
— Не много от тебя толку, Ангел. Скажи мне теперь, кто заправляет делами в отсутствие моего брата — твоего господина?
— Не понимаю, что ты имеешь в виду.
— Ну-ну, псоглавец, по-моему, ты прожил достаточно долго, чтобы понять этот простенький вопрос. Кто контролирует нынче потоки Силы?
— Дом Жизни и Дом Мертвых, кто же еще?
— Ах, «кто же еще», вот как! Ну и кто же правит нынче Домом Жизни?
— Озирис, конечно.
— Ясно…
Тень опять становится на дыбы, увеличивается.
— Псоглавец, — говорит Тифон, тень вздыбленной лошади, — я подозреваю заговор, но никогда не убиваю я лишь по подозрению. Но я чувствую, что не все здесь чисто. Мертв мой отец и, быть может, взывает к отмщению, а если зло причинили и моему брату, то и от этого воспламенится кровь. Тебе пришлось отвечать на мои вопросы быстро, заранее их не обдумав, и ты, быть может, сказал больше, чем хотел. Теперь послушай меня. Я знаю, что ты боишься меня больше всего на свете. Ты всегда боялся лошадиной тени — и был прав. Если тень эта упадет на тебя, Ангел, ты перестанешь существовать. Окончательно и бесповоротно. А она на тебя упадет, если имел ты какое-то отношение к тому, что мне не по нраву. Ты понял меня?
— Да, могущественный Тифон. Ты — единственный бог, которому я поклоняюсь.
И вдруг с воем прыгает вперед Анубис, и уздечка сверкает в его правой руке.
Тень копыта скользит рядом с ним, и падает он на пол. Тень ложится на сверкающую серебром уздечку, и та исчезает.
— Анубис, ты глупец! Почему хотел ты обуздать меня?
— Потому что боюсь я тебя, боюсь за свою жизнь, Господин!
— Не вставать! Не шевелись — или обратишься в ничто! С чего бы тебе бояться меня, если ты не виновен?
— Я не виновен! Я просто боялся, что ты начнешь действовать, не разобравшись. Я не хочу обращаться в ничто. Я хотел обуздать тебя из соображений самозащиты — чтобы сдержать тебя, пока ты не узнаешь все факты. Ибо согласен, на первый взгляд я и в самом деле могу показаться виновным.
Тень шевелится и падает на вытянутую правую руку Анубиса. Рука иссыхает, скрючивается.
— Никогда не сумеешь ты заменить руку, которую дерзнул поднять на меня, Шакал! Пересаживай, прививай новые руки — и все они тут же отсохнут. Приделай металлическую руку — и она не будет тебя слушаться. За твою злокозненность оставлю я тебе только левую руку. Я установлю факты — все факты — лично. И если окажется, что ты виновен, а теперь я думаю, что так оно и есть, стану я сразу и обвинителем, и судьей, и палачом. И ни серебряной уздечке, ни золотым поводьям не сдержать Тифона, да будет тебе известно. И знай, что если целиком пройдет по тебе моя тень, не останется от тебя даже пыли. Я скоро вернусь в Дом Мертвых, и, если что-нибудь окажется не так, править здесь станет новая шавка.
По контуру тени начинает разгораться пламя. Тень встает на дыбы, словно собираясь ударить еще раз, ярко вспыхивает огонь, и Анубис остается один, простершись на полу своего Тронного Зала.
Он медленно встает и подбирает левой рукой жезл. Алый язык вываливается у него из пасти, и он, пошатываясь, ковыляет к своему трону. В воздухе возникает широкое окно, и через него смотрит Анубис на Повелителя Жизни.
— Озирис! — говорит он. — Дьявол жив!
— О чем ты? — раздается в ответ.
— Сегодня на меня упала тень лошади.
— Мда, неприятно. Особенно теперь, когда ты послал своего очередного эмиссара.
— Откуда ты знаешь об этом?
— У меня есть свои источники. Но и я сам поступил так же — впервые — и послал своего сына, Гора. Надеюсь, что я успею отозвать его вовремя.
— Да. Мне он всегда был по душе.
— Ну а твой посланник?
— Я не буду отзывать его. Много бы я дал, чтобы посмотреть, как Тифон попытается его уничтожить.
— Этот твой Вэйким — кто он на самом деле? Кем он был?
— Это мое дело.
— Если — не знаю как — он все же тот, кем, я подозреваю, он может быть, — ты знаешь, что я имею в виду, — отзови его, пес, или между нами никогда не будет мира — если мы оба выживем.
Анубис хмыкает.
— А когда-то он был?
— Нет, — говорит Озирис, — по правде — нет.
— Но Принц впервые высказал в наш адрес угрозу, он грозится положить конец нашему владычеству.
— Да, и с тех пор минуло уже двенадцать лет, пора начинать действовать. По его словам, у нас в запасе еще века, пока он не выступит против нас. Но выступит он наверняка, ибо всегда держит свое слово. Хотя… Кто знает, что у него на уме?
— Ну уж не я.
— А что у тебя с правой рукой?
— На нее пала тень.
— И мы оба пройдем тем же путем — под тень, — если ты не отзовешь своего посланника. Тифон полностью меняет всю картину. Нам нужно войти в контакт с Принцем, попробовать договориться с ним, умиротворить и задобрить его.
— Слишком он умен, чтобы купиться на лживые посулы, и ты недооцениваешь Вэйкима.
— Нам, может, и в самом деле стоит заключить с ним сделку — не восстанавливая его положения, конечно…
— Нет! Мы победим!
— Докажи это — замени свою руку другой, работающей!
— Хорошо.
— Пока, Анубис, и не забудь, что даже фуга бессильна против Ангела Дома Огня.
— Знаю. Прощай, Ангел Дома Жизни.
— Почему ты величаешь меня былым моим титулом?
— Из-за твоей недостойной боязни, что все вернется на круги своя, как в стародавние дни, Озирис.
— Тогда отзови Вэйкима.
— Нет.
— Тогда до свидания, глупый Ангел, павший из павших.
— Пока.
И звезды заполняют окно, и сила плещет в нем, пока не закрывает его взмах левой руки меж пылающих жаровен.
Тихо в Доме Мертвых.

Зарисовки 

…Жрец-евнух высшей касты ставит свечи перед парой стоптанных башмаков.
…Пес треплет грязную рукавицу, знававшую не один лучший век.
…Слепые Норны бьют по крохотной серебряной наковаленке пальцами-киянками. На металле лежит отрезок голубого света.

Явление Стального Генерала 

Вверх смотрит Вэйким и видит Стального Генерала.
— Мне почему-то кажется, что я должен его знать, — говорит Вэйким.
— Ну да! — говорит Врамин, и его глаза и трость мечут зеленое пламя. — Все знают о Генерале, скачущем по свету в одиночку. Со страниц истории доносятся громовые удары копыт его боевого коня, Бронзы. Он летел с эскадрильей Лафайетта. Он прикрывал отступление в долине Джарамы. В лютую стужу помогал удерживать Сталинград. С горсткой друзей пытался захватить Кубу. И на каждом поле боя оставлял он свою частичку. В тяжелую пору жил он в Вашингтоне в палатке, пока другой знаменитейший генерал не попросил его уйти. Он был бит в Литл-Роке, а в Беркли ему плеснули в лицо кислотой. Он был внесен в черный список, поскольку состоял когда-то членом профсоюза. Канули в Лету все дела, за которые он сражался, но умирала каждый раз с рождением и развитием этих дел его частичка. Кое-как пережил он свой век — с искусственными членами, искусственным сердцем и жилами, со вставными зубами и стеклянным глазом, со вставной челюстью и пластиковыми костями, с вживленными кусочками фарфора и проводами, — пока наконец наука не дошла до того, чтобы изготовлять подобные предметы много лучше их природных образцов — тех, какими наделен обычный человек. И заново перебрали его, заменили ему часть за частью, орган за органом, пока не превзошел он в следующем веке на голову любого человека из плоти и крови. И опять он сражался на стороне восставших, и уничтожали его раз за разом в войнах; сначала — в тех, что вели колонии против материнской планеты, потом — в войнах отдельных миров против Федерации. Он всегда в каком-либо черном списке, но он играет себе на банджо, и ему на это наплевать, ибо он сам поставил себя вне закона, подчиняясь всегда его духу, а не букве. Много раз заменял он металлические свои части на плоть и однажды воплотился даже целиком, — но всегда прислушивается, не зазвучит ли вдали тревожный призыв рога, и вот уже, играя на банджо, устремляется он на помощь — и опять теряет свою человечность. Он поднял проигрышную карту со Львом Троцким, который поучал его, что писателям платят слишком мало; он делил товарный вагон с Вуди Гатри, который учил его своей музыке и поучал, что певцам платят слишком мало; он до поры до времени поддерживал Фиделя Кастро и узнал, что юристам платят слишком мало. Почти всегда его используют, обманывают, продают, но его это не волнует, ибо его идеалы важнее для него, чем сама плоть. Теперь же, конечно, дело Принца Который Был Тысячью весьма непопулярно. Из того, что ты говоришь, я заключаю, что если бы кто-то выступил против Дома Жизни и Дома Мертвых, его бы сочли сторонником Принца, которому, по правде говоря, не нужны никакие сторонники, — ну, да это не имеет значения. И я осмелюсь заметить, что ты, Вэйким, против Принца. Я бы также рискнул предположить, что Генерал его поддержит, хотя бы потому, что Принц, поскольку он сам по себе, составляет явное меньшинство. Генерала можно разбить, но никогда нельзя уничтожить, Вэйким. Ну, а вот и он. Если хочешь, можешь спросить его сам.
Стальной Генерал как раз спешился и теперь стоит перед Вэйкимом и Врамином, словно железная статуя в десять часов вечера — безлунным летним вечером.
— Я увидел твой сигнальный огонь, Ангел Седьмого Поста.
— Увы, но титул сей утерян вместе с Постом, сэр.
— Я по-прежнему признаю права правительства в изгнании, — говорит Генерал, и такой несравненной красоты преисполнен его голос, что слушать его можно годами.
— Спасибо. Но я боюсь, что пришел ты слишком поздно. Вот он — Вэйким — он, кстати, мастер фуги времен, — уничтожит, чего доброго, Принца и тем самым сделает окончательно невозможным наше возвращение. Разве не так, Вэйким?
— Ну конечно.
— …Если только мы не найдем на него управу, — говорит Врамин.
— Ее можно дальше не искать, — говорит Стальной Генерал. — Лучше сдайся мне прямо сейчас, Вэйким. Поверь мне, я предлагаю это без всякого злого умысла.
— И я отвечаю тебе точно так же: пошел к черту. Если уничтожить каждую твою мельчайшую частичку, то, верится мне, не останется больше никакого Стального Генерала — и никогда уже больше не будет. На мой взгляд, бунтовщик вроде тебя заслуживает уничтожения — и я к твоим услугам.
— Многие думают точно так же, а я все еще в ожидании.
— Ну так больше не жди, — говорит Вэйким и делает шаг вперед. — Время — тут и молит, чтобы его наполнили.
Тогда Врамин очерчивает вокруг себя и Мадрака круг зеленого пламени, и оба они следят за противостоянием мастеров.
В этот миг Бронза встает на дыбы, и среди многоцветья Блиса вспыхивают шесть бриллиантов.

Городской провидец Лильяменти 

Вступив в Срединные Миры, направляется Гор к туманному миру, называемому его обитателями Д'донори, что означает Обитель Довольствия. Он сходит со своей колесницы, на которой пересек безвоздушную ледяную ночь, и слышит сквозь густую завесу тумана, полностью покрывающую Д'донори, лязг оружия и воинственные возгласы сражающихся.
Голыми руками прикончив троих напавших было на него рыцарей, подходит он к высоким стенам города Лильяменти, у правителей которого были в прошлом весьма веские основания причислять его к тем божествам, которым небезразлично благосостояние и процветание их города.
Мир под названием Д'донори, хотя и омывают его течения и потоки Силы, никогда не опустошался ни мором, ни нашествиями, ни голодом, которыми сдерживается рост населения прочих Срединных Миров, — все потому, что обитатели Д'донори сами справляются со своими проблемами. Весь их мир распадается на множество крохотных городов-государств и карликовых герцогств, которые беспрерывно воюют друг с другом, объединяясь разве что для того, чтобы избавиться от всякого, кто попробует объединить их всерьез и надолго.
Подходит Гор к главным вратам Лильяменти огражденного и стучит в них кулаком. Разносится по городу грохот, скрипят петли ворот.
Стоящий на стене страж швыряет вниз сквозь тусклую хмарь факел и тут же посылает вслед за ним стрелу, которая конечно же своей цели не достигает, — ведь Гору ничего не стоит прочесть мысли поднявшего на него руку и проследить траекторию полета стрелы. Когда стрела свистит совсем рядом, он отступает на шаг в сторону и становится поближе к свету факела.
— Отворяй ворота — или я снесу их с петель! — кричит он.
— Кто ты такой, что явился сюда без оружия, в одной набедренной повязке, да еще даешь мне указания?
— Я Гор.
— Не верю.
— Коли ты не откроешь ворота, — говорит Гор, — жить тебе осталось меньше минуты. И смерть твоя станет подтверждением того, что Гор не лжет. А потом я высажу ворота и через твой труп войду в город в поисках твоего Правителя.
— Погоди! Если ты и вправду Он, пойми, что я лишь исполняю свой долг и подчиняюсь приказу нашего Правителя. Не сочти за богохульство, ежели отказываю я во входе первому встречному, кому только не лень заявить, что он — Гор. Откуда, сам посуди, мне знать, что ты не враг, пытающийся обмануть меня?
— Неужели найдется враг, который дерзнет на подобное безрассудство?
— Может статься. По большей части люди лишены рассудка.
Гор пожимает плечами и снова заносит кулак. Воздух вдруг пронизывает высокая, вибрирующая нота, и сотрясаются ворота Лильяменти на своих петлях, а их страж — внутри своих доспехов.
Гор растет, и росту в нем уже под три метра. Тряпица у него на заду цвета крови. У ног мерцает факел. Он замахивается.
— Погоди! Я впущу тебя!
Гор опускает кулак, и музыка затихает. Он уже на треть меньше ростом. Страж приводит в движение и наконец отворяет врата. Гор вступает в Лильяменти.
Добравшись наконец до окутанного плотной пеленой тумана дворца местного правителя, Князя Дилвита, Герцога Лильи, узнает Гор, что весть о его прибытии уже донеслась сюда со стен города. Мрачный чернобородый герцог, корона которого давно срослась с его черепом, выдавливает из себя самую широкую улыбку, на которую только способен, показывая среди туго натянутых губ два ряда хищных зубов. Он чуть кивает.
— Ты и вправду Гор? — спрашивает он.
— Да.
— Говорят, что всякий раз, когда проходит бог Гор этим путем, трудно бывает узнать его.
— Неудивительно, — отвечает Гор. — В этом вашем тумане непонятно, как вы вообще узнаете друг друга.
Дилвит хрипит, что означает у него смех.
— Ну да, часто мы и не узнаем и по ошибке приканчиваем своих же людей. Но всякий раз, когда приходит Гор, местный владыка подвергает его испытанию. В последний раз…
— …В последний раз для Князя Булваха я пронзил деревянной стрелой мраморную глыбу в локоть толщиной — чтобы с каждой стороны торчала она из камня.
— Ты помнишь!
— Ну конечно. Я — Гор. У тебя еще осталась эта глыба?
— Разумеется.
— Покажи-ка мне ее.
Они вступают в залитый светом факелов Тронный Зал, где одни только косматые шкуры хищников отвлекают глаз от назойливо сверкающего со стен оружия. В укромном уголке слева от трона на невысокий пьедестал водружена глыба серого с оранжевыми прожилками мрамора, из которой торчит стрела.
— Ты видишь ее перед собой, — возглашает, взмахивая рукой, Дилвит.
Гор подходит, знакомится с экспонатом.
— На сей раз я сам выбираю себе испытание, — говорит он. — Я верну тебе стрелу.
— Ее же можно вытащить. Это не фокус…
Гор поднимает к плечу правый кулак, сверху вниз бьет им по мрамору, глыба разлетается вдребезги. Он поднимает стрелу и протягивает ее Дилвиту.
— Я Гор, — заявляет он.
Дилвит разглядывает стрелу, мраморную крошку…
— Ты и в самом деле Гор, — соглашается он. — Что я могу сделать для тебя?
— Д'донори издавна и по справедливости славится своими прорицателями. Ну, а местные провидцы из Лильяменти часто бывали выше всяких похвал. И вот, поскольку у меня есть несколько вопросов, на которые хотел бы я получить ответы, желаю я побеседовать с главным твоим прорицателем.
— Со старым Фрейдагом, — говорит Дилвит, отряхивая каменную пыль со своей юбки из красно-зеленой шотландки. — Да, он, конечно, один из великих, да вот…
— Что вот? — спрашивает Гор; он уже прочитал мысль Дилвита, но из вежливости продолжает ждать ответа.
— Он, о Великий Гор, непревзойденный чтец по внутренностям, но годятся ему внутренности только человеческие. Ну, а мы редко держим пленных, — к чему нам лишние траты? — а добровольца на такое дело найти довольно трудно.
— Может, удастся его убедить на этот раз погадать на внутренностях какого-нибудь животного?
Опять читает Гор мысли собеседника и вздыхает.
— Конечно, Великий Гор. Но он не сможет гарантировать тот же уровень проникновения в текст, как в случае изученного им до тонкостей языка.
— Неужели они так разнятся?
— Не могу сказать, Могущественнейший, поскольку сам в этом не разбираюсь, хотя и мать моя, и сестра — обе видят и знают азбуку… Но среди всех предсказателей, как известно, нет никого чудаковатей скатологов. Возьми, к примеру, Фрейдага. Он же, по его словам, близорук, а это значит…
— Снабди его всем необходимым и извести меня, когда он будет готов ответить на мои вопросы!
— Слушаюсь, Могущественнейший, я тут же пошлю отряд в набег, ибо вижу, что ты в нетерпении…
— Более чем.
— …А мне как раз пора преподать одному из соседей урок в уважении границ.
Дилвит вспрыгивает на свой трон и тянется вверх, чтобы достать висящий высоко над ним длинный рог огромного, должно быть, голинда. Трижды подносит он его к губам и дует, раздувая, словно гигантская лягушка, свои щеки, пока налитые кровью глаза его не начинают выкатываться из-под косматых бровей. Потом он вешает рог обратно и плюхается на сиденье своего герцогского трона.
— Сейчас подоспеют мои сотники, — отдуваясь, пыхтит он.
И вправду, раздается цокот копыт, и три воина в боевых юбках влетают в зал верхом на единорогах-голиндах и скачут, гарцуют, гарцуют вокруг, пока наконец Дилвит не поднимает руку и не восклицает:
— Набег! Набег, ребятушки! На Юскифа Рыжего. Полдюжины пленных мне, прежде чем забрезжит сквозь туман завтрашняя заря!
— Пленных, сказал ты, Повелитель? — восклицает всадник в черно-коричневом.
— Ты не ослышался.
— Ну так до рассвета!
И вверх вздымается копье.
Тут же следуют еще две вспышки.
— Эгей!
И, описав по залу последний круг, они исчезают.
На следующее утро Гора будят и отводят в комнату, где лежат шестеро обнаженных мужчин; их руки крепко связаны и притянуты за спиной к лодыжкам, их тела покрыты ранами и рубцами. Это маленькая холодная комната, почти чулан, освещаемая четырьмя факелами; единственное ее окно загораживает стена тумана. Пол устлан сплошным слоем листов ежемесячника «Лилья Таймс». Прислонившись к подоконнику, невысокий облысевший человек, розоволицый, с ввалившимися щеками и косыми глазами, правит на точильном бруске несколько коротких клинков. На нем белый передник, на лице никак не удержаться улыбке. Он поднимает на Гора выцветшие глаза и несколько раз подряд кивает.
— Как я понимаю, у тебя есть несколько вопросов, — говорит он, с трудом переводя дух между словами.
— Ты прав. У меня три вопроса.
— Всего три, Святой Гор? На это с запасом хватит всего одного набора внутренностей. Наверняка столь мудрый бог, как ты, мог бы придумать побольше вопросов. Когда у нас такой запас материалов, было бы стыдно им не воспользоваться. Уже так давно…
— И тем не менее у меня к тебе всего три вопроса, о кишечный оракул.
— Ну хорошо, — вздыхает Фрейдаг. — Тогда мы воспользуемся этим.
И он указывает ножом на мужчину с тронутой сединою бородой, который не сводит с него своих темных глаз.
— Его зовут Болтаг.
— Ты его знаешь?
— Он мой дальний родственник. И к тому же главный провидец Князя Юскифа; конечно же полный шарлатан. Слава богу, что он наконец попал в мои руки.
Услышав это, Болтаг сплевывает на раздел некрологов в одном из номеров «Таймса».
— Ты просто мошенник, о великий потрошитель-недоучка! — говорит он.
— Лжец! — вопит Фрейдаг, перешагивая через другие тела, и хватает его за бороду. — Это положит конец твоей бесславной карьере! — И он вспарывает ему живот, вытягивает оттуда пригоршню внутренностей и раскладывает их по полу. Болтаг кричит, стонет, затихает. Фрейдаг рассекает вдоль клубки его кишок, размазывает пальцами их содержимое. Он припадает к самой земле и наклоняется далеко вперед.
— Ну, а теперь каковы же твои вопросы, сын Озириса? — спрашивает он.
— Во-первых, — говорит Гор, — где я могу найти Принца Который Был Тысячью? Во-вторых, кто посланник Анубиса? И, в-третьих, где он сейчас?
Фрейдаг что-то бормочет и тычет пальцем в дымящееся на полу вещество. Болтаг снова стонет и слегка шевелится. Гор пытается прочесть мысли провидца, но они настолько смутны, что кажется, будто смотришь в окно комнаты.
Фрейдаг заговаривает:
— В Цитадели Марачека, — говорит он, — в Центре Срединных Миров повстречаешь ты того, кто сможет доставить тебя пред очи искомого тобою.
— …Странно, — бормочет Болтаг, озадаченно покачивая головой, — эту часть ты прочел правильно. Но твое никудышное зрение… затуманено… этим кусочком брыжейки, ты положил ее не туда… в…
С огромным усилием Болтаг перекатывается поближе, тяжело ловит воздух широко раскрытым ртом.
— И ты… не сказал… Великому Гору… что ждут его великие опасности… а в конце… неудача.
— Молчать! — кричит Фрейдаг. — Я не звал тебя для консультации!
— Это же мои кишки! Я не хочу, чтобы их как попало читал дилетант!
— Следующие два ответа пока еще не вполне ясны, дорогой Гор, — говорит Фрейдаг, взрезая очередную кишку.
— Самозванец и шарлатан! — всхлипывает Болтаг. — В Марачеке встретится он и с посланником Анубиса… чье имя можно разобрать вон там… где моя кровь… на передовице!.. Это имя… да… Вэйким…
— Чушь! — кричит Фрейдаг, продолжая вспарывать кишки.
— Постой! — говорит Гор, и его рука опускается на плечо потрошителя. — По крайней мере, в этом твой коллега прав, ибо я знаю, что сейчас его так и зовут.
Фрейдаг останавливается, разглядывает передовицу.
— Истинно есть, — соглашается он. — Даже и любителя может посетить озарение.
— …Значит, похоже, что мне суждено в конце концов встретиться с Вэйкимом, если я отправлюсь в место, называемое Марачек, — а отправиться туда я должен. Ну, а что касается моего второго вопроса, кроме имени Вэйкима я хочу также знать, кто скрывается за этим именем. Кем был он, пока Владыка Анубис не перекрестил его и не послал с поручением из Дома Мертвых?
Фрейдаг, словно что-то вынюхивая, водит головой над самыми нечистотами, копошится в них, кромсает там и сям.
— Сие, Преславный Гор, от меня сокрыто.
— Маразматик!.. — выдавливает из себя Болтаг. — …Вон же… так… ясно… видно…
Гор погружается в умирающие мысли выпотрошенного провидца, и пух и перья встают у него на затылке дыбом. Но нет, никакое страшное имя не проникает в его рассудок, ибо Болтаг уже мертв.
Гор прикрывает глаза и содрогается, когда нечто, застывшее на самом рубеже сознания, вдруг блекнет и рассеивается. Когда Гор опускает руку, Фрейдаг уже поднялся на ноги и с улыбкой рассматривает труп своего родственника.
— Фигляр! — фыркая, бросает он и вытирает руки о передник.
Странная маленькая звериная тень шевелится на стене.

Война и Стальной Человек 

Бриллиантовые копыта, ударяющие о землю, вздымающиеся, вновь падающие. Вздымающиеся…
Вэйким и Стальной Генерал лицом к лицу, не двигаясь. Проходит минута, три, и теперь копыта зверюги по кличке Бронза извлекают из утоптанной почвы Ярмарки на Блисе громоподобные звуки, ибо с каждым разом сила их удара удваивается.
Считается, что исход схватки в фуге на самом деле определяется в эти первые изнурительные моменты Взгляда, до того, как будет приведена в исполнение собственно временная фаза, в эти моменты, которые будут стерты с лица Времени исходом схватки, чтобы никогда в действительности не существовать.
Почва содрогается теперь при каждом ударе копыт Бронзы, языки синего пламени вырываются у него из ноздрей и опаляют, ниспадая, Блис.
Блестит пот на лице, на теле Вэйкима, палец Стального Генерала сводит судорога — тот, на котором носит он кольцо своей человечности.
Проходит одиннадцать минут.
Исчезает Вэйким.
Исчезает Стальной Генерал.
Опять опускаются копыта Бронзы, и падают шатры и палатки, рушатся здания, трещины испещряют почву.
За тридцать секунд до того позади Генерала стоит Вэйким, и впереди Генерала стоит Вэйким, и Вэйким, который стоит позади, который только что объявился в этом мгновении, сцепляет руки вместе и поднимает их, чтобы нанести сокрушительный удар по металлическому шлему…
…тогда как за тридцать пять секунд позади Вэйкима из этого момента Времени появляется Стальной Генерал, отводит руку, взмахивает ею…
…тогда как Вэйким тридцати секунд, увидев себя в футе наносящим двуручный удар, волен исчезнуть, что он и делает, во время на десять секунд ранее, когда готовится он посоперничать в силе с увиденным своим будущим образом…
…когда Генерал тридцати пяти секунд до точки атаки видит себя заносящим руку и исчезает во время на двенадцать секунд до того…
Ну конечно, ведь во Времени, если хочешь сохранить свое будущее существование, необходим опережающий стоппер…
…И стоппер замыкающий, для своих тылов…
…И пока все покуда, где-то (когда-то) возможно гарцует сейчас Бронза, взмывает вверх и вновь приземляется, и содрогается на своем основании город, чье существование вероятно.
…И Вэйким сорока секунд до точки атаки, завидя свое появление, убывает на двадцать секунд назад, — и уже целая минута вероятного времени запятнана фугированной схваткой и тем самым подвержена изменениям.
…Генерал сорока семи секунд до точки атаки отступает, чтобы нанести новый удар, на пятнадцать, когда тамошний он, его заметив, откатывается на восемь…
…Вэйким без одной минуты отходит на десять секунд…
Фуга! Пусть сильнее грянет фуга!
Вэйким, нападая сзади на Генерала в минус семьдесят секунд, видит Генерала, нападающего на Вэйкима, и оба Генерала видят его, как и его альтер эго видит обоих Генералов.
Все четверо исчезают — на одиннадцать, пятнадцать, девятнадцать и двадцать пять секунд.
…Ну, а пока, где-то (когда-то) возможно гарцует Бронза, взмывает и падает, и ударная волна разносится во все стороны из-под его копыт.
Приближается точка исходного столкновения, пока Генерал перед Генералом и Вэйким перед Вэйкимом смотрят друг на друга и контрапунктируют.
Пять минут и семь секунд будущего застывают в бездействии, пока двенадцать Генералов и девять Вэйкимов не отрывают друг от друга глаз.
…Пять минут двадцать одна секунда — и девятнадцать Вэйкимов и четырнадцать Генералов застыли в боевой стойке, свирепо уставившись друг на друга.
…Восемь минут шестнадцать секунд до точки атаки, сто двадцать три Вэйкима и сто тридцать один Генерал оценивают друг друга и выбирают как раз этот момент…
…Чтобы атаковать в этот миг не только умением, но и числом, оставив прошлых себя обходиться в защите собственными силами, — быть может, если мгновение выбрано неудачно, пасть и тем самым положить конец и этому столкновению тоже. Но должно же все на чем-то кончаться. Исходя из молниеносных расчетов и догадок, каждый выбрал именно эту точку как наилучшую, чтобы предопределить будущее и принять на себя фокус фуги. И когда обрушиваются друг на друга армии Вэйкимов и Генералов, земля содрогается у них под ногами и сама ткань Времени протестует против того, как с нею обошлись. Поднимается ветер, и все вокруг кажется нереальным, колеблется между бытием, событием, забытьем. А где-то Бронза дробит континенты своими бриллиантовыми подковами, изрыгает на них харкотину синего пламени. Искалеченные и окровавленные тела Вэйкимов, детали и обломки Генералов дрейфуют через содрогающиеся в конвульсиях протяженности вне фокуса их битвы, выталкиваемые ветрами взашей. Это вероятностные мертвецы, ибо сейчас не может быть никаких убийств в прошлом, а будущее как раз переделывается. Фокус фуги переместился в этот ключевой миг предельной напряженности, и сшибаются два полчища с силой, от которой вовне расходятся все расширяющиеся круги зыби, волны перемен, проходят по универсуму, — нарастая, спадая, сходя на нет, пока Время в очередной раз проводит историю вокруг событий.
Где-то в стороне вновь приземляется Бронза, и какой-то город начинает разваливаться, распадаться на части. Поэт поднимает свою трость, но ее зеленые огни не в состоянии погасить ослепительное синее пламя, которое фонтаном изливается на мир из ноздрей Бронзы. Сейчас на Блисе всего девять городов, и Время выжигает их дотла. Здания, машины, тела, дети, павильоны — все это выносит из пламени ветер и, покачивая, проносит над ярмарочной площадкой. Всмотрись в их цвета. Красный? Вот берега, зеленый поток хлещет через них, пролетают фиолетовые глыбы. Желтый, серый, черный город под тремя лимонно-желтыми мостами. Кремовое море теперь — это небо, и словно фреза — бриз. Запахи Блиса — дым и обуглившаяся плоть. Звуки — вопли среди скрежета сталкивающихся и ломающихся механизмов и шквал, ливень бегущих ног, словно грех в нежной, как дядя Том, ночи, которая приходит нынче как подсознательное.
— Остановитесь! — кричит Врамин, превращаясь в ослепительно-зеленого великана посреди хаоса.
— Если вы не остановитесь, от этого мира не останется камня на камне! — кричит он, и голос его рушится вниз, как раскаты грома, трубит и свищет над ними.
Они, однако, продолжают биться, и волшебник, схватив за руку своего друга Мадрака, пытается открыть им двери, чтобы покинуть Блис.
— Гибнет гражданское население! — кричит какое-то мгновение Генерала.
Смеется в ответ мгновение Вэйкима.
— Какая разница, есть ли на мертвеце форма, нет ли ее, когда вступает он в Дом Мертвых?
Проступает контур огромной зеленой двери, постепенно обретает плоть, дверь начинает открываться.
Врамин уменьшается в размерах. Когда дверь распахивается настежь, его и Мадрака подхватывают огромные валы, встающие и опрокидывающиеся в исхлестанном ветрами океане, и выносят через открывшийся проем наружу.
Армии Вэйкима и Генерала тоже на гребне волн хаоса, гонимых ветрами перемен, их тоже сносит к зеленой двери, распахнутой настежь, словно некий светозарный магнитно-водоворотный центр. Все еще сражаясь, плывут они к стоку, ныряют в него, исчезают.
Бронза, когда дверь начинает закрываться, движется почему-то очень медленно, но все же успевает протиснуться в проем до того, как обрушивается на пустое пространство, где только что была открытая дверь, хаос.
Тогда замирают вдруг грохот и суматоха, и переводит, кажется, с облегчением весь Блис дух. Почти все переломано, множество народу умерло или умирает в данный момент, каковой мог бы иметь место за тридцать три секунды до начала той фуги Вэйкима и Генерала, которая нынче не состоится, не начнется на засыпанной мусором территории Ярмарки, покрытой зияющими трещинами и дымящимися воронками.
Среди рухнувших арок, опрокинутых башен, стертых с лица земли зданий с огненным мечом наголо шагает спасение. Дневную горячку сеют Дома Силы, и где-то лает собака.

Гнев Алой Леди 

Мегра из Калгана спасается бегством. Пробираясь сквозь разношерстную толпу, она почти не замечает многообразия цветов и форм вокруг себя. Вдруг из множества глоток вырывается вопль. Над Ярмаркой поднимается холодный злобный ветер. Вверх смотрит Мегра, остановившись на миг среди хлопающих на ветру флагов и вымпелов, сопротивляющихся его напору шатров и палаток; и картина, которую она видит, приковывает к себе ее взгляд, ватными делает ноги.
Это скачет на Бронзе Стальной Генерал. Он спускается вниз, медленнее, медленнее. Мегра о нем читала, о нем слышала, ибо присутствует он во всех апокалиптических писаниях всех наций и народов.
Позади нее во вспышке зеленого пламени исчезает павильон. Она оглядывается и видит, как, прорезав воздух, зависает в нем, продолжая ослепительно пылать, зеленая вспышка.
В сторону сворачивает огромный зверь, Бронза, все медленней скачет он с каждым шагом, все медленней; и вот спускается он к полуразрушенному павильону, где остались биться друг с другом Вэйким и воитель-жрец Мадрак. Глядит Мегра в ту сторону, но в любой толпе рост ее не позволяет ей увидеть что-либо за пределами того барьера, которым позаботилось окружить ее человечество.
Наконец исчезает из ее поля зрения и сам Стальной Генерал, вновь проталкивается она через многоногую массу к шатру, где скончался очередной человек.
Чтобы проложить себе путь там, где любой другой вынужден был бы застрять, приходится Мегре использовать силу: словно брассистка, мощными гребками посылает она себя вперед между массивными туловищами, сквозь чересполосицу конечностей, между машинами, снабженными лицами и перьями, женщинами с мигающими лампочками в груди, мужчинами, на суставах которых угрожающе топорщатся шпоры, полчищами заурядно смотрящихся представителей всех шести рас; мимо женщины, из синей грудной клетки которой доносится неумолкающая скрипичная мелодия, — от ее крещендо у Мегры закладывает уши; мимо мужчины, который носит свое сердце на боку, в щелкающем счетчике Гейгера; она отпихивает схожее с раскрытым зонтиком существо, в неистовстве пытающееся обвить ее своим щупальцем; теперь расталкивает она ораву желторотых гномов, сворачивает в проход между павильонами, пересекает площадку с утоптанной почвой, покрытой слоем опилок и соломы; она торопится и ныряет между двумя следующими павильонами, когда свет вокруг нее начинает вдруг медленно меркнуть, и она отшвыривает рукой крохотное крылатое созданьице, которое, что-то невнятно тараторя, кружит вокруг ее головы.
Тогда оглядывается Мегра и видит картину, подобной которой не видывала на своем веку.
Остановилась там ярко-красная колесница, еще разогретая небесной пылью, и пусты постромки ее. Глубоки колеи, проложенные колесами в почве, но коротки, метра три, не больше. А дальше земля нетронута.
Видна на колеснице женская фигура, высокая женщина в плаще и под вуалью. Вниз свисает выбившаяся прядь ее волос, и цветом она — как кровь. В правой руке, почти столь же красной, как и ее ногти, держит она поводья, но ни к чему не прикреплены они перед колесницей. Крохотное тараторящее крылатое существо, от которого отмахнулась Мегра, устроилось теперь у женщины на плече, сложило крылья так, что их больше и не видно, подергивает голым хвостом.
— Мегра из Калгана, — раздается голос, будто отвешивая ей пощечину расшитой драгоценностями перчаткой, — вот и пришла ты ко мне по моему желанию, — и пар, исходящий от колесницы, клубится над красной женщиной.
Мегра вздрагивает, она чувствует, как на сердце ей опускается что-то вроде глыбы лежащего между звезд черного льда.
— Кто ты? — спрашивает она.
— Меня зовут Изида, Мать Праха.
— И почему нужна я тебе? Я не знаю тебя, Госпожа, — разве что по сплетням из легенд.
Смеется Изида, а Мегра хватается за металлическую стойку, которая подпирает павильон справа от нее.
— Я искала тебя, крольчонок, чтобы страшно отомстить.
— Почему, Леди? Я ничего тебе не сделала.
— Может, так, а может, и нет. Может быть, я ошибаюсь, хотя думаю, что нет. Ну да скоро узнаю. Нам придется подождать.
— Чего?
— Исхода битвы, которая, я думаю, вот-вот разразится.
— Как мне ни нравится твое общество, Госпожа, но я не намерена ждать здесь с какой-либо целью. Ты должна извинить меня. У меня дело…
— Милосердие! Я знаю…
И она опять смеется, и сжимаются пальцы Мегры на металле подпорки, и гнется та под девичьей рукой, и обретает наконец свободу от тут же падающего павильона.
Замирает смех Изиды.
— Дерзкое дитя! Уж не осмелишься ли ты поднять против меня оружие?
— Если будет на то нужда, хоть я и сомневаюсь, Мадам, что оно мне понадобится.
— Тогда замри, как статуя, где стоишь!
И с этими словами касается Красная Ведьма рубиновой подвески у себя на груди, и выбивается из нее луч света и падает на Мегру.
Борясь с накатившим на нее оцепенением, параличом, швыряет Мегра в Изиду металлическую стойку, и та крутится в воздухе, как большое серое колесо, словно циркульная пила, диск, устремленный к колеснице.
Бросив поводья и подняв вверх руку, Изида продолжает сжимать подвеску, из которой вылетает теперь целый сноп лучей. Они падают на вращающийся в полете металл, на миг он вспыхивает с яркостью метеора — и тут же исчезает, лишь бесформенная груда шлаков падает на запекшуюся под местом вспышки почву.
Мегра чувствует, что ледяная хватка на ее теле разжалась, и прыгает вперед к колеснице, с размаху бьет в нее плечом, сбивая Изиду на землю, ну, а наперсник ее удирает, хоронится за пошатнувшимся колесом.
Мегра подскакивает к ведьме, готовая нанести удар ребром ладони, но, увидев, что упала вуаль Изиды, замирает она на долю секунды, не в состоянии дотронуться до предмета столь дивной красы, что зрит она перед собой, — огромные темные глаза на красном, сияющем пламенем жизни лице, формою схожем с сердечком; ресницы, взлетающие выше бровей, словно крылья порхающей малиновой бабочки; блеск розовых, как плоть, зубов в неожиданном просверке улыбки, подобную которой, если повезет, можно иногда увидеть, когда долго смотришь в огонь.
Продолжает сгущаться тьма, свирепеет ветер, вдруг содрогается, будто от далекого удара, земля.
Снова падает на Мегру свет рубиновой подвески, и пытается подняться Изида, вновь падает на колени, хмурится.
— О неразумное дитя, если бы ты знала, какая судьба тебе уготована! — говорит она, и Мегра, припоминая дошедшие из тьмы веков стародавние легенды, молит не только официального бога общепринятой ныне религии, но и давным-давно павшего.
— Озирис! Владыка Жизни, избавь меня от гнева супруги своей! Ну, а коли не услышишь ты моих молений, обращу я их к темному богу Сету, которого и любит, и боится эта Леди. Спаси меня!
И тут замирает голос у нее в груди. Встает наконец Изида и смотрит на нее сверху вниз, а землю между тем все сильней и сильней сотрясают чудовищные толчки, сумерками становится ясный полдень — и в небесах, и на земле. Вдалеке все ярче разгорается синее свечение, откуда-то долетают звуки яростной схватки двух армий. Доносятся крики, вопли, стоны. У горизонта ландшафт начинает подрагивать, будто мир охватывают волны жара.
— Ты, может, считаешь это официальным ответом, — кричит Изида, — на свои кощунственные речи? Но это не так! Знаю, я не должна убивать прямо сейчас, нет, будет моя месть несравненно более жуткой. Получишь ты от меня в дар нечеловеческую мудрость и весь человеческий стыд. Ибо уже узнала я то, ради чего сюда приходила, посетила Блис, — и пора отомстить! А теперь со мной в колесницу! Живее! Этот мир скоро может перестать существовать, ибо не удастся Генералу взять верх над твоим любовником! Будь он проклят!
Трудно и медленно подчиняются приказу мышцы Мегры, и забирается она наконец в колесницу. Рядом с ней встает Красная Ведьма, вновь набрасывает она на себя вуаль, расправляет ее складки. Вдалеке зеленый великан выкрикивает какие-то слова, но не слышны они, ибо тут же подхватывает их ветер и уносит куда-то прочь. Мерцая в неверном свете, проносятся всевозможные осколки и обломки по кругу в огромном вихре, который движется по Ярмарке. Все покрывается пятнами, меркнет, двоится, троится, одни образы расщепляются, другим удается удержаться. В земле то тут, то там открываются трещины, расщелины. Вдалеке рушится город. Маленький наперсник прячется в складках плаща ведьмы, крик застыл у него на губах. Сумрак разбит под ударами мрака, на землю с грохотом обрушивается ночь, и всеми цветами расцвечиваются те темные закоулки, где цвету бывать не должно. Изида натягивает поводья, и вспыхивают в колеснице языки алого пламени, но не причиняют вреда, а заключают их всех в сердцевину рубина, или яйца, Феникса, и нет ни ощущения движения, ни звука езды, да и вообще никаких звуков; и вот — вдруг — мир, называвшийся Блис, со всеми его сложностями, с его хаосом, бедламом, чумой, с его спасением, лежит далеко-далеко от них, словно светлый зев колодца, в который они падают, а по сторонам, как плевки, шлепают звезды.

То, что кричит в ночи 

— Во дни, когда я правил как
Владыка Жизни
и Смерти, —
говорит Принц Который Был Тысячью, —
в те дни по просьбе Человека
вложил Срединные Миры я в море силы,
изменчивое, чьи приливы
и отливы неспешно пестовать
могли своим теченьем
рождение,
рост,
смерть…

Потом все это
препоручил я Ангелов заботам,
их пастырству назначив
Посты по Окоему, чтобы
руками их вершить судьбу течений.
И век за веком так мы
управляли и помогали
жизни,
обуздывая смерть
и направляя рост,
все раздвигая берега
и без того огромнейшего моря;
все новые и новые из Внешних
Миры короною венчала пена
творения.

И вот однажды,
кручиняся над бездной
просторной нового такого мира,
прекрасного на взгляд,
но мертвого, иссохшего,
без жизни ростка,
я нечто пробудил,
коснувшись поцелуем поднятой
волны до сна его.

И я испугался того, что проснулось,
набросилось,
из недр земных восстав,
напало на меня,
пытаясь уничтожить:
оно
переварило на планете всю жизнь
и впало в спячку,
затем проголодалось и заворочалось во сне.
Зачуя Жизни
течение, оно проснулось.
И коснулось тебя, жена моя;
и вот, не в силах
вернуть тебе я тело,
лишь дыхание сумел сберечь твое.

Оно пьет Жизнь,
как человек вино;
и все оружие, что было у меня,
я разрядил в него —
оно не умирало,
не упокоилось, хотя бы и на время,
нет, нет, оно старалось
уйти.

Я заточил его.
Воспользовавшись силой своих Постов,
построил поле
нулевых энергий,
как в клетку, заключил в него весь этот мир.

Оно способно было странствовать по царству
Жизни,
опустошать за миром мир.
Его
необходимо было уничтожить.

И я пытался:
сколько попыток — и все неудачно.
Полвека целых
держал я в плену
его в безымянном мире.

Затем отброшены обратно в хаос оказались
Срединные Миры:
им не хватало моего контроля
над жизнью, смертью, ростом.
Безмерна боль моя была.
А новые Посты — как медленно они вводились!

Лишь я один заладить снова мог бы поле,
но Безымянным занят был,
и мне недоставало сил
удерживать в темнице эту тень
и поддержать Срединные Миры и Жизнь в них.
И вот, средь Ангелов моих
возрос росток раздоров.
Быстро
его я сжал —
ценою часть их преданности стала,
я знал об этом с самого начала.

Тебе, моя Нефтида,
не по нраву пришлось, когда отец мой,
рискнув навлечь гнев Ангела
Озириса,
вернулся
с окраины Живых Миров,
чтобы предаться высшей своей страсти —
разрушенью.
Да, не по нраву,
ведь Сет, отец мой,
величайший
воитель всех времен,
в ушедшие те дни был нам к тому же сыном,
был нашим сыном в дни те Марачека,
когда сломал я времени преграды,
чтоб заново прожить все времена
мудрости ради,
что в Прошлом.

Не знал я, что стану, когда время пошло назад,
отцом того, кто был мне отцом,
солнцеокого Сета,
Владыки Звездного Жезла,
Облеченного Рукавицею,
Странника с Горы на Гору.

Не по нраву тебе это было,
но не стала перечить ты битве,
и облачался Сет к схватке.
Никогда не знал Сет поражений,
не было ничего, что не мог бы он покорить.
Он знал, что Стальной Генерал
был Безымянным разбит
и рассеян,
но это его не пугало.

Простер он десницу
и натянул на нее
Рукавицу Мощи.
Разрослась она и покрыла
все его тело,
но не скрыла блеск его глаз.
На ноги обул он свои
башмаки,
в которых мог
идти по воздуху или воде.
Потом подвесил к поясу
на черной нити ножны
Звездного Жезла,
немыслимого оружия,
рожденного слепыми норнами-кузнецами,
никто больше не мог носить его.
Нет, не боялся он.

И готов он уже покинуть
мою кружащую вокруг твердыню,
спуститься в мир, где
пресмыкается Безымянное —
разворачивается,
извивается,
яростное и голодное.
Но тут другой его сын, мой брат Тифон,
черная тень из пустоты,
является и молит
пустить его вместо отца.

Но Сет отказал ему в этом,
открыл люк
и ринулся в темноту,
упал на поверхность мира.
И бились они триста часов,
больше двух недель
по Старому Стилю,
прежде чем Безымянное
стало слабеть.
Усилил Сет натиск,
ранил его,
готовил смертельный удар.

Он бился с ним на лоне океанских вод,
на ложе океана,
на суше бился,
бился в воздухе холодном
и на вершинах гор,
по всему свету
преследуя его
и поджидая, когда оно раскроется,
чтоб нанести удар ему последний.

Два континента разбились вдребезги
от их ударов,
вскипели океаны,
заполнив облаками небо.

Кололись и плавились скалы,
раскаты грома трясли в небесах
самоцветы тумана
и пара.

Много раз я сдерживал Тифона,
чтобы не ринулся он вниз на помощь.
И вот, когда свернулось Безымянное в кольцо
и коброй дыма вознеслось
на высоту трех миль,
а Сет встал прочно,
одной ногою попирая воду,
другою — сушу, тут-то
злокозненный и мстительный предатель,
тот Ангел
Дома Жизни —
Озирис —
свершил свою ужасную измену.

Когда Сет умыкнул его законную супругу,
Изиду,
и родила она ему Тифона и меня,
дал клятву птицеглавый,
что уничтожит Сета.
Поддержанный Анубисом, имел
Озирис на руках ту компоненту поля,
которую используют для разжигания светил,
звезду любую выводя за грань стабильности.
Хоть и поздно, но все ж за миг узнал,
что будет, я.
Сет не успел.

Никогда доселе не направляли
это поле на планеты,
и уничтожило оно весь этот мир.
Я спасся,
перенеся себя за много световых
лет. Тифон бежать пытался
в пространства низшие, где дом его. Но
он не преуспел. Не видел
никогда я больше брата. Ни тебя, Нефтида.
Мне стоило все это отца,
который был и сыном,
брата
и тела жены моей,
но Безымянное осталось цело.

Не знаю как,
но выжило оно и в бойне
под Молотом для Разрушенья Солнц.
Ошеломленный,
увидел я его потом плывущим
среди обломков мира —
туманность крохотную, в сердце
которой чуть мигает огонек.
Сплел паутину сил вокруг него я,
и, ослабнув,
оно в коллапсе рухнуло в себя.
Унес его тогда в тайник я
за пределы Живых Миров,
где посейчас оно еще томится
в узилище без окон, без дверей.
Хоть часто пытался уничтожить я его,
но так и не узнал, где Сет нащупал
жезлом своим его пяту… или
что там еще… то место,
через которое его разрушить можно.

И все оно живет, и все кричит в ночи;
и ежели оно освободится,
то может уничтожить Жизнь —
Срединные Миры погибнут.
Вот почему с захватом власти,
что за атакой следовал, не спорил,
да и сейчас не буду спорить я.
Я должен оставаться стражем, покуда
не будет уничтожен Жизни враг.
И все дальнейшее предотвратить не мог я:
немало Ангелов моих Постов
раскольниками стали без меня;
борясь за верховенство,
восстали друг на друга.

Войны Постов длились, должно быть,
лет тридцать.
Остатки в конце поделили
лживая Птица и Пес.
Больше Постов не осталось. Теперь им
не остается другого, как только
взъярять мощные Силы вала,
сея в Срединных Мирах
войны,
голод и мор,
чтобы добиться баланса,
который бы сам, без насилья
установился, будь
станций больше у них.

Иначе они не могут.
Боясь плюрализма,
они не уступят ни грана захваченной
Власти и Силы.
Не могут они — и не смогут —
действовать сообща.

Итак, пока ищу я способ
покончить с Безымянным;
когда свершу я это,
я обращу энергии свои
на бывших Ангелов моих, чтобы изгнать их
из двух преступно занятых Домов.

Нетрудно сделать это.
Надо только
о смене позаботиться,
чтобы не стало катастрофой
безвременье без рук, умелых
в обузданье волн.

И вот, когда исполню это все,
смогу использовать я силу
Постов, чтоб воплотить тебя,
моя Нефтида…

Но плачет Нефтида у моря и говорит: — Это слишком! Этого никогда не будет! И Принц Который Был Тысячью встает и поднимает вверх руки.
Внутри облака, что нависает над ним, появляется женский силуэт. Пот выступает на лбу у Принца, и женская фигура становится все отчетливей и отчетливей. Он шагает вперед, пытаясь обнять ее, но руки его обхватывают лишь легкий дымок, и имя его, а имя его — Тот, словно рыдание, звучит у него в ушах.
И затем он остается один — у моря, под морем, где огни в небе — это обычные рыбьи брюшки, занятые перевариванием обычной рыбьей пищи.
Глаза его увлажняются, и он испускает проклятие, ибо знает, что в ее власти положить конец своему существованию. Он зовет ее по имени, но не дожидается ни ответа, ни даже эха.
И теперь он уверен, что Безымянное умрет.
Он швыряет в океан камешек, и тот не возвращается.
Скрестив на груди руки, он уходит, и песок засыпает его следы.
В просоленном воздухе пронзительно кричат морские птицы, высоко, на тридцать футов над водой, высовывает голову зеленая рептилия, длинная ее шея раскачивается из стороны в сторону, затем снова погружается в воду.

Марачек 

Взгляни теперь на Цитадель Марачека в Центре Срединных Миров…
Все мертво, уныло, пусто. Неподвижно, безжизненно, безмолвно. Расцвети его прахом.
Часто приходит сюда Принц Который Однажды Был Богом — многое обдумать.
На Марачеке нет океанов. Уцелело лишь несколько пузырящихся родников, теплых и солоноватых, от которых разит псиной, словно от мокрой дворняги. Солнце его — очень старая крохотная красноватая звездочка, слишком респектабельная или, может быть, ленивая, чтобы пуститься во все тяжкие, стать новой и уйти в пароксизме славы, она изливает вместо этого весьма анемичный свет, который идет на пользу глубоким синеватым теням, отбрасываемым причудливым каменным стаффажем среди бескрайних пляжей охры и сепии, каковыми подставляется Марачек ветру; и звезды видны, хоть и слабо, над Марачеком даже и в полдень, ну а вечером горят они над выутюженными ветром равнинами, словно неоновые, ацетиленовые лампы, подчас — как лампы-вспышки; и плосок и уныл почти весь Марачек, хотя и перекраиваются по два раза на дню его равнины, когда достигают ветры своего бесплодного оргазма, сметая песок в кучи и тут же рассеивая их, все тоньше и тоньше вытачивая зернышки песчинок, — так что весь день висит в воздухе желтоватой мглой прах, наработанный ветром на рассвете и в сумерках, и вуаль мглы этой еще более умаляет звездочку Марачека для шарящего по небосклону ока, — все, в конечном счете, сглаживая и улаживая; сровненные с землей горы, ваянные-переизваянные гротески скал, бесконечная череда погребений и раскопок — такова поверхность Марачека, послужившая, конечно, когда-то ареной для деяний, исполненных славы, мощи, блеска и великолепия, вопиет о подобном выводе сама ее банальность; но есть еще одно здание на Марачеке в Центре Срединных Миров, которое свидетельствует о подлинности этого наименования, а именно — Цитадель, которая, вне всякого сомнения, будет существовать, пока существует сам этот мир, хотя, быть может, не раз занесут ее пески — и вновь раскроют, — пока не наступит окончательный распад или общее оцепенение; Цитадель — столь древняя, что никто не может наверняка сказать, что была она когда-то выстроена, — Цитадель, является которая, вполне вероятно, древнейшим городом во всей Вселенной, разрушенная и отстроенная заново (кто знает, сколько раз?) на том же основании, снова и снова, быть может, с самого воображаемого начала иллюзии, называемой Время; Цитадель, которая самой своей статью свидетельствует, что и в самом деле существует нечто, способное превозмочь, чего бы это ни стоило, превратности судьбы, — о которой написал Врамин в «Горделивой окаменелости»: «…Упадка сладость не касалась никогда твоих порталов, ибо судьба — янтарь, берет все на себя…» — Цитадель Марачек-Карнак, архетипический град, который населяют ныне в основном проворные крохотные твари, чаще всего насекомые и рептилии, питающиеся друг другом, одна из которых (жаба) существует в данный момент Времени под перевернутым кубком, который стоит на древнем столе в самой высокой башне Марачека (в северо-западной), когда тщедушное солнце встает из праха и сумрака и смягчает беспощадный свет звезд. Таков Марачек.
Когда сквозь двери с Блиса входят сюда Врамин и Мадрак, складывают они свою поклажу как раз на этот старинный стол, сделанный из одного куска какой-то розовой неестественной субстанции, которая не по зубам даже и самому Времени.
Это место, где проносятся в ярости призраки Сета и монстров, с которыми он сражается, сквозь мраморную память — разрушенный и отстроенный заново Марачек, древнейший из городов, — извечно.
Врамин вправляет Генералу левую руку, вставляет правую ногу; разворачивает ему голову, чтобы она опять смотрела вперед, затем копается в механизмах шеи и фиксирует ее в таком положении.
— Ну а как поживает другой? — интересуется он. Мадрак отгибает Вэйкиму веко, щупает пульс.
— Похоже, просто шок. Как ты думаешь, кого-нибудь когда-нибудь вырывали из самого фокуса фуги?
— Мне о таких прецедентах не известно. Мы, без сомнения, открыли новый синдром, этакий временной шок; я бы назвал его центробежным эффектом фуги или эффектом центрифуги. Наши имена, чего доброго, попадут в учебники.
— И что ты предлагаешь с ними делать? Ты можешь их оживить?
— По всей вероятности. Но они тогда начнут все сначала — и, может статься, будут продолжать, пока не разнесут и этот мир.
— Ну, здесь не так уж много что разносить. Стоило бы, наверное, заняться продажей билетов, а потом выпустить их на волю. Могли бы недурно подзаработать.
— О цинизм торговца индульгенциями! Только тип в рясе способен додуматься до такого!
— Да нет! Я этому, если ты припоминаешь, выучился на Блисе.
— Ну да — там, где гвоздем программы на Ярмарке Жизни стал сам тот факт, что она может кончиться. Но ты знаешь, в данном случае мне кажется, что разумнее всего будет забросить их в какие-либо удаленные миры и предоставить там превратностям собственных их судеб.
— Тогда зачем же принес ты их в Марачек?
— Я не брал их сюда! Их просто засосало в дверь, когда я открыл ее. А сам я направлялся сюда, потому что всегда проще всего добраться до Центра.
— Может быть, обсудим программу наших ближайших действий?
— Давай пока что немного отдохнем, я закреплю для этого их транс. А потом можно будет просто открыть другие двери и уйти, оставив их здесь.
— Нет, это будет вопреки моим этическим принципам.
— Не говори мне об этике, ты, самый человечный человек! Поставщик всех сортов опиума, которые только ни выберет для себя народ! Адвокат-святоша для раздавленных жизнью!
— И тем не менее я не способен оставить человека умирать.
— Ну хорошо… Эй! Кто-то побывал тут до нас, чтобы придушить жабу!
Мадрак глядит на кубок.
— Я слышал россказни, что в крохотных, лишенных воздуха склепах они могут протянуть целые века. Интересно, давно ли сидит здесь эта? Если бы только она была жива и могла говорить! Подумай только, о каких славных деяниях могла бы она нам поведать.
— Не забывай, Мадрак, что я — поэт, и, будь любезен, оставь подобные домыслы тому, кто способен рассуждать об этом, не меняясь в лице. Я…
Тут Врамин подходит к окну.
— А вот и гости, — говорит он. — Теперь мы можем с чистой совестью оставить здесь этих ребят.
Водруженный, словно статуя, на зубчатой стене бастиона, ржет Бронза, как паровая сирена, и делает тремя из своих ног стойку. Затем испускает он в предрассветную мглу лазерные лучи, и мигают, моргают ряды его глаз.
Что-то приближается, пока еще не видимое сквозь пелену пыли и ночную тьму.
— Ну что, пойдем?
— Нет.
— Согласен с тобой.
И они в согласии ждут.

Секс-Комп 

В наши дни всем хорошо известно, что некоторые машины занимаются любовью, — и не только в смысле метафизических писаний Блаженного Яшке Механофила, который рассматривает человека в качестве сексуального органа создавшей его машины, чье существование необходимо, чтобы, производя поколение за поколением машинерию, свершил он наконец судьбу механизма; на его взгляд, все типы механической эволюции протекают через человека — до тех пор, пока не сослужит он до конца свою службу, не будет достигнуто совершенство и не придет пора свершить Великую Кастрацию. Бл. Яшке, конечно, еретик. Как было доказано при обстоятельствах слишком многочисленных, чтобы их здесь упоминать, всякой машине как единому целому нужен пол. Теперь, когда машина и человек сплошь и рядом меняются компонентами, а то и целыми системами, в любой точке человеко-машинного спектра может стартовать полноценное существо и пробежаться по всей его гамме. Человек, этот самонадеянный орган, достиг, таким образом, своего апофеоза или единения со Всеблагой Сочленилкой через жертвоприношение и искупление, как оно всегда и бывало. Изобретательство имеет ко всему этому непосредственное отношение, но изобретательство, конечно, не более чем форма механического вдохновения. Нельзя больше говорить о Великой Кастрации, нельзя больше отрывать машину от ее созидания. И посему Человек должен остаться — как часть Большой Картины.
Каждый знает, что машины занимаются любовью. Конечно, не в вульгарном смысле этого слова, наподобие тех мужчин и женщин, которые — не будем вдаваться в тонкости экономической мотивации, — сдают свои тела внаем на год-другой той или иной коммерческой компании, и их соединяют с машинами, чтобы внутривенно питать, изометрически тренировать, притушить сознание (или, если пожелаешь, оставить его включенным), но главное — чтобы через имплантированные в мозг каналы стимулировать соответствующие движения — из расчета не более пятнадцати минут на один жетон — на ложах крупных клубов удовольствий (все более и более модных и в лучших домах, и в дешевых забегаловках) ради развлечения и забавы себе подобных. Нет. Машины занимаются любовью через посредство людей, но после многочисленных обменов функциями все равно делают они это обычно духовно.
Полюбуйтесь, однако, на уникальное, только что возникшее явление: Оргазмотрон Плежа-Комп — компьютерный оракул, который в состоянии ответить на безбрежный океан запросов, — и так и сделает, но только с удовольствием, пока пользователь сможет его должным образом стимулировать. Многие ли из вас входили в программно обеспеченный будуар, чтобы поднять и уладить важнейшие вопросы, и обнаруживали, как быстро пролетает время? Совершенно верно. Кентавр навыворот, т. е. человек ниже пояса, секс-комп этот представляет лучшее из обоих миров в их слиянии. За всем этим фоном кроется любовная история — о том, как входит в Комнату Вопросов мужчина, чтобы спросить у тамошней машины о своей возлюбленной в настоящем и будущем. Такое случается всюду, всегда, и не часто отыщешь еще что-либо столь же нежное. Подробнее об этом потом.

Глава делегаций 

И вот появляется Гор, он видит на стене Бронзу, останавливается и молвит:
— Открывай эти проклятые ворота, или я вышибу их!
На это Врамин бросает через стену:
— Не я закрывал их, не мне их и отворять. Входи как знаешь или глотай пыль.
Гор вышибает тогда ворота, чему Мадрак слегка дивится, и поднимается по винтовой лестнице на самый верх самой высокой башни. Войдя в комнату, он не слишком-то дружелюбно оглядывает поэта и воина-жреца и спрашивает:
— Кто из вас не давал мне войти? Оба шагают вперед.
— Два дурака! Знайте же, что я — бог Гор, явившийся прямо из Дома Жизни!
— Извини, что нас это не очень-то впечатляет, бог Гор, — говорит Мадрак, — но и нам никто, кроме нас самих, не давал войти сюда.
— Как называть вас, мертвецы?
— Врамин, к твоим услугам — более или менее.
— …И я, Мадрак.
— А! Я немного наслышан о вашей парочке. Почему вы здесь и что это за падаль на столе?
— Мы здесь, ваше благородие, в основном потому, что больше нас нигде нет, — говорит Врамин, — а на столе, как ты видишь, два человека и жаба, и каждый из них, должен заметить, лучше тебя.
— Дешево достаются затруднения, — говорит Гор, — хотя расплатиться за них может оказаться и не по силам.
— Что, хотел бы я знать, привело столь скудно одетого бога мести в эту золотушную дыру? — спрашивает Врамин.
— Ну как же, конечно, месть. Не попадался ли в последнее время на глаза кому-либо из вас, бродяги, Принц Который Был Тысячью?
— Не кривя душой, скажу, что нет.
— И я.
— Я здесь, поскольку ищу его.
— Почему здесь?
— Один оракул счел, что это подходящее место. И хотя я не в восторге от перспективы сражаться с героями, — а я знаю, что вы таковы, — кажется мне, что должны вы принести извинения за то, как меня встретили.
— Ты рассуждаешь вполне по-божески, — признает Мадрак. — Знай, что были мы взбудоражены недавней битвой и что провели несколько часов в весьма раздосадованном расположении духа. Может, мы хлебнем доброго красного вина, дабы подтвердить наши чувства, — тем более что, вне всякого сомнения, это единственная фляга подобного напитка во всем этом мире?
— Этого хватит, если оно не из плохих.
— Повремени тогда чуток.
Мадрак вытаскивает свою баклагу, делает из нее большой глоток, чтобы показать, что с нею дело чисто, без подвохов, и задумчиво оглядывает комнату.
— Подобающий сосуд, сэр, — говорит он и берет лежащий на столе перевернутый кубок. Протерев его чистой тряпицей, он наполняет его вином и протягивает богу.
— Благодарю тебя, воин-жрец. Я принимаю его с теми же чувствами, с которыми ты мне его предлагаешь. А что же это была за битва, которая до того вывела вас из равновесия, что вы позабыли даже о простой вежливости?
— Была это, Кареглазый Гор, битва при Блисе — между Стальным Генералом и одним типом, которого прозывают Вэйким-Скиталец.
— Стальной Генерал? Невозможно! Он мертв уже много веков. Я лично сразил его.
— Многие успели сразить его. Но никто не победил его.
— Эта груда металлолома на столе? Неужели это и в самом деле Князь Восставших, который предстал однажды в битве предо мною как истинный бог?
— Еще не было тебя, Гор, на свете, а ой уже был могуч, — говорит Врамин, — и когда позабудут люди Гора, по-прежнему не исчезнет Стальной Генерал. Неважно, на чьей стороне он сражается. Побеждает он или проигрывает — все равно, он — это сам дух восстания, который никогда не может умереть.
— Не нравятся мне эти разговоры, — говорит Гор. — Наверняка, если бы кто-то разобрал его на части и уничтожил их все до единой, а потом рассеял останки по всему космосу, он перестал бы существовать.
— Было с ним и такое. И веками собирали последователи его по частям и в результате собрали заново. Этот тип, Вэйким, подобного которому мне никогда не доводилось видеть, — говорит Врамин, — заявил почти то же самое перед фугированной битвой, которая потрепала мир. Единственное, что удерживает их от опустошения — извини за невольную тавтологичность этой фразы, — и этого мира, Марачека, — это наложенный на них запрет выходить из временного шока.
— Вэйким? Так это и есть смертоносный Вэйким? Да. Могу поверить в это, просто даже глядя, как покоится он на столе. И у вас нет никакой идеи, кто он на самом деле? Подобные герои не выскакивают обычно в полный рост из пустоты.
— Мне о нем ничего не известно, кроме того, что он — могучий борец и мастер фуги, явился на Блис в его последние дни, перед самым потоком черного прибоя, — быть может даже, чтобы ускорить его наступление.
— Это все, что ты о нем знаешь?
— Все, что я знаю.
— Ну а ты, могучий Мадрак?
— …Такова сумма моих знаний.
— А если пробудить его и спросить? Врамин поднимает трость.
— Коснись его — и я оспорю твое право на пребывание здесь. Он — слишком опасная личность, а мы пришли сюда отдохнуть.
Гор опускает руку на плечо Вэйкима и слегка трясет его. Вэйким стонет.
— Знай, что посох жизни — это и копье смерти! — кричит Врамин и в изящном выпаде протыкает жабу, сидящую у самой левой руки Гора.
Не успевает Гор повернуться к нему, как проносится откуда-то по комнате порыв ветра, и взрывается жаба, башней вырастает посреди стола.
Дыбом стоят его длинные золотистые волосы, в улыбке растягиваются тонкие губы, когда падает взгляд его зеленых глаз на картину, представшую перед ним.
Принц Который Был Жабой потирает красное пятно у себя на плече и говорит Врамину:
— Ты что, не знаешь, что написано было: «Добр будь к птице и зверю»?
— Киплинг, — говорит, улыбаясь, Врамин. — А еще — Коран.
— Злыдень-оборотень, — говорит Гор, — уж не тебя ли я ищу, не тебя ли зовут многие Принцем?
— Сознаюсь в этом титуле. Знайте, что вы нарушили мои размышления.
— Готовься встретить свое возмездие, — говорит Гор, вытаскивая из-за пояса свое единственное оружие, стрелу, и отламывая ее наконечник.
— Неужели ты думаешь, что мне неведомы твои силы, брат? — говорит Принц, когда Гор поднимает наконечник, зажав его между большим и указательным пальцами. — Неужели ты думаешь, братец, что не знаю я про твою способность прикладывать к массе или скорости любого объекта силу своего ума, увеличивая их тысячекратно?
Пятно расплывается рядом с рукой Гора, и с противоположного конца комнаты доносится сильный треск — в то время как Принц оказывается вдруг на два фута левее, чем раньше; ну а наконечник стрелы, пробив насквозь шестидюймовую металлическую стену, продолжает свой путь в компании пыльного и ветреного утра. Принц тем временем продолжает говорить.
— …И разве ты не знаешь, братец, что с той же легкостью, с какой уклонился от твоего нападения, могу я перенестись в неимоверную даль? Да, даже за пределы Срединных Миров?
— Не зови меня братцем, — говорит Гор, поднимая теперь оперение стрелы.
— Но ты же мне брат, — говорит Принц. — По крайней мере, по матери.
Гор роняет стрелу.
— Я тебе не верю!
— А от кого же, как ты думаешь, унаследовал ты свои божественные способности? От Озириса? Косметической хирургии по силам оказалось дать ему цыплячью голову, а собственному его сомнительному происхождению — склонность к математике; но мы с тобой оба оборотни, мы — сыновья Изиды, Ведьмы Лоджии.
— Пусть проклято будет имя моей матери!
И вдруг Принц стоит на полу рядом с ним и бьет его по щекам тыльной стороной ладони.
— Уже десяток раз мог бы я убить тебя, если бы захотел, — говорит Принц, — пока стоишь ты тут. Но я сдержался, поскольку ты мне брат. Могу я убить тебя и сейчас, но не буду. Ведь ты мой брат. Я не ношу оружие, ибо оно мне ни к чему. Я не коплю злобу, не то бремя моей жизни стало бы мне не по силам. Но не говори дурно о нашей матери, ибо ее пути — это ее пути. Я не превозношу ее и не проклинаю. Я знаю, что ты пришел сюда, чтобы меня убить. И если ты хочешь насладиться возможностью сделать это, попридержи-ка язык относительно нашей матери, братец.
— Тогда не будем больше говорить о ней.
— Хорошо. Ты знаешь, кем был мой отец, и посему догадываешься, что я отнюдь не неуч в боевых искусствах. Я дам тебе шанс убить меня в рукопашной схватке, если ты сначала выполнишь одно мое поручение. Если же нет, я перенесусь отсюда куда-либо еще и найду другого помощника, а ты, чего доброго, потратишь остаток своих дней на мои поиски.
— Вероятно, это и имел в виду оракул, — говорит Гор, — и сулит все это мне несчастье. И тем не менее не могу я пройти мимо шанса исполнить свою миссию, прежде чем посланник Анубиса — этот вот Вэйким — примется за дело. Ибо неведомы мне его силы, и может он, чего доброго, оказаться сильнее тебя. Итак, я сохраню перемирие, выполню твое поручение и убью тебя.
— Этот человек — убийца из Дома Мертвых? — говорит Принц, глядя на Вэйкима.
— Да.
— Знал ли ты об этом, мой Ангел Седьмого Поста? — спрашивает Принц.
— Нет, — говорит, слегка кланяясь, Врамин.
— Я тоже, Господин, — говорит Мадрак.
— Пробуди его — и Генерала тоже.
— Наша сделка расторгнута, — говорит Гор, — если это произойдет.
— Разбуди их обоих, — говорит Принц, складывая руки на груди.
Врамин поднимает трость, с нее срываются языки зеленого пламени, перескакивают на распростертые тела.
Снаружи завывает ветер. Гор по очереди разглядывает всех присутствующих, потом говорит:
— Ты, брат, повернулся ко мне спиной. Обернись лицом, чтобы я не убивал тебя сзади. Как я сказал, сделка наша расторгнута.
Принц оборачивается.
— Они тоже нужны мне.
Гор качает головой и поднимает руку. И тут…
— Настоящая семейная встреча, — наполняет комнату голос, — наконец-то сошлись все три брата.
Гор отдергивает руку, словно от гадюки, ибо лежит между ним и Принцем тень черной лошади. Он прикрывает рукой глаза и опускает голову.
— Я забыл, — говорит он, — что, как я сегодня узнал, ты тоже мой родственник.
— Не принимай это слишком близко к сердцу, — говорит голос. — Вот я, например, знаю об этом давным-давно и научился с этим мириться.
И просыпаются Вэйким и Стальной Генерал под звуки смеха, схожие с пением ветра.

Бротц, Пурц и Дульп 

— Передай-ка мне, пожалуйста, фрейляйншип.
— Прошу прощения?
— Фрейляйншип! Фрейляйншип!
— У меня его нет.
— Он у меня.
— О! А почему ты об этом молчишь?
— А почему ты не спрашиваешь?
— Прости. Ну-ка, дай-ка… Спасибо.
— Почему ты его все дрочишь и дрочишь? Он же готов.
— Просто чтобы убить время.
— Ты в самом деле думаешь, что он когда-нибудь за ним пришлет?
— Нет, конечно. Но это не довод, чтобы выпускать недоброкачественную продукцию.
— А вот я думаю, что он за ним пришлет!
— Тебя кто-нибудь спрашивал?
— Я высказываю свое мнение.
— На кой он ему сдастся? Им же никто не может воспользоваться!
— Раз он его заказал, значит, он ему нужен. Он — единственный среди них, кто иногда приходит сюда по делам, и, добавлю от себя, он — истинный джентльмен. Придет день, и он или кто-то от него сунется сюда, чтобы выкупить заказ.
— Ха!
— Вот тебе и «ха!». Подходи, увидишь.
— Выбирать-то не из чего, подожду.
— Забери обратно свой фрейляйншип.
— Засунь его себе в зад.

Зевает Цербер 

Пес перебрасывает рукавицу из пасти в пасть, пока, наконец, зевнув, не промахивается, и она не падает на землю.
Он выискивает ее среди валяющихся у его ног костей, виляет хвостами, сворачивается в клубок и закрывает четыре глаза.
Остальные же два горят как угли в непроглядной мгле, что раскинулась за Не Той Дверью.
Над ним, в антирадиационном убежище, ревет Минотавр.

Бог это любовь 

Пятьдесят тысяч поклонников Стоптанных Башмаков, ведомые шестью жрецами-кастратами, распевают на арене стадиона величественные литании.
Тысяча обезумевших от наркотиков воителей, слава-слава-слава-словя, размахивают копьями пред алтарем Несносных.
Начинает накрапывать дождь, но мало кто это замечает.

Навеки 

В руках у Озириса череп, он нажимает на нем кнопку и говорит:
— Была ты когда-то смертной, а теперь навеки стала обитательницей Дома Жизни. Красота твоя, что цвела на стебельке позвоночника, увяла. Была ты правдива, и вот к чему это тебя привело.
— А кто, — отвечает череп, — сотворил все это? Ведь это Господин Дома Жизни никак не даст мне покоя.
И Озирис отвечает:
— Да, еще, между прочим, я использую тебя как пресс-папье.
— Если любил ты меня когда-то — разбей меня, дай мне умереть! Прекрати наконец лелеять жалкий остаток той, кто когда-то любила тебя.
— Ах, но дорогая моя, когда-нибудь я, может быть, вновь воплощу тебя, чтобы лишний раз насладиться твоими ласками.
— Сама мысль об этом вызывает у меня отвращение.
— И у меня тоже. Но когда-нибудь это, чего доброго, меня позабавит.
— Ты мучаешь всех, кто тебе не по нраву?
— Нет, нет, скорлупка смерти, не думай так! Ну конечно, Ангел Девятнадцатого Дома пытался убить меня, и теперь его нервная система живет, вплетенная в ткань ковра, на котором я сейчас стою; да и другие мои враги существуют в элементарных формах в различных точках моего Дома — таких, как камины, морозильные камеры, пепельницы и плевательницы. Но не думай, что я мстителен. Нет, никогда. Просто как Господин Жизни я чувствую себя обязанным воздать сполна всему, что жизни угрожало.
— Я не угрожала тебе, мой Господин.
— Ты угрожала покою моего ума.
— Из-за того, что походила на твою жену, леди Изиду?
— Молчать!
— А! Ну да, я походила на Королеву Шлюх, твою невесту. Потому-то и желал ты меня, потому и пожелал моей погибели…
Но на полуслове замолкает череп, ибо швыряет его изо всех сил Озирис об стену.
Когда сыпется на ковер дождь редкоземельных элементов, крохотных микросхем, чертыхается Озирис и припадает к ряду переключателей на своем рабочем столе; нажимая на них, вызывает он к жизни целый хор голосов, но всех перекрывает один, доносящийся из динамика, расположенного под самым потолком:
— Ай да мудрый череп, так провести бога-отступника!
Выяснив после консультации с приборами, что говорит ковер, Озирис выходит на середину комнаты и начинает скакать и прыгать по нему — на фоне воплей и стонов.

Пся крев 

В местах весьма отдаленных, темных, пользующихся дурной славой, в мире, что зовется Уолдик, появляются два героя, Мадрак и Тифон. Посланные Тотом, он же Гермес Трисмегист, стащить рукавицу неимоверной мощи, явились они сюда, чтобы сразиться с хранителем этой рукавицы.
Ныне хозяйничает на давным-давно опустошенном Уолдике орда существ, ютящихся в подземных жилищах, пещерах и комнатах, заброшенных далеко от взаимных обхаживаний дня и ночи. Темнота, сырость, мутации, братоубийство, инцест, насилие — вот слова, чаще других используемые теми весьма немногочисленными авторами, которые пытаются поделиться своими знаниями об Уолдике. Доставил героев сюда, угнав, как только он один и умеет, целый кусок пространства, сам Принц, и либо преуспеют они в своем задании, либо останутся здесь.
Сейчас идут они просто по норам, ибо сказано им было идти на мычание.
— Как ты думаешь, тень черной лошади, — спрашивает воин-жрец, — сможет твой брат в нужный момент отозвать нас отсюда?
— Думаю, сможет, — отвечает движущаяся с ним бок о бок тень, — хотя меня это не волнует. Я и своим ходом могу добраться, куда захочу.
— Но я-то нет.
— Твои заботы, папаша. Мне до этого нет дела. Ты же сам вызвался сопровождать меня; я этого не хотел.
— Тогда в руки Чего Бы Там Ни Было, что больше, чем жизнь или смерть, препоручаю я себя, если послужит этот акт хоть какой-то помощью в сохранении моей жизни. Если же нет, то не препоручаю. Если само мое изречение всего этого является проявлением самонадеянности и, следовательно, не будет правильно воспринято Чем Бы Там Ни Было, что может или не может не счесть за труд меня выслушать, тогда я отказываюсь от этого высказывания и прошу прощения, если оно желаемо. Если же нет, то не прошу. С другой стороны…
— Аминь! И прошу тебя, помолчи! — грохочет Тифон. — Мне послышалось что-то вроде мычания — там, слева.
Исчезнув на фоне темной стены, скользит Тифон за поворот и исчезает где-то впереди. Мадрак щурится сквозь инфракрасные очки, готовый, похоже, благословить все, что бы ему ни встретилось.
— Пещеры эти, видно, глубоки и просторны, — шепчет он.
Ответа нет.
Вдруг он натыкается на дверь, и это, может быть, как раз та дверь…
Он распахивает ее и сталкивается нос к носу с Минотавром.
Мадрак поднимает свой посох, но чудище исчезает в мгновение ока.
— Где?.. — бормочет он.
— Прячется, — неожиданно совсем рядом говорит Тифон. — Затаился где-то среди путаницы ходов и переходов своего логова.
— Но почему?
— Похоже, что на таких, как он, охотятся такие, как ты, — и ради мяса, и ради трофея — набыченной головы рогатого мужчины. Он боится прямой стычки и отступает — похоже, люди используют против скота оружие. Войдем же в лабиринт и будем надеяться, что больше его не увидим. Вход в нижние ярусы, который мы ищем, лежит где-то внутри.
И чуть ли не полдня бродят они по лабиринту в безуспешных поисках Не Той Двери. Трижды попадаются им двери, но за каждой белеют только кости, кости, кости.
— Интересно, а как дела у других? — спрашивает воин-жрец.
— Либо лучше, либо хуже, а может, так же, — отвечает его спутник и смеется.
Разглядывая кости вокруг себя, Мадрак едва успевает среагировать на атакующего зверя. Он поднимает свой посох, и начинается битва.
Он бьет его между рогов и по бокам. Размахивая посохом, лупит тварь — колет, рубит, режет. Сходится с ней в рукопашной.
И так они дерутся, нанося друг другу урон и увечья, пока наконец не поднимает чудовище Мадрака на рога и не швыряет его через всю комнату. С грохотом рушится толстяк левым плечом на груду костей. Когда пытается он подняться, раздается вдруг леденящий душу рев, это, набычившись, мчится на него Минотавр. Мадраку удается встать на четвереньки, и он начинает выпрямляться.
Но тень черной лошади падает на чудище, и оно исчезает — полностью и навсегда.
Мадрак склоняет голову и поет Литанию Возможно Должной Смерти.
— Миленько, — фыркает его спутник, когда он доходит до заключительного «Аминь». — Знаешь, толстячок, мне кажется, я нашел Не Ту Дверь. Я-то могу войти, ее не открывая; так что решай, что ты будешь делать.
— Погоди чуть-чуть, — говорит Мадрак, выпрямляясь. — Каплю наркотика, и я буду как новенький и сильнее, чем раньше. И тогда мы войдем вместе.
— Отлично. Я подожду.
Мадрак вкалывает себе наркотик, и через некоторое время он — почти бог.
— Ну а теперь показывай дверь, и пойдем.
— Вот она.
Дверь — огромная, неприступная, бесцветня в инфракрасных лучах.
— Открывай, — говорит Тифон, и Мадрак так и поступает…
В отсветах пламени он играет, треплет рукавицу. Размером примерно с двух или двух с половиной слонов, развлекается он со своей игрушкой, лежа на куче костей.
Одна из его голов принюхивается к неожиданному сквозняку из-за Не Той Двери; две головы ворчат, а третья роняет рукавицу.
— Ты понимаешь, что я говорю? — спрашивает Тифон, но ни искорки интеллекта, ни проблеска хоть какого-то понимания нет в шести красных глазах. Хвосты его подергиваются, и он встает, весь в чешуе, необоримый, на фоне беспокойного зарева.
— Красивый песик, — комментирует Мадрак, и тот виляет хвостами, разевает пасти и бросается вперед.
— Убей его! — кричит Мадрак.
— Невозможно, — отвечает Тифон. — Вовремя — невозможно.

Пара подошв на алтаре 

Добравшись наконец до мира Интерлюдичи и пройдя через внезапно открытые поэтом в черноте зеленые двери, Вэйким и Врамин вступают в безумный мир, где в избытке дожди и религии. Быстроногие, останавливаются они на влажном торфе у города, чьи жуткие черные стены нависают прямо над ними.
— Теперь мы войдем внутрь, — говорит поэт, поглаживая свою небесно-зеленую бороду. — Мы войдем через вон ту маленькую дверь, видишь, слева; я открою ее для нас. Потом мы загипнотизируем, подчиним стражей, которые могут там оказаться, и пойдем прямо к сердцу города, к его главному храму.
— Стащить башмаки для Принца, — говорит Вэйким. — Странное задание, особенно для такого, как я. Если бы он не обещал мне вернуть мое имя — мое настоящее имя — перед тем, как я убью его, я бы не согласился на это.
— Понятно мне это, Лорд Рэндалл, мой сын, — говорит Врамин, — но скажи мне, что ты собираешься делать с Гором, который тоже хочет убить его и который работает сейчас на него, только чтобы получить в качестве вознаграждения такую возможность?
— Убью, если понадобится, сначала Гора.
— Меня впечатляет стоящая за всем этим психология, и я надеюсь, ты дозволишь мне еще один вопрос: какая разница, ты убьешь его или Гор? В любом случае он будет все так же мертв.
Вэйким молчит, задумавшись, словно это впервые пришло ему в голову.
— Но это же мое поручение, а не его, — говорит он наконец.
— В любом случае он будет все так же мертв, — повторяет Врамин.
— Но не от моей руки.
— Да. Но я не вижу никакой разницы.
— По сути дела, я тоже. Но поручение же было дано мне.
— А может, и Гору.
— Но не моим хозяином.
— А почему у тебя должен быть хозяин, Вэйким? Почему ты не сам себе хозяин?
Вэйким трет себе лоб.
— Я… не… по правде… не знаю… Но я должен делать, как мне сказали.
— Понимаю, — говорит Врамин; и пока Вэйким сбит с толку, крохотная зеленая искорка прочерчивает дугу между кончиком трости и его затылком.
Он шлепает себя по затылку и чешет там.
— Что?..
— Местное насекомое, — говорит поэт. — Ну ладно, пошли к двери.
И она открывается перед ними на стук его трости, и стражники впадают в сонливость, не успев заметить зеленую вспышку. Прихватив у двоих из них плащи, Вэйким и Врамин направляются прямо к центру города.
Храм найти несложно. Другое дело — войти в него.
Перед входом маячат стражники, одурманенные наркотиками.
Путники смело подходят и требуют, чтобы их пропустили. Восемьдесят восемь копий Внешней Стражи нацелены на них.
— Публичного Поклонения не будет до закатного ливня, — вещают охранники в священных конвульсиях.
— Мы подождем. И они ждут.
С закатным ливнем они присоединяются к процессии мокрых богомольцев и вступают во внешний храм.
При попытке пройти дальше их окликают триста пятьдесят два одурманенных наркотиками копейщика, охраняющих доступ вовнутрь.
— У вас есть бляхи богомольцев внутреннего храма? — спрашивает старший.
— Конечно, — говорит Врамин, поднимая трость. И похоже, это так, поскольку стража расступается.
Теперь уже у самого Внутреннего Святилища окликает их предводитель пятисот десяти одурманенных наркотиками воинов, преграждающих им путь.
— Кастраты или нет? — спрашивает он.
— Конечно, кастраты, — с обидой заявляет Врамин красивым сопрано. — Дайте пройти.
И вспыхивают его глаза зеленью, и отступает воитель с дороги.
Войдя, они присматриваются к алтарю с его пятьюдесятью хранителями и шестью странными жрецами.
— Вот они, на алтаре.
— Как их нам заполучить?
— Желательно стибрить, — говорит Врамин, протискиваясь, пока не началась телетрансляция, поближе к алтарю.
— А как?
— Может, нам удастся подменить их парой своих собственных и уйти прямо в священных.
— Можно попробовать.
— Тогда предположим, что их уже минут пять как увели.
— Понял, — говорит Вэйким и наклоняет голову, словно в молитвенном экстазе.
Начинается служба.
— Славьтеся, о Башмаки, — гнусавит первый жрец, — носители ног…
— Славьтесь! — подтягивают остальные пятеро.
— Хорошие и добрые, благородные и благословенные Башмаки…
— Славьтесь!
— …пришедшие к нам из хаоса…
— Славьтесь!
— …дабы просветить наши сердца и поддержать наши пятки.
— Славьтесь!
— О Башмаки, опора человечества с рассвета цивилизации…
— Славьтесь!
— …конечные полости, спутники ног.
— Славьтесь!
— Славьтеся! Чудесные, стоптанные Котурны!
— Мы припадаем к вам.
— Мы припадаем к вам!
— Мы поклоняемся вам в полноте вашей Обутости!
— Слава!
— О архетипические наножники!
— Слава!
— Высшая идея Обуви.
— Слава!
— Что бы мы делали без вас?
— Что?
— Спотыкались бы, царапали пятки, страдали плоскостопием.
— Славьтесь!
— Храните же нас, ваших смиренных слуг.
— Пришедшие к нам из хаоса…
— …в темный и мрачный день…
— …из пустоты, горя…
— …но не сгорая…
— …вы явились утешить и поддержать нас…
— Славьтесь!
— …стоя, прямо — ныне и присно…
— …и вовеки веков! Вэйким исчезает.
Поднимается холодный злобный ветер.
Это ветер перемен из времени; алтарь на долю секунды теряет четкость очертаний.
Семеро одурманенных еще недавно наркотиками копейщиков валяются вокруг алтаря, и шеи их повернуты под странным углом.
Вдруг Вэйким говорит прямо на ухо Врамину:
— Молю, побыстрее отыщи для нас ворота!
— Ты в них?
— В них, в них.
Врамин поднимает трость, замирает.
— Боюсь, что выйдет маленькая задержка, — говорит он, и изумрудным становится его взгляд.
И все в храме глядят вдруг прямо на них. Сорок три одурманенных наркотиками копейщика выкрикивают в унисон боевой клич и прыгают вперед. Вэйким пригибается и широко расставляет руки.
— Иже еси царство на небеси, — комментирует Врамин, и пот, как абсент, холодно блестит у него на челе. — Интересно, как мы выйдем на видео.

Веретено и шип 

— Что это за место? — восклицает Гор. Собравшись, словно в ожидании удара, стоит Стальной Генерал, но удара нет.
— Нас занесло в место, которое миром не является; оно — место, и только, — говорит Принц Который Был Тысячью. — Здесь нет земли, чтобы на ней стоять, ибо нет в этом надобности. Здесь мало света, но обитатели места сего слепы, и нет им нужды в нем. Температура сама приспособится к любому живому телу, ибо так хотят местные жители. Питание всасывается прямо из этого столь схожего с водой воздуха, сквозь который мы движемся, так что нет никакой потребности в еде. И такова природа этого места, что можно тут никогда и не спать.
— Звучит, словно это Ад, — замечает Гор.
— Чушь, — говорит Стальной Генерал. — Мое собственное существование как раз таково, поскольку я все свое ношу с собой. И я не жалуюсь.
— Ад, — повторяет Гор.
— В любом случае, — говорит Принц, — возьмемся за руки, и я поведу вас сквозь мрак, мимо тлеющих пятнышек света, пока не доберемся мы до тех, кого я ищу.
Они берутся за руки, Принц запахивает плащ, и они плывут через сумрачный пейзаж, лишенный горизонта.
— Ну а где находится это место, которое миром не является? — спрашивает Генерал.
— Не знаю, — говорит Принц. — Возможно, оно существует только в каком-то укромном уголке моего темного и грязного ума. На самом деле я знаю только путь сюда.
Падая в безвременье, проплывая по времени, приходят наконец они к шатру, мерцающему над? под? перед? ними, как серый кокон.
Принц отпускает руки своих спутников и касается кончиками пальцев поверхности шатра. Она колышется, и в ней появляется отверстие, через которое он заходит внутрь, бросив через плечо призыв следовать за собою.
Бротц, Пурц и Дульп сидят внутри и делают нечто, что по человеческим меркам отвратительно и неповторимо, но для них — естественно и обычно, ибо они не люди и мерки у них совсем другие.
— Привет вам, кузнецы-норны, — говорит Принц. — Я пришел получить свой стародавний заказ.
— Ну, кто был прав? Вот он и пришел! — кричит один из серых курганов, прядая своими длинными влажными ушами.
— Признаю твою правоту, — откликается другой.
— Да. Но где же фрейляйншип? Я должен еще разок отдрочить его, прежде чем…
— Ерунда! Он — само совершенство.
— Так он готов? — интересуется Принц.
— О, уже много веков! Вот!
Говорящий высвобождает из черных матерчатых ножен отрезок холодного голубого света и протягивает его Принцу. Тот берет его в руки, осматривает, кивает головой и сует обратно в ножны.
— Отлично.
— …А плата?
— Все здесь.
Принц вытаскивает из-под плаща темный футляр наподобие готовальни и кладет его перед собой прямо на воздух, где он конечно же преспокойно и висит.
— Кто из вас будет первым?
— Он.
— Она.
— Оно.
— Раз вы не можете решить, я выберу сам. Принц открывает футляр, в котором оказываются хирургические инструменты и выдвижная операционная лампа, и трех кузнецов начинает бить озноб.
— Что происходит? — спрашивает Гор, который только что вошел внутрь и стоит рядом с Принцем.
— Я собираюсь прооперировать трех этих ребят, и мне понадобится вся твоя огромная сила — и твоя, и Генерала.
— Оперировать? Для чего? — спрашивает Гор.
— У них нет глаз, — говорит Принц, — а они хотели бы опять видеть. Я захватил с собой три пары и собираюсь их установить.
— Для этого же потребуется такая обширная неврологическая адаптация!
— Все это уже проделывалось.
— Кем?
— Мною, когда я в последний раз давал им глаза.
— А куда они делись?
— О, они редко удерживаются надолго. Спустя какое-то время их тела их отторгают. Хотя обычно их ослепляют соседи.
— Почему это?
— Наверно, потому, что они начинают расхаживать по округе, похваляясь, что среди всего прочего их народа только они и способны видеть. Что быстро приводит к весьма демократическому исходу.
— Ужасно! — говорит Генерал, который потерял уже счет своим собственным ослеплениям. — Я намерен остаться здесь и за них сражаться.
— Они откажутся от твоей помощи, — говорит Принц. — Ведь так?
— Ну конечно, — говорит один из них.
— Мы не хотим использовать наемников против собственного народа, — говорит другая.
— Это грубое нарушение их и наших прав, — говорит третье.
— Каких прав?
— Ну как же, права на ослепление. Что вы за варвары!
— Я снимаю свое предложение.
— Спасибо.
— Спасибо.
— Спасибо.
— Какая тебе нужна помощь? — спрашивает Гор.
— Вы вдвоем должны крепко держать пациента, пока я провожу операцию.
— Почему?
— Потому что сознание у них не отключается, а местный наркоз здесь не действует.
— То есть ты собираешься проводить нейрохирургическую операцию, причем такую экзотическую, на них прямо как есть — по живому?
— Да. Поэтому-то мне и нужны вы оба: каждый пациент должен быть обездвижен. А они весьма сильны.
— А почему ты должен это делать?
— Потому что они этого хотят. Это — плата, которую они запросили за свои труды.
— И чего только ради? Чтобы видеть несколько недель? Да и что здесь можно увидеть? Пыль, мглу, мутные огоньки?
— Таково их желание — посмотреть друг на друга и на свои инструменты. Они величайшие ремесленники во всей Вселенной.
— Да, я хочу снова увидеть фрейляйншип, если он еще у Дульпа.
— А я гардель.
— А я — вентильный фитиль.
— Их желание стоит им больших мук, но зато воспоминаний хватит потом на всех.
— Да, игра стоит свеч, только — чур первым не я.
— Чур не я.
— Чур не я.
Принц раскладывает в воздухе инструменты, стерилизует их, показывает пальцем.
— Вот этого, — говорит он, и крики больше не смолкают.
На несколько следующих часов Генерал отключает свой слух и большую часть человечности. Гор вспоминает о рабочем кабинете своего отца, а еще — о Лильяменти на Д'донори. Тверда рука Принца.

Когда дело сделано, лица норн покрывают бинты, и останутся они там еще на некоторое время. Все трое стонут и всхлипывают. Принц умывает руки.
— Спасибо тебе, Принц Который Был Хирургом, — говорит одна из норн.
— …за то, что ты сделал для нас.
— …и для нас.
— Не стоит благодарности, прекрасные норны. Благодарю вас за отлично сработанный жезл.
— О, не за что.
— …Дай нам знать, когда тебе понадобится еще один.
— …И цена будет той же.
— Ну так я пошел.
— До свидания.
— Прощай.
— Пока.
— Хорошего вам зрения, ребята.
И взяв за руки Гора и Генерала, направляет Принц стопы их по дороге в Марачек, а до него — всего один шаг.
Сзади раздаются новые вопли, и быстро и неистово вершатся дела вполне обычные и подобающие — для норн.
И вот они уже снова в Цитадели — чуть раньше, чем удалось Гору, который знает, что это такое, извлечь голубой жезл из ножен на боку Принца.
Это точная копия того оружия, с которым вышел солнцеокий Сет на бой с Безымянным тысячу лет назад.

Искушение святого Мадрака 

У Мадрака только один шанс выйти живым из этой мясорубки, и он его использует. Он отшвыривает свой посох и ныряет головой вперед.
Правильно делает.
Он проскакивает под псом, когда тот прыгает за подброшенным вверх посохом.
Под рукой ощущает Мадрак странную ткань брошенной псом рукавицы.
И вдруг нисходит на него успокоительное ощущение собственной неуязвимости. Вселить в него подобное чувство не под силу даже наркотикам.
Он быстро соображает, в чем дело, и натягивает рукавицу на правую руку.
Пока пес поворачивается, Тифон встает на дыбы.
Между Мадраком и псом падает черная тень.
Щекочется, шевелится рукавица, ползет к локтю Мадрака, заползает ему на спину, расползается по груди.
Пес бросается вперед и тут же воет, ибо настигает его тень черной лошади. Безжизненно свисает одна его голова, скулят остальные.
— Уходи, Мадрак! Уходи в условленное место! — говорит Тифон. — Я займу эту тварь, пока она сама себя не прикончит, а потом последую за тобой по-своему!
Рукавица уже спускается по его левой руке, охватывает ее кисть, покрывает всю грудь, спускается уже до пояса.
Мадрак, всегда слывший силачом, вдруг хватает здоровенный булыжник и, сжав в кулаке, стирает его в порошок.
— Тифон, я не боюсь его. Я сам уничтожу его.
— Во имя моего брата, заклинаю, уходи! Склонив голову, уходит Мадрак. За спиной у него раздаются звуки яростной битвы. Он минует логово Минотавра. По коридорам поднимается к поверхности.
К нему пристают бледные твари с горящими зелеными глазами. Он по ходу дела убивает их голыми руками и идет дальше.
Когда на него набрасывается следующая орава, он разгоняет их, но не убивает, экономя время для размышлений.
Вместо этого говорит он им:
— Вам, может быть, стоит рассмотреть возможность того, что есть в каждом из вас частичка, которая способна пережить уничтожение ваших тел, и отнести эти гипотетические кванты удобства ради к разряду душ. Тогда, если начать с предположения, что такие…
Но они снова нападают на него, и он вынужден их всех перебить.
— Жаль! — говорит он и повторяет Литанию Возможно Должной Смерти.
Продвигаясь все выше, добирается он наконец до условленного места. И ждет там. У Врат Преисподней. На Уолдике…
— Ад разворошен, — говорит он. — Я наполовину непобедим. Это, должно быть, рукавица Сета. Странно, что она покрывает меня лишь наполовину. Хотя, может быть, я просто человек в большей степени, чем был он. Оглядев свое брюхо. А может, и нет. Но сила, заключенная в ней… Всемогущий! Подчинить развращенные души и побудить их к обращению — может быть, для этого она и передана в мои руки. Божественен ли Тот? По правде говоря, не знаю. Любопытно. Если да, тогда я не прав, если ее ему не отдам. Если только на то не его тайная воля. Разглядывает свои обтянутые сетчатой тканью руки. Неизмерима теперь моя сила. Как я ее использую? Весь Уолдик мог бы я обратить с ее помощью, дайте только срок. Пауза. Но он дал мне специальное задание. И все же… Улыбка. (Сеть не покрывает его лица.) Что, если он божественен? Сыновья, зачинающие своих отцов? Вполне может статься. Вспоминаю миф о Рае. Я знаю, что эта схожая со змием рукавица может свидетельствовать о Запретном. Пожимает плечами. Но добро, которое можно с ней сделать… Нет! Это ловушка! Но я мог бы втемяшить им Слова… И я так и сделаю! «Хоть и зияет жерло Ада», как говорит Врамин.
Но когда он поворачивается, сверху опускается смерч, высасывает у него изо рта все слова, бросает его в широкий, пустой, холодный колодец.
Позади сражаются тени, широко разевает рот Уолдик, но Мадрак уже вне досягаемости, ибо Принц отозвал его домой.

Громодавы 

…Но Вэйким-Странник обулся и поднимается теперь над землей, стоит, смеясь, в воздухе. С каждым его шагом из храма доносится гул, смешивающийся снаружи с громом. Воины и богомольцы склонились в низком поклоне.
Вэйким взбегает по стене и останавливается на потолке.
За спиной у Врамина появляется зеленая дверь.
Вэйким спускается и шагает в нее.
Следом за ним Врамин.
— Слава! — считает один из жрецов.
Но одурманенный наркотиками копейщик оборачивается и приканчивает его.
Однажды, через много-много лет после их чудесного отбытия, целая галактика могущественных воинов отправится на Поиск Святых Башмаков.
А тем временем алтарь пуст, идет себе закатный ливень.

По ту сторону добра и жезла 

Стоят они все в Цитадели Марачека и прокручивают в обратную сторону все, что с ними произошло.
— Башмаки у меня, — говорит Вэйким. — Ты можешь забрать их в обмен на мое имя.
— А у меня рукавица, — говорит Мадрак, отворачивая лицо.
— …А у меня жезл, — говорит Гор, когда падает он у него из руки.
— Тебе не пронзить меня им, — говорит Принц, — ибо сделан он не из материи или чего-либо иного, что мог бы ты контролировать — рукой или умом.
И закрыт ум Принца для внутреннего ока Гора.
Гор шагает вперед, и левая нога его длиннее правой, но это только помогает ему удерживать равновесие на наклонном теперь полу; за спиной у Принца пылает, как солнце, окно, золотым и текучим стал Стальной Генерал; Врамин горит, как свеча, а Мадрак превращается в толстого болванчика, раскачивающегося, как раскидай на резиновой нити; стены ворчат и пульсируют в четком ритме в такт музыке, доносящейся из чересполосицы спектра на полу в конце туннеля, который начинается от окна и лежит пылающим медом тигровой шкуры на жезле, ставшем вдруг чем-то чудовищным и слишком истонченным, чтобы увидеть его в вечности башни Цитадели Марачека в Центре Срединных Миров, где пробудил Принц свою улыбку.
Еще один шаг делает Гор, и тело его становится проницаемым и прозрачным для его чувств, и все, что происходит в нем, сразу становится видимым — и пугающим.

— И Луна, словно джинн, выходит
из черной, как негр, лампы ночи,
и спешит ко мне по дороге
моего взгляда.

Убирает она ковер дней,
по которому хаживал я,
и по пещерам небес
идем мы, —

говорит голос, причудливо похожий и не похожий на голос Врамина.
И Гор поднимает руку на Принца.
Но уже сжимает тот его запястье обжигающей хваткой.
И поднимает Гор на Принца другую руку.
Но уже сжимает тот его запястье леденящей хваткой.
И поднимает он другую свою руку, и бьет ее ток.
И поднимает он другую свою руку, и чернеет она и отмирает. И поднимает он еще сотню рук, и обращаются они в змей, и набрасываются друг на друга, и, конечно, шепчет он:
— Что случилось?
— Мир, — отвечает Принц, — в который я перенес нас.
— Нечестно выбирать для схватки, — говорит Гор, — мир, слишком похожий на один из известных мне, и при этом чуть измененный, но страшно искаженный.
И слова его — всех цветов Блиса, округлые, — капают.
— А с твоей стороны — порядочно разве желать мне смерти?
— Мне было поручено убить тебя, да и сам я этого желаю.
— Ну так ты потерпел неудачу, — говорит Принц, понуждая Гора встать на колени посреди Млечного Пути, который становится прозрачным пищеварительным трактом, сотрясаемым судорожной перистальтикой.
Запах невыносим.
— Нет! — шепчет Гор.
— Да, брат. Ты побежден. Ты не можешь уничтожить меня. Я взял над тобой верх. Пора перестать, пора уйти в отставку, пора вернуться домой.
— Только когда я достигну своей цели.
Звезды, как язвы, пылают у него в потрохах, и Гор устремляет все силы своего тела против калейдоскопа, каковой — Принц. Принц падает на одно колено, но с его коленопреклонением возглашают приветственные осанны бесчисленные собакомордые цветы, что расцветают у него на челе, как пот, и сливаются в стеклянную маску, которая трещит и выпускает на волю ливень молний. Гор тянет руки к девятнадцати лунам, и их пожирают змеи, его пальцы; а кто взывает, о Боже, как не совесть, его отец, восседающий со своей птичьей головой на небесном троне и проливающий кровавые слезы? Отставка? Никогда! Домой? Разносится красный смех, когда наносит он удар чему-то с лицом его брата.

— Сдайся и умри!
Потом отброшен далече…
где Время — прах и дни — лилии без счета,
а ночь — пурпурный василиск, именем которому — отвергнутое забвение…

Он становится бесконечно уходящим вверх деревом, его срубают, и оно падает — вечно.
В конце вечности лежит он на спине и смотрит вверх на Принца Который Ему Брат, тот стоит над ним во весь рост и держит его глазами в заточении.
— А теперь ты можешь уйти, брат, ибо в честной борьбе победил я тебя, — приходят зеленые слова.
И склоняет Гор голову, и исчезает этот мир, и появляется мир прежний.
— Брат, я хочу, чтобы ты убил меня, — говорит он и кашляет, и саднят его синяки.
— Я не могу.
— Не посылай меня назад после такого разгрома.
— А что еще могу я сделать?
— Даруй мне хоть каплю милосердия. Не знаю как.
— Тогда выслушай меня и отправляйся с почетом. Знай, что я убил бы твоего отца, но пощажу его ради тебя, если поможет он мне, когда придет время.
— Какое время?
— Решать об этом ему.
— Не понимаю.
— Просто передай ему послание, идет?
— Идет, — говорит Гор и начинает вставать.
И когда он вновь на ногах, оказывается, что стоит он в Зале Тысячи Гобеленов один-одинешенек. Но в самый последний мучительный момент он кое-что узнает.
И спешит это записать.

Люди, вещи, жизнь 

— А где Гор? — спрашивает Мадрак. — Он же только что был здесь.
— Отправился домой, — говорит, потирая плечо, Принц. — Теперь давайте я расскажу вам о своей проблеме…
— Мое имя, — говорит Вэйким, — верни его. Немедленно.
— Да, — говорит Принц, — я его тебе верну. Ты — как раз часть той проблемы, о которой я упомянул.
— Немедленно, — повторяет Вэйким.
— Не чувствуешь ли ты себя в этих башмаках чуть по-иному?
— Да.
— И как?
— Не знаю… Верни мне имя.
— Отдай ему рукавицу, Мадрак.
— Мне не нужна рукавица.
— Натяни ее, если хочешь узнать свое имя.
— Хорошо.
Он натягивает рукавицу.
— Ну как, ты не знаешь своего имени?
— Нет. Я…
— Что ты?
— Кажется знакомым, таким знакомым, когда ее сеть охватывает тело…
— Ну конечно.
— Не может быть! — говорит Мадрак.
— Не может? — переспрашивает Принц. — Возьми этот жезл и подержи его, Вэйким. Вот, повесь на пояс ножны…
— Что ты делаешь со мной?
— Возвращаю по праву тебе принадлежащее.
— По какому праву?
— Возьми жезл.
— Не хочу! Ты не можешь меня заставить! Ты обещал мне мое имя. Скажи его!
— Только после того, как ты возьмешь жезл. Принц делает к Вэйкиму шаг. Тот отступает.
— Нет!
— Возьми!
Принц наступает. Вэйким пятится.
— Я… я не могу!
— Можешь.
— Тут что-то… Какой-то запрет, чтобы я касался этого предмета.
— Подними его — и ты узнаешь свое имя, свое истинное имя.
— Я… Нет! Я больше не хочу его знать! Оставь его себе!
— Ты должен взять его.
— Нет!
— Черным по белому было написано, что ты должен его взять.
— Где? Как?
— Я сам написал это…
— Анубис! — кричит Вэйким. — Услышь мою мольбу! Я взываю к тебе и всем твоим силам! Приди ко мне сюда, где стою я в кольце твоих врагов! Тот, кого я должен уничтожить, у нас в руках! Помоги же мне, ибо я отдаю его тебе!
Врамин окружает себя, Мадрака и Генерала изысканным частоколом языков зеленого пламени.
Стена за спиной у Вэйкима медленно растворяется, и входит бесконечность.
Безжизненно свисает рука Анубиса, глумливо осклабилась его морда, сам он смотрит вниз.
— Превосходно, слуга! — раздаются слова. — Ты отыскал его и загнал в угол. Ну что ж, остался последний удар — и твое поручение выполнено. Воспользуйся фугой!
— Нет, — говорит Принц, — он не уничтожит меня, даже и с фугой, пока у меня есть для него кое-что. Ты узнал его с первого взгляда, тогда, давным-давно. Но уже рядом его истинное имя, и он услышит его.
— Не слушай его, Вэйким, — говорит Анубис. — Поскорее убей его!
— Хозяин, правда ли, что он знает мое имя? Мое настоящее имя?
— Он лжет! Убей его!
— Я не лгу. Подними жезл, и ты узнаешь правду.
— Не прикасайся к нему! Это ловушка! Ты погибнешь!
— Неужели я прошел через весь этот лабиринт деяний, чтобы просто убить тебя таким нелепым образом, Вэйким? Кто бы из нас не пал от руки другого, в выигрыше всегда будет один пес. Он знает об этом и потому послал тебя совершить чудовищный поступок. Смотри, как он смеется!
— Потому что я выиграл, Тот! Он сейчас убьет тебя! Вэйким шагает к Принцу, затем опускает руку и вытаскивает жезл.
Он кричит, и даже Анубис отшатывается назад. Смехом становится постепенно его крик. Он поднимает жезл.
— Молчать, собака! Ты попользовался мною! О, как ты мною попользовался! Тысячу лет учил ты меня смерти, чтобы мог я не дрогнув убить своего сына и отца. Но теперь ты видишь перед собою Сета Разрушителя, и дни твои сочтены!
Глаза его сверкают сквозь сеть, покрывающую все тело, а сам он парит над полом. Луч голубого света срывается с жезла, зажатого у него в руке, но Анубис успевает ускользнуть, растворившись с молниеносным жестом и едва слышным воем.
— Мой сын, — говорит Сет и касается плеча Тота.
— Мой сын, — говорит Тот, склоняя голову. Позади них гаснут языки зеленого света.

Что-то темное кричит среди света, среди ночи — где-то.

Слова 

Между нами с тобою —
слова,
как известки раствор,
что сцепляет, разделяя,
всех нас воедино.

Их сказать,
тень отбросить от них на страницу
(это — переплетение общих страстей,
узнаванье друг в друге себя,
неотличности нашей под кожей) —
возвести из возможности чистой
собор, чтобы стилосом шпиля
метил он бесконечность.

Когда завтра придет, оно будет сегодня,
и ежели не капля,
значит, вечность
блеснет порой на кончике пера,
когда чернила наших голосов
вокруг теснятся ночью неизбывной
и метит лишь раствор границы наших клеток.

— Что это за бред? — спрашивает Князь Юскиф Рыжий, который во главе двадцати своих воинов направляется опустошать приграничные земли своего соседа, Дилвита из Лильяменти.
Его спутники нагибаются пониже, чтобы разобрать в тумане выбитые на валуне слова.
— Княже, я слышал о подобных штуках, — замечает его помощник. — Это дело рук поэта Врамина, он чаще всего именно так и публикуется: бросает свои стихи на ближайший мир, и там они отпечатываются на самом твердом оказавшемся под рукой материале. Он похваляется, что писывал притчи, оды и поэмы на камнях, листьях, даже, как это, на лоне вод.
— Вон оно что! Ну ладно, а какой в этом смысл-то? Может, это доброе предзнаменование?
— Да нет в нем никакого смысла, Князь, ведь все знают, что безумен Врамин, как голинд в пору течки.
— Ну ладно, раз он писал на этом камне, пописаем на него и мы.
— Ха-ха!

Тень и вещество 

— Отец? — говорит тень черной лошади на стене замка.
— Да, Тифон.
— Отец!
И раздается звук, от которого могут лопнуть барабанные перепонки.
— Анубис сказал, что ты погиб!
— Он солгал. Озирис, должно быть, поднял Молот со словами, что спасает Вселенную, поскольку я терплю поражение?
— Да, так оно и было, — говорит Принц.
— Но я не терпел поражение, я одерживал победу. И уничтожить он хотел меня, а не Безымянное.
— Как ты выжил?
— Чистый рефлекс. В тот самый миг, когда обрушился удар, я нырнул в фугу. Часть удара все-таки настигла меня, и Анубис, наткнувшись на мое бесчувственное тело, умыкнул меня в свой дом. Амуницию мою он разбросал по всем Срединным Мирам и принялся тренировать меня как свое оружие.
— Убить Тота?
— Такое задание он мне дал.
— Тогда он мертв! — восклицает Тифон и, охваченный пламенем, встает на дыбы.
— Уймись, братец, — говорит Принц. — Он же не преуспел, а нам от него еще может быть польза…
Но уже поблекла тень черной лошади, и Принц опускает голову.
Он смотрит на Сета.
— Может, догоним и остановим его?
— Зачем? Итак Анубис прожил на тысячу лет дольше, чем следовало. Пусть теперь сам побережется. И к тому же как? Даже нам не остановить Тифона, когда нисходит на него безумие.
— Да, правда, — говорит Принц и, повернувшись, обращается к Врамину: — Если ты хочешь еще послужить мне, мой прежний Ангел Седьмого Поста, ступай в Дом Мертвых. Там скоро потребуется кто-нибудь сведущий в управлении его аппаратурой.
— Тифон же был Повелителем Дома Огня, — говорит Врамин.
— Да, но боюсь, он не задержится, отмстив, в Доме Мертвых. Насколько я знаю своего брата, он отправится на поиски хозяина Молота. Озирису не позавидуешь.
— Тогда я отправляюсь в Дом Мертвых. Не хочешь ли последовать за мной, Мадрак?
— Если у Принца нет на меня других планов.
— Нет, никаких. Ты свободен.
— Господин, — говорит Врамин, — очень мило с твоей стороны вновь довериться мне, зная, какую роль играл я в Войнах Постов…
— Те дни минули, и мы уже не те — разве не так?
— Надеюсь и — спасибо.
Принц складывает руки на груди и склоняет голову. Врамин и Мадрак исчезают.
— Как, — говорит Стальной Генерал, — могу я помочь тебе?
— Мы вновь отправляемся на битву с Безымянным, — говорит Принц Который Был Тысячью. — Не хочешь ли ты быть у нас в резерве?
— Охотно. Позволь мне позвать Бронзу.
— Давай.
Ветры Марачека крутят пыль. Мерцает, прокладывая себе путь в новый день, солнце.

Хозяин Дома Мертвых 

Врамин стоит в Тронном Зале Дома Мертвых, подняв свою трость. Длинные полосы энергий и свечения срываются с нее, как бенгальские огни с рождественской елки. Они устремляются во все проходы, как видимые, так и невидимые, сходящиеся здесь воедино.
Рядом с ним Мадрак переминается с ноги на ногу, глазеет по сторонам.
Сверкают очи Врамина, и пляшут в них огоньки.
— Ничего. Ничего живого. Нигде, — говорит он.
— Значит, Тифон добрался до него, — говорит Мадрак.
— Значит, нет здесь и Тифона.
— Значит, убил он его и удалился. Наверняка ищет теперь Озириса.
— Не знаю…
— А что же еще может быть?
— Не знаю. Но теперь я здесь хозяин — по поручению Принца. Я должен отыскать средоточия силы и научиться ими управлять.
— Но ведь ты когда-то обманул доверие Принца…
— Да, это так — и он простил меня.
И садится Врамин на трон Анубиса, и приветствует его как должно Мадрак.
— Славься, Врамин, Хозяин Дома Мертвых!
— Тебе нет нужды преклонять передо мной колена, старый дружище. Прошу, встань. Мне понадобится твоя помощь, ибо сильно отличается этот Дом от Седьмого Поста, где я когда-то правил.
И часами изучает Врамин секретную систему управления, выведенную на трон. И тут…
— Анубис! — восклицает голос, который никак не спутаешь с голосом Мадрака.
И с грехом пополам изображает он лай и подвывание:
— Да?
— Ты был прав. Гор потерпел поражение и вернулся сюда. Он, правда, вновь ушел.
Это голос Озириса.
Врамин взмахивает своей тростью, и прямо в воздухе появляется огромное окно.
— Привет, Озирис, — говорит он.
— Итак, Принц наконец сделал ход, — говорит Озирис. — Полагаю, я следующий.
— Надеюсь, нет, — говорит Врамин. — Могу лично засвидетельствовать, что слышал, как Принц обещал Гору, что не будет тебе мстить — в обмен на сотрудничество.
— Ну а что стало с Анубисом?
— Точно не знаю. Сюда явился, чтобы его убить, Тифон. Я же пришел подчистить за Тифоном и поддержать этот Пост на ходу. Либо он прикончил Анубиса и отправился дальше, либо Анубис сбежал и Тифон погнался за ним. Послушай меня, Озирис: несмотря на заверение Принца, ты в опасности. Тифон не знает об обещании Принца, и он в нем не участвовал. Узнав от Сета истинную историю и получив подтверждение от Принца, он, похоже, постарается отомстить Молотобойцу…
— Сет жив?
— Да. Одно время он был известен как Вэйким.
— Посланник Анубиса!
— И никто иной. Пес лишил его воспоминаний и послал убить его собственного сына — и отца. Это и привело в такую ярость Тифона.
— Сифон на всю эту проклятую семейку! А что стало с моим сыном? Он только оставил мне записку и… Конечно!
— Что «конечно»?
— Еще не поздно. Я…
— Сзади тебя! На стене! — кричит Врамин. — Тифон! Озирис движется со скоростью, которую трудно ожидать от его хрупкого тела. Он бросается к зеленому гобелену, откидывает его в сторону и ныряет внутрь.
Тень плывет за ним и встает на дыбы.
Когда она отступает, в гобелене и стене зияет дыра в форме Тифона.
— Тифон, — говорит Врамин.
— Я здесь, — доносится голос. — Почему ты предупредил его?
— Потому что Тот даровал ему жизнь.
— Я не знал этого.
— Ты ушел слишком рано. Ну а теперь слишком поздно.
— Нет. Боюсь, что он ускользнул от меня.
— Как?
— Его не было в комнате, когда я уничтожал ее.
— Может быть, это и к лучшему. Послушай. Мы можем использовать Озириса.
— Нет! Пока он жив, никогда не будет мира между нашими семьями, какие бы рыцарские чувства ни выказывал мой братец. Я люблю брата, но не буду придерживаться его обещания пощадить этого типа. Нет. Я обыщу весь этот Дом, не успокоюсь, пока не найду Озириса и не канет он в Бездну Скагганаука!
— Как Анубис?
— Нет! Анубис ускользнул от меня! — раздается крик. — На время.
И Тифон встает на дыбы, вспыхивает пламя, и он исчезает.
Как лаптой взмахивает Врамин своей тростью, и окно закрывается.
— Анубис еще жив, — говорит Мадрак, оглядываясь через плечо.
— Очевидно.
— Что будем делать?
— Продолжим изучение этого Дома.
— Я хочу отдохнуть.
— Ну так отдыхай. Подыщи где-нибудь по соседству комнату и располагайся. Ты же знаешь, где тут еда.
— Да.
— Тогда до скорого.
— До скорого, Господин.
Уходит Мадрак из Тронного Зала и бредет куда глаза глядят. Приходит он наконец в комнату, где стоят мертвые, словно статуи. Он усаживается среди них. Он разговаривает.
— Я был ему преданным слугой. Послушай, красотка с грудями, как дыни. Я был ему преданным слугой. Поэт же отправился воевать с другими Ангелами, зная, что идет наперекор его воле. Но он прощен и возвеличен. Ну а я кто такой? Слуга слуги. Это нечестно.
— Рад, что ты согласна со мной. Ну а ты, приятель с лишней парой рук? Приходилось тебе нести в массы религию и мораль? Голыми руками побеждать чудовищ и чудесных зверей среди непросветленных?
Нет, конечно.
— Ну вот видишь…
Он хлопает себя по бедру.
— Ну вот видишь, нет на свете справедливости, а добродетель постоянно предают, оскверняют, обманывают и продают. Посмотри, что стало с Генералом, который посвятил свою жизнь человечности: жизнь отняла у него собственную его человечность. И это — справедливость?
Едва ли.
— Все сводится к этому, братья мои. Все мы становимся статуями в Доме Мертвых, какую бы жизнь ни вели. Вселенная никогда не скажет спасибо. Дающему никогда не воздается. О Ты, Который Может Быть, почему Ты все так устроил, если это Ты все так устроил, почему? Я старался служить Тебе и Твоему Подручному, Принцу. Что это принесло мне? Деньги на проезд и третьеразрядные гостиницы. Я рад, что сражается Сет с Безымянным без рукавицы мощи…
— Что?
И подняв взгляд, видит он статую, которой раньше там не было; и в отличие от других она движется.
Голова ее — морда черного пса, и высовывается из нее алый язык, кривится.
— Ты? Как удалось тебе спрятаться от Врамина, ускользнуть от Тифона?
— Это мой Дом. Много минет веков, пока проведает кто-то еще про все его секреты.
Мадрак встает, покручивает в руке посох.
— Я не боюсь тебя, Анубис. Во всех краях сражался я, во всех местах, где может человек воспринять Слово. Многих отправил я в этот Дом, а сам пришел сюда как победитель, а не как жертва.
— Давным-давно был ты побежден, Мадрак, и только сейчас понял это.
— Молчать, собака! Ты разговариваешь с тем, кто держит твою жизнь в своих руках.
— А ты — с тем, кто держит в своих руках твое будущее.
— Что ты имеешь в виду?
— Ты сказал, что Сет опять отправился на битву с Безымянным?
— Да, это правда. А когда Безымянное будет уничтожено, наступит тысячелетнее царство.
— Ха! Побереги свою метафизику, проповедник. Ответь мне про другое, и я скажу тебе кое-что и в самом деле очень хорошее.
— Про что тебе ответить?
Анубис шагает вперед, высохшая рука болтается сбоку.
— Что там с рукавицей мощи?
— А! — говорит Мадрак, вытаскивая рукавицу из-под темных своих одежд и натягивая ее на правую руку. — Когда я добыл ее, я подумал, что с ее помощью целые миры могут быть завоеваны для веры.
Она доходит ему уже до локтя, до плеча.
— Я не знал, что Вэйким — это Сет. Меня подмывало оставить ее себе. И я подменил ее своей собственной саморастущей рукавицей. Кое-где в Срединных Мирах это достаточно обычный доспех — в отличие от этой, которая наделяет, кажется, немыслимой силой.
Рукавица расходится у него на груди, по спине.
— Мне хочется расцеловать твои жирные щеки! — говорит Анубис. — Ибо теперь у Сета почти нет шансов против Безымянного. И с самого начала планировал ты это предательство! Не думал я, что ты настолько ушлый, папаша!
— Мною пользовались, меня искушали…
— Но больше пользоваться тобою не будут. О нет! Отныне ты носишь рукавицу, и я предлагаю тебе союз…
— Осади, собака! Ты не лучше всех остальных! У меня оказалось кое-что тебе нужное, и ты готов лизать мне задницу. Ну нет! Что бы ни свершил я своей вновь обретенной силой, все это будет только для одного-единственного человека — для меня самого!
— Союз, который я предлагаю, будет взаимовыгодным.
— Мне достаточно просто поднять тревогу, и ты будешь связан так крепко, что вся твоя изворотливость не поможет тебе освободиться. Мне достаточно раскрутить как следует мой посох, и твои мозги украсят собой эти стены. Так что выкладывай, что там у тебя, раздвоенный язык, и не забывай об этом, а я послушаю.
— Если Озирис еще жив, — говорит Анубис, — и если мы сможем до него добраться, то втроем нам, наверное, удастся уничтожить Тота.
— Я уверен, что Озирис пока жив, хотя долго ли это еще продлится, сказать не берусь. Прямо сейчас Тифон гоняется за ним по всему Дому Жизни.
— У нас есть шанс, очень хороший шанс все возвратить — теперь, когда ты обладаешь рукавицей. Я знаю, как попасть в Дом Жизни и, может быть, как спасти Озириса.
— Ну и что дальше? Мы даже не знаем, где происходит битва с Безымянным.
— Не забегай вперед, всему свое время. Так ты со мной?
— Я отправлюсь с тобой в Дом Жизни, поскольку Тот хочет, чтобы Озирис был жив, и я смогу в этом помочь. И тем временем я поразмыслю.
— Ну что ж, уже кое-что.
— Смотри, как растет рукавица! Она заходит дальше, чем в предыдущий раз! Она уже у меня на бедрах!
— Замечательно! Чем большая твоя часть будет неуязвима, тем лучше для нас всех.
— Один момент. Ты что, всерьез думаешь, что мы трое способны победить Тота и Стального Генерала?
— Да.
— Как?
— Молот может ударить вновь, — говорит Анубис.
— Он все еще существует?
— Да, и Озирис — его хозяин.
— Хорошо, пусть все это так, и предположим даже, что с Брамином, который нынче хозяин в твоем Доме, можно поладить, но что делать с другим? Что делать с огромной тенью в форме лошади, которая до конца дней — наших дней — будет нас преследовать? Что делать с ним, живущим вне пространства, как мы его понимаем, с ним, которого невозможно уничтожить и невозможно убедить в чем бы то ни было, когда впадает он в гнев.
Анубис смотрит в сторону.
— Тифона я и в самом деле боюсь, — соглашается он. — Много веков назад сконструировал я оружие — нет, орудие, так, нечто, — что, как я думал, сможет его обуздать. Но когда я недавно попробовал этим воспользоваться, он упал на мой артефакт и уничтожил его. И прихватил мою руку… Согласен, кроме ума, мне нечего использовать против него. Но от империй не отказываются из-за страха перед единственным противником. Если бы я только знал секрет его могущества…
— Я слышал, как он упоминал Скагганаукскую Бездну.
— Нет такого места.
— Я никогда не слышал этого названия. А ты?
— Легенда, фантазия, вымысел.
— И что они о нем говорят?
— Мы теряем время, обсуждая бессмыслицу.
— Если ты хочешь, чтобы я помогал тебе, отвечай. Смотри, рукавица опустилась уже до колен.
— Скагганаукская Бездна, иногда называемая провалом в небесах, — говорит Анубис, — это место, в котором, как говорят, все останавливается и ничто не существует.
— Во Вселенной много очень пустых пространств.
— Но Бездна, как говорят, пуста и от пространства. Это бездонная дыра, которая и дырой-то не является. Это разрыв самой ткани пространства. Это ничто. Теоретически это пуп Вселенной. Это огромный выход, ведущий никуда, под, над, за, из всего этого. Вот что такое Бездна Скагганаук.
— Тифон и сам, похоже, обладает теми же качествами, разве не так?
— Да, конечно, согласен. Но что с того. Будь проклята связь Сета и Изиды! Они породили животное и изверга!
— Тебе ли это говорить, Анубис. И Тифон всегда был таким же, как сейчас? Как смогла Ведьма разрешиться подобным детищем?
— Не знаю. Он старше меня. Вся эта семейка окутана тайной и парадоксами. Но нам пора в Дом Жизни!
Мадрак кивает.
— Показывай дорогу.

Ночь, достойная Гора 

Он проходит по местам силы, и никто не знает его имени. Но спроси первого встречного — и скажет он, что слышал о нем. Ибо он — бог. Почти неизмерима его сила. И однако, потерпел он поражение. Принц Который Был Тысячью, его брат, свел на нет его силу, чтобы сохранить собственную жизнь и тот порядок жизни, который он представляет.
И вот сворачивает Гор на хорошо освещенный проспект, где мельтешит разношерстная толпа. Вокруг него сила и ночь.
Пришел он именно на эту улицу именно этого мира не без причины: он никак не может на что-либо решиться. Ему нужно заключение специалиста. Он любит оракулов.
Он ищет совета.
Темнота в небе, яркие огни на улице. Проходит он среди мест и людей, созданных для развлечений.
Какой-то человек заступает ему путь. Он пытается обойти его, сходит с тротуара. Человек не отстает и хватает его за руку.
Гор дует на него, и дыхание его подобно урагану. Человека сметает прочь, и Гор продолжает путь.
Вскоре приходит он туда, где разместились оракулы. Астрологи, нумерологи, гадатели по колоде таро манят его к себе, предсказатели по Ицзину теребят перед богом в красной набедренной повязке стебли тысячелистника. Но он проходит мимо.
Наконец приходит он туда, где людей нет.
Это место машин-предсказательниц.
Наудачу выбирает он будку, заходит.
— Да? — интересуется будка.
— Несколько вопросов, — отвечает Гор.
— Один момент.
Раздается металлический щелчок, и открывается внутренняя дверь.
— Прошу в кабинку.
Гор входит в крохотную комнатку. Там стоит что-то вроде кровати. На ней — раздавшееся женское тело, соединенное с блестящей консолью. В стену вмонтирован динамик.
— Соединись.
Скинув набедренную повязку, Гор так и поступает.
— В соответствии с правилами ответы на твои вопросы будут даваться, пока ты приносишь удовлетворение, — сообщают ему. — Что же ты хочешь узнать?
— Передо мной стоит проблема — я в контрах со своим братом. Я пытался победить его. Потерпел неудачу. И никак не могу решить, не должен ли я вновь отыскать его и возобновить схватку…
— Недостаток информации, — раздается ответ. — Что за контры? Что за брат? Что за человек ты сам?
Сиро сереет сирень, а розы в розницу среди живой ограды. И сад этой памяти все еще полон букетами тех экстатических роз.
— Возможно, я попал не по адресу…
— Может, да, а может, нет. Однако очевидно, что ты не знаешь правил.
— Правил? — и Гор смотрит вверх в слепое очко динамика.
Сухой и монотонный, сочится оттуда голос.
— Я не провидица, я даже не зряча. Я электромеханикобиологическая послушница богини Логики. Платой мне служит наслаждение, и за эту плату призову я свою богиню для любого мужчины. Но для этого нужны мне, однако, более полные вопросы. Банка моих данных не хватает, чтобы ответить в настоящий момент на твой вопрос. Так что люби меня дальше.
— Не знаю, с чего начать, — начинает Гор. — Мой брат управлял когда-то всем на свете…
— Стоп! Твое высказывание алогично, некванторизуемо…
— …и абсолютно истинно. Мой брат — Тот, которого зовут еще иногда Принцем Который Был Тысячью. Когда-то все Срединные Миры были его вотчиной.
— Мои записи свидетельствуют о существовании мифа, связанного с Властелином Жизни и Смерти. По этому мифу у него нет братьев.
— Вношу поправку. Обычно это не выносится за пределы узкого семейного круга. У Изиды было три сына, один от ее законного супруга и повелителя Озириса, двое других от Сета Разрушителя. От Сета породила она Тифона и Тота. От Озириса — Гора Мстителя, то есть меня.
— Ты — Гор?
— Так меня зовут.
— Ты хочешь уничтожить Тота?
— Так было предписано мне.
— Ты не можешь этого сделать.
— О…
— Пожалуйста, не уходи. Наверное, есть еще вопросы, которые ты хотел бы задать.
— Ни один не приходит на ум.
Но Гор не может сейчас уйти, ибо преисполнен пыла.
— Что ты такое? — интересуется он наконец.
— Я уже сказала тебе.
— Но как стала ты тем, что ты есть, — полуженщиной, полумашиной?
— Это как раз тот вопрос, на который я не могу ответить, если только мне не подскажут правильный ответ. Но я все же попробую утешить и приободрить тебя, а то ты совсем отчаялся.
— Спасибо. Ты добра ко мне.
— Для меня это наслаждение.
— Мне кажется, что когда-то ты была женщиной.
— Правильно.
— Почему ты перестала ею быть?
— Как я уже сказала, я не могу ответить.
— Могу я как-нибудь помочь тебе, чтобы исполнилось какое-нибудь твое желание?
— Да.
— Как?
— Не могу сказать.
— Тебе доподлинно известно, что Гор не может уничтожить Тота?
— Это наиболее вероятно, если исходить из доступного мне объема мифов.
— Если бы ты была простой смертной, я бы постарался быть добрым к тебе.
— Что это значит?
— За твою чудовищную честность я мог бы полюбить тебя.
— О боже, боже! Ты спас меня.
— О чем это ты?
— Я была обречена прозябать так, покуда не взглянет на меня с любовью некто незаурядный.
— Я вполне мог бы так на тебя взглянуть. Как тебе кажется, это возможно?
— Нет, уж слишком я заезжена.
— Тогда ты не знаешь бога Гора.
— Но это крайне маловероятно.
— Но мне больше некого любить. И посему я люблю тебя.
— Бог Гор любит меня?
— Да.
— Тогда ты — мой Принц, и ты со всем этим кончил…
— Еще не…
— Повремени чуть-чуть, и многое изменится.
— Повременю, — сказал, вставая, Гор.

Называемый сердцем предмет 

Врамин проходит по Дому Мертвых. Будь у тебя в месте том глаза, ничего бы это не дало. Так темно тут, что глазу не сыскать для себя работы. Но Врамин зряч и здесь.
Проходит он через огромную залу, и когда добирается до некой точки внутри нее, вспыхивает свет, тусклый и оранжевый, дрожит по углам.
Тогда они поднимаются из появляющихся на полу прозрачных прямоугольников, поднимаются бездыханными, с немигающими очами, возлежат в паре футов над землей, покоятся на незримых катафалках; и всех цветов их одежды, всех оттенков кожа, всех возрастов тела. И есть у одних из них крылья, у других — хвост, у третьих — рога или же длиннющие когти. Кое у кого найдется и весь этот набор; одним в тело встроены какие-то механизмы, другим — нет.
Разносятся стоны, раздается похрустывание суставов, потом возникает движение.
С шорохом и шуршанием, покряхтывая и растирая свои затекшие члены, они садятся, они встают. Потом все низко склоняются перед ним, и одно слово наполняет воздух:
— Хозяин.
Он обращает свои зеленые глаза на толпу, и откуда-то доносится до его уха отзвук смеха.
Поворачиваясь, поворачиваясь, поворачиваясь, размахивает он своей тростью.
Затем приходит неожиданное движение, и вот уже она стоит рядом с ним.
— Врамин, твои новые подданные приветствуют тебя.
— Как ты попала сюда, госпожа?
Но она опять смеется и не отвечает на его вопрос.
— Я тоже пришла воздать тебе честь: славься. Врамин, Повелитель Дома Мертвых!
— Ты добра, госпожа.
— Я более чем добра. Конец уже недалек, и то, чего я желаю, почти у меня в руках.
— Это ты подняла мертвых?
— Конечно.
— Не знаешь ли ты, где сейчас Анубис?
— Нет, но могу тебе помочь его найти.
— Давай тогда уложим мертвецов отдыхать и дальше, чтобы мог я попросить твоей помощи. А также и спросить тебя о предмете твоего желания.
— А я могла тебе ответить.
И вдруг ложатся мертвые и опускаются обратно в могилы. Свет гаснет.
— Ты знаешь, почему сбежал Анубис? — интересуется он.
— Нет, я здесь совсем недавно.
— Он отбыл, преследуемый твоим сыном Тифоном. И Красная Ведьма улыбается под своей вуалью.
— Безмерно радует меня, что жив Тифон, — говорит она. — А где он сейчас?
— Сейчас домогается он жизни Озириса. Быть может, он отделался уже и от пса, и от птицы.
И смеется она, и ее наперсник прыгает у нее по плечу, обеими руками держась за живот.
— Как это было бы приятно — сейчас! Надо посмотреть, как все это складывается!
— Отлично.
И Врамин чертит в темном воздухе зеленую раму для картины.
Изида прижимается к нему и обеими руками сжимает его руку.
Вдруг в раме возникает картина — и движение.
Изображение тени черной лошади движется по стене.
— Это нам ни о чем не говорит, — замечает Врамин.
— Нет, но все равно приятно снова взглянуть на моего сына. Сына, который содержит в себе Бездну Скагганаука. А где может быть его брат?
— Вместе со своим отцом, они же еще раз отправились биться с Безымянным.
И стоит Изида, потупив глаза, и пробегают по картине волны.
— Я бы взглянула на это, — говорит она наконец.
— До того я бы разыскал Анубиса и Озириса, если они еще живы, и еще Мадрака.
— Хорошо.
И внутри изумрудной рамы медленно обретает форму изображение.

На берегу и мелководье 

Стоя там, наблюдает он за Тем Что Кричало В Ночи Больше оно не кричит.
Освобожденное, тянется оно к нему — башня дыма, борода без подбородка…
Подняв звездный жезл, прочерчивает он огненную вязь по самой его середине.
Оно не останавливается.
Огни пробегают всю гамму спектра, исчезают.
Жезл начинает вибрировать, но его руки сами знают, как на это реагировать.
Оно сворачивается вокруг него кольцом, затем отступает.
Стоя там, выше облаков и всего остального, обрушивает он на него ливень молний. Нарастает гудение.
Звездный жезл вибрирует у него в руке, испускает жалобный звук, разгорается ярче.
Оно падает назад. Продолжая нападать, шагает Сет по небу.
Оно стекает, падает, отступает к поверхности мира.
Преследуя его, Сет встает на вершину горы. Где-то над луною следуют за ними Принц и Генерал.
Смеется Сет, и жар взрывающегося солнца прокатывается по твари.
Но тут оно поворачивается и наносит удары, и Сет отступает через континент, и грибы дыма отмечают его путь.
Ураганы трясут своими кудрявыми головами. Шаровые молнии прокатываются по небосклону. Вечные сумерки просветлели от языков пламени, падающих на его преследователя.
И однако оно продвигается вперед, и горы падают на его пути. Далеко внизу содрогается земля, и башмаки на его ногах оставляют громовые отпечатки там, где проходит Сет, сворачивая раз, другой.
Как из ведра льет дождь, сгущаются тучи. Внизу появляются огнедышащие воронки.
Тварь наступает, нанося удары, и путь ее раскален добела, потом сер, потом снова раскален.
Жезл звенит, как колокол, и моря выходят из берегов.
Все стихии обрушиваются на тварь, и все равно она наступает.
Рычит Сет, и перемалываются скалы, ветры разрывают посреди шатер небес, плещут обрывками, вновь их соединяют.
Опять кричит оно, и Сет, наступив одной ногой на море, улыбается внутри рукавицы и обрушивает на тварь вихри и подземные толчки.
И однако, оно продвигается вперед, и стынет воздух.
Из-под руки Сета вылетает смерч, и тут же сыплются молнии. Проломлена земля и рушится сама в себя.
Одновременно наносят удары Сет и тварь, и разрушен континент под ними.
Закипает океан, и все небо покрыто северным сиянием всех цветов радуги.
Потом три иглы белого света насквозь пронизывают тварь, и она отступает к экватору.
Сет не отстает от нее, хаос не отстает от Сета.
Гром над экватором и хлопок, хлопок, хлопок хлыста — звездного жезла — по небу…
Между землей и небом — дым цвета травы. Лакей судьбы, Время, спешно перекрашивает задник.
Разносится крик, и опять слышен перезвон словно бы колоколов, когда разлетаются вдребезги цепи, сдерживавшие моря, и вздымаются воды, качаясь, как колонны Помпеи в тот день, в тот день, когда были они сломаны, затоплены; и жар, жар кипящих океанов поднимается вместе с ними; и не продохнуть теперь, до того густ воздух. Используя фугу времен, распинает Сет тварь на тлеющем небе, и все равно кричит она, замахивается на него, отшатывается. Нет пробоин на доспехах Сета, хоть и от мира сего они, ибо не коснулось его То Что Кричит. И вот рвет Сет нить огненного бисера, достойного Гая Фокса. Тварь взрывается в девятнадцати местах, рушится в себя. И приходит могучий рокот, и вновь дождем падают перуны. То Что Кричит В Ночи становится катящимся шаром, роковым шаром. Оно воет тогда так, что лопаются барабанные перепонки, и Сет хватается за голову, но не перестает поливать его светом своего жезла.
И душераздирающий вопль испускает уже сам жезл. Розовое лезвие огня опускается на тварь.
И становится оно старцем с длинной бородою, рост его — много миль, — ни с того ни с сего.
Оно поднимает руку, и все вокруг Сета залито светом.
Но он поднимает свой жезл, и темнота поглощает свет, и зеленый трезубец, как вилка, втыкается в грудь твари.
Падая, становится оно сфинксом, и Сет дробит его лицо ультразвуком.
Сжимаясь, становится оно сатиром, и серебряными клещами оскопляет он его.
Тогда встает оно, раненое, на дыбы — трехмильной коброй черного дыма, и Сет знает, что момент настал.
Он поднимает звездный жезл и подстраивает его.

Интермеццо 

Армии сшибаются в тумане на Д'донори, и голинды покрывают самок прямо на могилах павших; если сорвать корону с головы Дилвита, он останется без скальпа; вновь ослеплены соседями Бротц, Пурц и Дульп; на Уолдике — вопли и мрак; из руин Блиса снова пробивается жизнь; Марачек мертв, мертв, мертв — расцвети его прахом; на Интерлюдичи возникла схизма по причине якобы явившегося монаху по имени Брос видения Священных Башмаков, вполне вероятно, что он просто свихнулся от наркотиков; безумный, безумный, безумный ветер дует под морем в Обители Сердечного Желания, и обитающий там какой-то зеленый завр резвится среди стылого осеннего тумана, под кружащими в небе созвездиями светлобрюхих рыб.

Трость, подвеска, колесница — и вперед! 

Его рука лежит вокруг ее талии, и вместе наблюдают они картины, открывающиеся внутри рамы там, в Доме Мертвых. Они смотрят на Озириса, как плывет он по небу на черном своем арбалете, на тетиве которого лежит нечто, под силу чему сокрушить солнце. В одиночку правит он своим самострелом, и не мигают желтые его глаза на лице, не способном принять какое-либо выражение. Они смотрят на темную скорлупку, находятся в которой Анубис, Мадрак и пустая рукавица, содержащая в себе силу.
Концом своей трости прослеживает Врамин две прямые линии, продолжающие курс судов. В раме возникает изображение места, где эти линии пересекаются. Лежит там сумеречный мир, и меняется его поверхность прямо у них на глазах.
— Как они могли узнать о его местонахождении? — спрашивает Изида.
— Не знаю… Если только… Озирис! Он нашел записку. Я наблюдал, как он ее читает.
— И?..
— Гор. Гор, должно быть, оставил ему записку, в которой сообщил о месте.
— А как мог узнать о нем Гор?
— Он боролся с Тотом — скорее всего, внутри разума самого Тота, а Гор способен заглянуть человеку в мозг, узнать, что он думает. Вероятно, в какой-то миг их схватки он и выкрал у Принца, который обычно неуязвим для подобного искусства, эту информацию. Да, Тот, должно быть, потерял на мгновение бдительность. Его надо предупредить!
— Может быть, Тифон обеспечит его безопасность?
— А где сейчас Тифон?
Они смотрят на экран, и всякое изображение пропадает.
Черным, черным-черно. Ничего нет.
— Словно Тифон и не существует вовсе, — говорит Врамин.
— Нет, — говорит Изида. — Ты смотришь на Скагганаук, заглядываешь в Бездну. Тифон отступил из Вселенной, следуя своим путем — по изнанке известного людям пространства. Может статься, что он отыскал эту самую записку Гора.
— Это не обезопасит Принца. Весь проект может пойти прахом, если только мы не сумеем добраться до него.
— Тогда скорее отправляйся к нему.
— Не могу.
— Что, твои знаменитые зеленые двери…
— Они действуют только в Срединных Мирах. Я же черпаю свою силу из поля. Вне него я бессилен. Леди, а как ты появилась здесь?
— Прибыла на своей колеснице.
— Десяти Незримых Сил?
— Да.
— Так давай воспользуемся ею.
— Я боюсь… Послушай, Врамин. Ты должен понять. Я — женщина, и я люблю своего сына, но люблю и свою жизнь. Я напугана. Я боюсь этого места, этого столкновения. Не думай обо мне плохо, если я отказываюсь тебя сопровождать. Можешь взять мою колесницу и отправляться на ней, но тебе придется делать это в одиночку.
— Я не думаю о тебе плохо, леди…
— Тогда возьми подвеску. Она управляет Десятью Силами, влекущими колесницу, да и тебе придаст дополнительные силы.
— Она действует и вне Срединных Миров?
— Да, — и она скользит к нему в объятия, и на миг его зеленая борода щекочет ей шею, а ее наперсник скрежещет зубами и завязывает свой хвост узлом, двойным узлом.
И она провожает его к своей колеснице на крыше Дома Мертвых; и он всходит на нее, высоко поднимая правой рукой подвеску, становится на миг деталью искусно устроенной в чреве бутылки красного стекла живой картины, потом он уже — теряющийся вдали мигающий огонек в просторах неба, за которым продолжает следить Изида.
Поеживаясь, возвращается она поближе к мертвым, не в силах не думать о том, кого боится она повстречать, кто как раз сейчас сражается с Безымянным.

Вперед смотрит Врамин нефритовыми глазами. Желтые огоньки пляшут внутри них.

В полымя 

Позади глаз Врамина встает видение…
Стоит там Принц и смотрит вниз. Поверхность мира в огне. На носу ладьи Принца возвышается зверь, чье тело — доспехи, чей всадник недвижен, блестящ, и тоже смотрит он на арену схватки. Приближается самострел. Мерно движется вперед скорлупка. Молот насторожен, выстреливает вперед. И вот, сверкая растрепанным хвостом, устремляется вперед комета, разгораясь, раскаляясь на своем пути.
Где-то бренчит банджо, и Бронза встает на дыбы, а голова Генерала вращается к левому плечу, чтобы взглянуть на пришельца. Вперед взлетает его левая рука, и Бронза продолжает вздыбливаться, над пустотой уже нависают три из четырех пар его ног, и вот спрыгивает он с корабля Принца.
Всего три прыжка делает он. Исчезают и конь, и всадник. Морщится, расплывается уголок неба, и звезды пляшут в нем, словно отражаясь в пруду, на который набежал ветерок. Ветерок этот, который не то вызывает, не то вызывают Перемены, подхватывает комету, она становится двумерной, исчезает. Вместо арбалета путь продолжает груда его обломков. Скорлупка ныряет к поверхности мира, исчезает среди дыма и пыли, среди пламени. На какое-то время картина становится натюрмортом. Затем скорлупка вырывается наружу. В ней теперь трое.
Рука Врамина сжимается на очаге кровавого света, и Колесница Десяти бросается в погоню.
Все неистовее схватка на поверхности планеты. Шар ее кажется жидким, кипящим, меняет форму, извергает вовне буйные фонтаны. Серия чудовищных вспышек — и мир трещит по швам, разлетается на части. И — ослепительность, могучая, всемогущая; и прах, смешение: Распад.
Позади нефритовых глаз Врамина, в которых пляшут желтые огоньки, это видение.

Без дна 

Сложив руки за спиной, Принц Который Был Тысячью взирает, как разрушается мир.
Разбитое тело мира, его раздавленные и расколотые члены кружатся под ним, сплющиваясь, растягиваясь, пылая, пылая, пылая.
Теперь, вращаясь по орбите вокруг обломков, наблюдает он за ними через прибор, схожий со снабженным антенной розовым лорнетом. Время от времени раздается щелчок, и антенна вздрагивает. Принц опускает прибор, поднимает его снова, и так — несколько раз. Наконец он откладывает его в сторону.
— Что же ты видишь, брат мой?
Он поворачивает голову, рядом с ним — тень черной лошади.
— Вижу живую точку света, захваченную всем этим месивом там, внизу, — говорит он. — Искореженную, сморщенную, едва пульсирующую, но все еще живую. Все еще живую…
— Значит, наш отец потерпел неудачу.
— Боюсь, что так.
— Этого не должно быть. И Тифон исчезает.

И вот, преследуя утлую посудину Анубиса, видит Врамин нечто, пониманию не поддающееся.
На разворошенной груде элементов, путанице стихий, бывшей когда-то миром, появляется вдруг темное пятно. Оно растет среди света, праха, чересполосицы, растет, пока его контуры не принимают отчетливую форму.
Это упала на руины мира тень черной лошади.
Она продолжает расти, пока не становится размером с континент.
Встав на дыбы, нависает черная лошадь над плывущими в пространстве развалинами. Она разрастается, раскидывается во все стороны, удлиняется, пока не оказываются внутри нее обломки всего мира.
Тогда разгорается по ее краю пламя.
Ничто лежит внутри пылающего силуэта. Вообще ничего там нет.
Потом пламя идет на убыль; и тень усыхает, садится, отходя, удаляясь, уносится прочь по длинному, абсолютно пустому коридору.
И больше там ничего нет.
Словно мир никогда и не существовал. Он исчез, кончился, ему пришел капут — ему и Тому Безымянному Что Кричит В Ночи. И нет теперь и Тифона.
Строка приходит в голову Врамину: Die Luft ist kuhl, und es dunkelt, und ruhig fliesst der Rhein.
Он не помнит, откуда она, но ему знакомо заложенное в ней чувство.
Высоко подняв кровавый дрот, преследует он бога смерти.

Корабль дураков 

Медленно пробуждаясь, распластанный андреевским крестом на поверхности стального стола, скованный по рукам и ногам, под лучами яркого света, вонзающимися, словно электрические иглы, сквозь его желтые глаза прямо в мозг, Сет тихо стонет и пробует на прочность свои путы.
Доспехи его исчезли, бледное свечение в углу вполне может оказаться звездным жезлом; башмаков, которым все равно по чему идти, не видно.
— Привет, Разрушитель, — говорит некто в рукавице. — Ты — счастливчик, что выжил в этой бойне.
— Мадрак?.. — спрашивает он.
— Да.
— Я не вижу. Этот свет…
— Я стою позади тебя, а единственная цель этого света — не дать тебе покинуть нашу посудину при помощи фуги, пока мы не будем готовы тебе это разрешить.
— Не понимаю.
— Битва внизу в самом разгаре. Я как раз наблюдаю за ней через иллюминатор. Похоже, что ты берешь верх. Через миг снова ударит Сокрушающий Солнца Молот, и ты, конечно, ускользнешь, как и в прошлый раз, использовав фугу. Вот почему удалось нам пару минут назад подобрать тебя — точно так же, как совершил это в стародавние дни Анубис. Тот факт, что ты появился, свидетельствует о том, что вот-вот произойдет. Ну вот! Озирис наносит удар, и Молот начинает опускаться — Анубис! Что-то не так! Что-то меняется! Молот… и… исчез…
— Да, вижу-вижу, — раздается знакомый лай. — И Озирис тоже, гм, исчез. Стальной Генерал — это его рук дело.
— Что нам теперь делать?
— Ничего. Совсем ничего. Такой поворот событий превосходит все наши ожидания. А недавнее появление Сета из фуги говорит о том, что вот-вот произойдет еще какой-то катаклизм. Разве не так, Сет?
— Так.
— Твой завершающий удар уничтожит, без сомнения, весь мир.
— Вероятно. Я не остался посмотреть.
— Ну да, вот он, — говорит Мадрак.
— Чудесно! Теперь у нас есть Сет, от Озириса мы избавлены, Стальной Генерал не в состоянии нас преследовать. Ну а Тот как раз в том положении, в каком он нам и нужен. Приветствую тебя, Мадрак, новый Повелитель Дома Жизни.
— Спасибо, Анубис. Я никак не думал, что всего этого будет так легко добиться. А что, кстати, с Безымянным?
— На этот-то раз оно наверняка должно пасть. А, Сет?
— Не знаю. Я ударил по нему всей мощью жезла.
— Тогда все складывается замечательно. Теперь послушай меня, Сет. Мы не желаем тебе зла, не хотим мы причинить вред и твоему сыну Тоту. Мы спасли тебя, хотя могли оставить на произвол судьбы…
— Тогда зачем же вы меня связали?
— Потому что мне известны твои вспыльчивость и сила, и я хотел договориться с тобой, прежде чем вернуть тебе свободу. Ты мог не предоставить такой возможности, так что я обеспечил ее себе сам. Через тебя я хочу договориться с Тотом…
— Господин! — кричит вдруг Мадрак. — Погляди на разрушенный мир! На него падает чудовищная тень!
— Это Тифон!
— Да. Что он делает?
— Ты не знаешь, Сет?
— Это означает, что я потерпел неудачу и что где-то среди обломков Безымянное все еще кричит в ночи. Тифон доделывает начатое мною.
— Смотри, господин, огонь и — нет, я не в силах взглянуть на открывающуюся пустоту…
— Бездна Скагганаук!
— Да, — говорит Сет. — Тифон и есть Бездна Скагганаук. Он изгоняет Безымянное из Вселенной.
— А чем же было это Безымянное?
— Богом, — говорит Сет, — старым богом! После ухода которого, я уверен, вокруг не осталось ничего божественного.
— Не понимаю… — говорит Мадрак.
— Он шутит. Ну а что с Тифоном? Как нам быть с ним?
— Очень может быть, что никак, — говорит Сет. — Скорее всего, в результате своего поступка он тоже будет извергнут из Вселенной.
— Тогда мы победили, Анубис! Мы победили! Ведь ты боялся только Тифона, не так ли?
— Да. И теперь Срединные Миры навсегда в моих руках.
— И в моих, не забудь!
— Ну конечно. Скажи мне, Сет, — ты же видишь, как повернулись звезды, — ты не присоединишься к нам? Ты станешь правой рукой Анубиса. Твой сын сможет стать Регентом. Он может сам подобрать себе работу по вкусу, ибо трудно переоценить его мудрость. Что ты скажешь на это?
— Я должен обдумать это, Анубис.
— Ну конечно, сколько угодно. Не забудь только, что я теперь неуязвим.
— А ты не забывай, что я победил в битве Бога.
— Это не мог быть Бог, — говорит Мадрак, — коли Он был побежден.
— Нет, — говорит Сет. — Ты видел Его в конце. Ты лицезрел Его мощь. И даже сейчас Он не умер, он только изгнан.
Мадрак опускает голову, закрывает лицо руками.
— Я не верю тебе! Я не могу…
— Но это правда, и ты играл во всем этом свою роль, малодушный жрец, богохульник и отступник!
— Замолчи, Сет! — кричит Анубис. — Не слушай его, Мадрак. Он видит твои слабости, как видит их и у всего, что попадается ему на пути. Он пытается вовлечь тебя в борьбу иного сорта, чтобы боролся ты с самим собой и пал жертвой вины, которую он для тебя измыслил. Не обращай на него внимания!
— Но вдруг он говорит правду? Я был безучастным зрителем и ничего не сделал — и даже воспользовался…
— Так ты и поступил, — говорит Сет. — Вина в основном моя, но я ношу ее гордо. Хотя и ты сыграл свою роль в происходящем. Ты присутствовал и наблюдал, прикидывая, какая тебе с того может быть польза, в то время как Он, которому ты служил, был сбит на колени…
Анубис наносит ему чудовищный удар.
— Итак, как я понимаю, ты пришел к определенному решению, и это твой ответ: ты пытаешься настроить Мадрака против меня. Не выйдет. Он не так легковерен, как ты полагаешь, — не так ли, Отец?
Мадрак не отвечает, а продолжает глядеть в иллюминатор.
Сет пытается высвободиться из своих пут, но ему это не удается.
— Анубис! За нами погоня!
Анубис отходит от Сета, растворяется в темноте. Свет по-прежнему бьет Сету в лицо.
— Это Колесница Десяти, — говорит Анубис.
— Леди Изиды? — интересуется Мадрак. — С чего бы ей преследовать нас?
— Ведь Сет был когда-то ее возлюбленным. И может быть, остается им по сю пору. А, Сет? Что там у вас?
Но Сет не отвечает.
— Как бы там ни было, — говорит Мадрак, — она приближается. Сколь сильна Красная Ведьма? Она не причинит нам неприятностей?
— Она не так уж сильна — хотя бы потому, что боялась своего давнего Господина, Озириса, веками скрываясь от него, — а я заведомо не слабее Озириса. Женщине нас не победить, особенно когда мы зашли так далеко.
Мадрак опускает голову, что-то бубнит, начинает бить себя в грудь.
— Прекрати! Не будь посмешищем.
Но Сет смеется, и Анубис с рычанием поворачивается к нему.
— За это я вырву у тебя из груди сердце!
Но Сет поднимает окровавленную левую руку, которую ему удалось выпростать из оков, и протягивает ее перед собой.
— Попробуй, пес! Одна твоя рука против одной моей! Твой жезл и любое другое оружие против левой руки Сета! Подойди поближе!
И глаза его горят, словно солнца-близнецы, и Анубис отшатывается подальше, чтобы он его не достал.
Лучи света продолжают слепить и ввинчиваться в глаза Сета.
— Убей его, Мадрак! — кричит Анубис. — Он нам больше не нужен! На тебе же рукавица силы! Ему не устоять против нее!
Но Мадрак не отвечает, а причитает, ударяя себя в грудь:
— Прости меня, Кто Бы Ты Ни Был или Не Был, где бы Ты Ни Мог или Не Мог Быть, за те деяния и недеяния, которым я потворствовал или не потворствовал, как тоже могло быть, только что происшедшим событиям. Ну а в случае…
— Тогда отдай мне рукавицу! — кричит Анубис. — Скорее!
Но Мадрак, не слушая его, продолжает каяться.
Дрожь пробегает по скорлупке, и, поскольку поэт и волшебник весьма в этом поднаторел, дважды запечатанная дверь распахивается настежь, и входит Врамин.
Он размахивает тростью и улыбается.
— Как ты? А ты?
— Возьми его, Мадрак! — кричит Анубис.
Но Врамин проходит вперед, а Мадрак не может оторвать глаз от иллюминатора и продолжает бормотать.
Тогда Анубис поднимает перед собой свой жезл.
— Ангел Седьмого Поста, падший, изыди! — говорит Анубис.
— Ты используешь мой былой титул, — говорит Врамин. — Теперь я Ангел Дома Мертвых.
— Ты лжешь.
— Нет. По назначению Принца я занимаю твой прежний пост.
Неимоверно изогнувшись и напрягшись, Сет высвобождает правую руку.
Врамин раскачивает перед собой подвеску Изиды, и Анубис отступает.
— Мадрак, я приказываю тебе, убей этого человека! — кричит он.
— Врамина? — говорит Мадрак. — О нет, только не Врамина. Он хороший. Он мой друг.
Сет высвобождает правую лодыжку.
— Мадрак, если ты не убьешь Врамина, то придержи хотя бы Сета!
— «Отче или не отче наш, иже еси возможно на небеси…» — заводит нараспев Мадрак.
Рычит тогда Анубис и наставляет, словно базуку, свой жезл на Врамина.
— Ни шагу дальше, — заявляет он. Но Врамин делает очередной шаг.
Вспышка света падает на него, но ее гасят алые лучи из подвески.
— Слишком поздно, пес, — говорит поэт. Анубис кружит, отступает к двери, возле которой стоит Мадрак.
Сет высвобождает левую ногу, растирает ее, встает.
— Ты мертвец, — говорит Сет и шагает вперед. Но в этот миг падает Анубис от ножа Мадрака, который всадил лезвие ему в шею прямо над ключицей.
— Я не хотел причинить вреда, — говорит Мадрак, — и пусть это хоть частично оплатит мою вину. Пес сбил меня с пути истинного. Я раскаиваюсь. Я дарю тебе его жизнь.
— Глупец! — говорит Врамин. — Я собирался взять его в плен.
Мадрак всхлипывает.
Кровь Анубиса красными струями бьет на пол скорлупки.
Сет медленно опускает голову и трет глаза.
— Что будем делать дальше? — спрашивает Врамин.
— «…Да святится имя Твое, если есть у Тебя имя и хочешь Ты, чтобы оно святилось…» — говорит Мадрак.
Сет не отвечает, он закрывает глаза и погружается в сон, который продлится много дней.

Femina ex machina 

И, тяжелая ребенком, лежит она внутри шасси машины. Стена кабинки откатилась назад. Проводники отпали от головы и спинного мозга, отключив ледяную логику, холодные фригидотронные банки памяти, категорический секс-комп императив, питающие трубки. Она распрограммирована.
— Принц Гор…
— Да, Мегра. Не волнуйся.
— …Ты развеял заклятие.
— Кто так чудовищно поступил с тобой?
— Ведьма Лоджии.
— Мать! Всегда она была необузданна в поступках. Мне очень жаль.
Он прикасается к ней рукой.
— Почему она так поступила?
— Она сказала, что причиной тому — факт, о котором я не знала: я ношу ребенка Сета…
— Сет! — и Гор оставляет на металлическом столе глубокие отпечатки своих пальцев. — Он взял тебя силой?
— Не совсем.
— Сет… Что ты чувствуешь сейчас к нему?
— Я его ненавижу.
— Этого хватит.
— Ему наплевать на жизнь…
— Знаю. Я больше не буду тебя о нем спрашивать. Ты отправишься со мною в Дом Жизни, Мегра из Калгана, и навсегда останешься там со мною.
— Но, Гор, боюсь, что мне придется остаться здесь. Я слишком слаба, чтобы отправляться столь далеко, и время мое на подходе.
— Быть посему. Мы задержимся здесь до поры до времени.
И она складывает руки на животе и закрывает кобальтовые глаза. Отсветы и жар от машины заставляют ее щеки пылать.
Рядом с ней сидит Гор.
Скоро она вскрикивает.

Бракосочетание Неба и Ада 

Цитадель Марачека — пустая, не пустая, вновь пустая. Почему? Послушай…
Сет без колебаний встречает чудовище, когда оно бросается на него.
И некоторое время они борются там, во дворе.
Наконец Сет ломает ему хребет, и оно лежит и вопит от боли.
Глаза Сета горят, как два солнца, и он в очередной раз обращает их туда, куда направлялся.
Тогда Тот, его сын, его отец, Принц Который Был Тысячью, снова открывает флакон с быстросотворимыми чудищами и вытряхивает из него очередное семя.
Посаженная прямо в пыль, тут же у него из-под руки произрастает очередная напасть и бросается на Сета.
Безумие, таящееся внутри глаз Разрушителя, падает на тварь, и разгорается новая схватка.
Стоя над очередным поверженным телом, наклоняет Сет голову и исчезает.
Но не отстает от него, сея чудовищ, Тот, и призраки Сета и монстров, с которыми он сражается, свирепствуют по всей мраморной памяти — то есть разрушенному и заново отстроенному Марачеку, древнейшему из городов.
И каждый раз, когда уничтожает Сет очередную тварь, обращает он глаза снова к тому месту и мгновению, где и когда сражался он с Безымянным и разрушил целый мир, и где встает на дыбы и пылает тень черной лошади, его сын; и, откликаясь на зов разрушения, стремится он на это место в это мгновение. Но не отстает от него Тот, отвлекает его чудовищами.
Все потому, что Сет — разрушитель, и он разрушит сам себя, если не будет у него под рукой или перед глазами ничего подходящего — в пространстве или во времени. Но мудр Принц и понимает это. Вот почему следует он за своим отцом в его путешествии сквозь время к алтарю уничтожения, начавшемся сразу после пробуждения от транса битвы с Тем Что Кричит В Ночи. Ибо знает Тот, что если сумеет он достаточно долго отвлекать отца от его паломничества, возникнет что-либо новое, против чего можно будет обратить руку Сета. Ведь всегда что-нибудь такое да возникнет.
Но сейчас движутся они вдвоем сквозь время, наполняя собою, быть может, его все, если смотреть из данного его момента, — мудрый Принц со своим смертоносным отцом/сыном, огибая все время Бездну, каковая — Скагганаук, сын, брат и внук.
Вот почему проносятся в ярости призраки Сета и монстров, с которыми он сражается, сквозь мраморную память — разрушенный и отстроенный заново Марачек, древнейший из городов.

Сон Ведьмы 

Она сидит в Доме Мертвых, в темной, глубоко схороненной крипте, и ее сознание — снежинка, тающая, уже исчезнувшая. Но ревет мотоцикл, именуемый Время, стоит нажать на газ, и там, в припоминаемом зеркале, лежат битвы последних дней: мертвый Озирис и ушедший Сет. И там же зеленый смех Врамина, Врамина-безумца, Врамина-поэта. Едва ли пара он Ведьме Лоджии. Ну да лучше не поднимать тревогу. Проспать век, потом посмотреть, как устроил все Тот. Здесь, среди праха мумий и догоревших свечей, здесь, в глубочайшем погребе Дома Мертвых, где нет ни у кого имен, никто их не ищет и никогда не будет искать; здесь — спать. Спать, и пусть живут себе Срединные Миры, знать не ведая об Алой Леди, которая — Вожделение, Жестокость, Мудрость — и мать и возлюбленная выдумки и неистовой красоты.
Порождения света и тьмы пляшут под ножом гильотины; и пугает Изиду поэт. Порождения света и тьмы то надевают, то сбрасывают облачения человека, машины или бога; и по душе Изиде пляска. Порождения света и тьмы роем возникают, мгновенно гибнут, могут ожить, могут не оживать; и по нраву Изиде их облачения.
Видя эти сны, пугается ее наперсник и теснее прижимается к ней, малыш, который кричит в ночи.
Крутятся колеса, неуклонно нарастает рев мотоцикла, но это конечно же лишь вид тишины.

Ангел Дома Жизни 

(Пешком пробираются они среди ночи. Их трое, вместе проходят они по местам веры и безверия. Они проходят через места развлечений для всех рас, и приходят наконец на ярко освещенный Проспект Оракулов, и идут вдоль него, минуя астрологов, нумерологов, гадателей по колоде таро, толкователей Ицзина. 
И вот, пока идут они, постепенно убывает свет вокруг них, тусклость и сырость уступают место полумгле и запущенности. Но небо над ними ясно, и сияют им с него звезды. Все уже улочка, дома теснятся вокруг них, канавы заполнены отбросами; запавшими глазами смотрят на них дети, почти невесомые в обрамлении материнских рук. 
Они перешагивают через мусор; бредут прямо по нему. И никто не пытается заговорить с этой троицей. Словно запах, исходит от них сила, а цель придает им некое избранничество. 
Осанка их непринужденна, богаты одежды. Они проходят мимо битых бутылок и сцепившихся кошек, и кажется, что все это для них не существует. 
Над ними в небесах вспыхивает звезда, это свет мира, разрушенного Сетом, пришел наконец и сюда, явившись в облике новой звезды и расцветив их цветами от красного до синего. 
Холоден ветер, но они не обращают на это внимания. Слово fuck на девяносто четырех языках выцарапано на стене, но они не замечают этого. 
И лишь подойдя к полуразрушенной машине, останавливаются они перед непристойным рисунком на двери, ведущей внутрь.) 
Первый  
Мы на месте.
Второй  
Давайте войдем.
Третий  
Да.
(Первый прикасается к двери серебряным набалдашником своей трости, и дверь распахивается настежь. 
Он входит, следом за ним остальные. Они проходят по коридору, и он касается еще одной двери. 
И она тоже открывается перед ним, и они опять останавливаются.) 
Гор  
Вы!
(Тот, чьи глаза блестят в тени зеленью, кивает.) 
Почему вы здесь?
Человек с железным кольцом на пальце  
Сообщить тебе, что твой отец мертв.
Гор  
Кто ты?
Человек с железным кольцом на пальце  
Ты знал меня как Стального Генерала. Я убил Озириса, и сам был разбит. Принц собрал меня, и до поры до времени я снова ношу плоть. Я пришел рассказать тебе, как все было, и прямо заявить, что сделал я это не украдкой и не злодейски, но в открытом поединке и в ходе войны.
Гор  
Ты правдив. Скорее чем кому бы то ни было поверю я тебе. И я не ищу удовлетворения, если было честно содеяно это в рамках войны.
А чем кончилась война?
Толстяк, весь в черном, один глаз которого — серое, крутящееся колесо  
Срединными Мирами вновь владеет Принц.
Врамин  
И мы — его посланники, мы пришли к тебе с просьбой, чтобы вернулся ты в Дом Жизни и правил там вместо своего отца как Ангел этого Поста.
Гор  
Ясно. А что с Сетом?
Врамин  
Он ушел. Никто не знает куда.
Гор  
Это меня радует. Весьма радует. Да, полагаю, я вернусь.
Мадрак  
(падая на одно колено перед Мегрой из Калгана.) 
Что это за дитя?
Гор  
Мой сын.
Мадрак  
Сын Гора. Ты уже дал ему имя?
Гор  
Нет еще.
Мадрак  
Прими поздравления.
Генерал  
Да.
Врамин  
От всех нас.
Гор  
Благодарю.
Врамин  
Я даю ему подвеску Изиды, средоточие силы. Я знаю, ей будет приятно, что владеет ею ее внук.
Гор  
Спасибо.
Генерал  
Я даю ему кольцо, это часть моего первого тела, и оно хорошо мне послужило. Во времена нужды оно всегда напоминало мне о моей человечности.
Гор  
Спасибо.
Мадрак  
Я даю ему свой посох, с ним ему будет спокойнее. По древнему преданию, посохи обладают таким свойством. Не знаю почему.
Гор  
Спасибо.
Мадрак  
А теперь мне пора. Я начинаю покаянное паломничество. Славься, Ангел Дома Жизни!
Гор  
Удачи тебе в странствиях, Мадрак.
(Мадрак уходит.) 
Генерал  
Вновь намечается революция, и мне надо ее поддержать. Пойду за конем. Славься, Ангел Дома Жизни!
Гор  
Удачной революции тебе, Генерал.
(Генерал уходит.) 
Врамин  
А я отправляюсь в Дом Мертвых, где ныне правлю. Славься, Ангел Дома Жизни! Принц свяжется с тобой на днях из Марачека. И другие Ангелы остальных Постов соберутся воздать тебе честь.
Гор  
Изысканной поэзии и доброго тебе безумия, Врамин.
Врамин  
Благодарю тебя, и сдается мне, что почти все уже сказано.
Гор  
Да, пожалуй.
(Врамин поднимает свою трость, и на пол падает и сияет там стихотворение. 
Гор опускает глаза, чтобы прочесть его, а когда снова поднимает их, зеленый человек уже ушел. 
Когда стихотворение блекнет и выцветает, Ангел Дома Жизни знает, что в нем содержалась истина, но забывает слова — как, собственно, и должно быть.) 

Роджер Желязны. Долина проклятий (ДРУГОЙ перевод В. Баканов) 

1 

Чайка сорвалась с места, взмыла в воздух и на миг, казалось, застыла на распростертых крыльях.
Черт Таннер большим и указательным пальцем швырнул окурок и угодил прямо в птицу. Чайка издала хриплый крик и резко забила крыльями. Она поднялась на пятьдесят футов, и, если и крикнула второй раз, то звук потерялся в реве ветра и грохоте прибоя. Одно серое перо, качаясь в фиолетовом небе, проплыло у края скалы и полетело вниз, к поверхности океана. Таннер ухмыльнулся в бороду, скинул ноги с руля и завел мотоцикл.
Он медленно поднялся по склону, свернул на тропу, затем прибавил скорость и, выходя на шоссе, шел уже шестьдесят миль в час. Дорога принадлежала только ему. Таннер слился с рулем и дал газ. Через забрызганные грязью защитные очки мир казался мерзким и пакостным — таким же, каким казался ему и без очков.
Все старые знаки с его куртки исчезли. Особенно жаль старой эмблемы. Может быть удастся раздобыть такую эмблему в Тихуане и заставить какую-нибудь крошку пришить ее… Нет, не пойдет. Все это мертво, все в прошлом. Надо продать «Харли», двинуться вдоль побережья и посмотреть, что можно найти в другой Америке.
Он проскочил Лагуна-Бич, Капистрано-Бич, Сан-Клементе и Сан-Онофре. Там заправился и прошел Карлсбад и множество мертвых поселков, что заполняли побережье до Солана-Бич Дель Мар. А за Сан-Диего его ждали.
Таннер увидел дорожный блок и развернулся. Они даже не сообразили, как он сумел это сделать — так быстро и на такой скорости. Сзади послышались выстрелы. А потом раздались сирены.
В ответ он дважды нажал на клаксон и еще плотнее прилип к рулю. «Харли» рванулся вперед; от напряжения работающего на пределе мотора гудела стальная рама. Десять минут — оторваться не удалось. Пятнадцать минут…
Он взлетел на подъем и далеко впереди увидел второй блок. Его взяли в тиски.
Таннер огляделся в надежде найти боковые дороги. Боковых дорог не было.
Тогда он пошел прямо на блок. Можно попробовать прорваться.
Бесполезно!
Машины перегораживали все шоссе, даже обочину.
В самую последнюю секунду он притормозил, встал на заднее колесо, развернулся и помчался навстречу преследователям.
Их было шестеро; а за спиной уже завыли новые сирены. Он снова притормозил, взял влево, ударил по газу и спрыгнул. Мотоцикл понесся вперед, а Таннер покатился по земле, вскочил на ноги и бросился бежать.
Послышался скрежет тормозов. Потом звук удара. Потом выстрелы. Он продолжал бежать. Они стреляли поверх его головы, но он этого не знал. Его хотели взять живым.
Через пятнадцать минут его загнали к каменной стене.
Под дулами винтовок он отшвырнул монтировку и поднял руки.
— Ваша взяла, — проговорил он. — Берите.
На него надели наручники и втолкнули на заднее сиденье в одну из машин. С обеих сторон уселось по полицейскому. Еще один, с обрезом на коленях, сидел рядом с водителем.
Водитель завел двигатель и на задней передаче выехал на шоссе. Человек с обрезом повернулся и пристально посмотрел через бифокальные очки. Секунд десять он не сводил взгляда, а потом произнес:
— Это очень глупо с твоей стороны. — Черт Таннер смотрел на него так же пристально, пока человек не повторил: — Очень глупо, Таннер.
— О, я не знал, что ты обращаешься ко мне.
— Я смотрю на тебя, сынок.
— А я смотрю на тебя. Привет!
Водитель, не сводя глаз с дороги, сказал:
— Жаль, что мы должны его доставить в целости — после того, как он разбил машину своим проклятым мотоциклом…
— Всякое еще может случиться. К примеру, он может упасть и сломать парочку ребер, — заметил полицейский слева от Таннера.
Тот, что сидел справа, промолчал, но человек с обрезом покачал головой.
— Только если попытается бежать. Л-А он нужен в хорошей форме.
— Почему ты хотел смыться, приятель? Ты же знаешь, мы тебя все равно бы изловили.
Таннер пожал плечами.
— А чего меня ловить? Разве я что сделал?
Водитель громко хмыкнул.
— Именно поэтому. Ты ничего не сделал — а должен был. Припоминаешь?
— Я никому ничего не должен. Меня помиловали и отпустили подчистую.
— У тебя слабая память, парень. Когда тебя вчера выпускали, ты дал Калифорнийскому государству обещание. Двадцать четыре часа, которые ты испросил на улаживание своих дел, истекли. Если хочешь, можешь сказать «нет», и помилование аннулируют. Никто тебя не заставляет. Тогда остаток своих дней будешь дробить большие камни и камушки помельче. Нам плевать. Я слышал, у них есть другой вариант.
— Дайте сигарету, — сказал Таннер.
Полицейский справа протянул ему зажженную сигарету.
Он поднял руки, взял сигарету. Куря, он стряхивал пепел на пол.
Они мчались по шоссе. Когда машина проезжала городки или встречалась с транспортом, водитель врубал сирену, а наверху начинал мигать красный маяк. Тогда сзади вторили сирены патрульных машин сопровождения. На протяжении всего пути до Л-А водитель ни разу не прикасался к тормозу и каждые пару минут выходил на связь по рации.
Внезапно с оглушающим шумом на них опустилось облако пыли и гравия. В правом нижнем углу пуленепробиваемого ветрового стекла появилась крохотная трещина. По крыше и капоту заколотили камни. Шины отчаянно визжали по гравию, мгновенно покрывшему всю поверхность дороги. Пыль висела тяжелым непроницаемым туманом, но через десять секунд они выскочили из нее. Все в машине подались вперед и стали смотреть наверх.
Небо приобрело багровый цвет; его пересекали черные линии, движущиеся с запада на восток. Линии распухали, сужались, скакали из стороны в сторону, иногда сливались. Водитель включил фары.
— Похоже, надвигается большая буря, — заметил человек с обрезом.
Водитель кивнул.
— Взгляните дальше на север.
В воздухе началось завывание, темные полосы продолжали расширяться. Звук нарастал, терял звонкость, переходил в мощный рев.
Небо на глазах потемнело, и, вместе с пылью, на землю упала беззвездная, безлунная ночь. Иногда раздавалось резкое «понг!», когда в машину ударял осколок покрупнее.
Водитель зажег противотуманные фары, снова врубил сирену; машина неслась вперед. Завывание и грохот боролись с душераздирающим воплем сирены, а на севере разливалось голубое пульсирующее сияние.
Таннер докурил сигарету, и ему протянули другую. Теперь курили все.
— Тебе повезло, что мы тебя подобрали, парень, — сказал сосед слева. — Не то попал бы ты на своем мотоцикле…
— Был бы рад, — ответил Таннер.
— Ты спятил.
— Нет. Я бы прошел. Не впервой.
Когда они достигли Лос-Анджелеса, голубое сияние заполняло полнеба — подкрашенное розовым и простреленное дымчато-желтыми молниями, которые словно паутина тянулись к югу. Грохот стал оглушающим, физически ощутимым. Он бил по барабанным перепонкам и заставлял вибрировать кожу. Перебегая от машины к большому зданию с колоннами, им приходилось кричать во весь голос.

2 

Когда они въезжали на стоянку, здание, на поверхности которого чередовались блики всполохов и холодные тени, казалось скульптурой, вырубленной из глыбы льда. Теперь оно было словно из воска, словно готово было расплавиться при первом дуновении жара.
Они торопливо взбежали по ступеням, и дежурный полицейский впустил их через маленькую дверь справа от тяжелых металлических двойных ворот, служащих главным входом в здание. Он закрыл дверь на замок и цепочку, но лишь после того, как, увидев Таннера, расстегнул свою кобуру.
— Куда? — спросил человек с обрезом.
— На второй этаж, — ответил полицейский, махнув в сторону лестницы. — Наверх и прямо до конца.
— Спасибо.
Грохот сюда почти не доносился, и в искусственном освещении тела вновь обрели живой вид.
Дойдя до последнего кабинета, человек с обрезом кивнул водителю.
— Стучи.
На пороге появилась женщина, начала что-то говорить, потом увидела Таннера и замолчала. Она отошла в сторону и распахнула дверь.
— Сюда, — пригласила она, и они протиснулись мимо нее в приемную. Женщина нажала кнопку на столе.
— Да, миссис Фиск? — раздался голос.
— Они здесь, сэр.
— Пусть заходят.
Она провела их в конец приемной и открыла темную дверь.
Сидящий за столом мужчина откинулся в кресле и переплел под подбородком короткие толстые пальцы. Его властные глаза были лишь чуть темнее серебристо-седых волос.
— Садитесь, — сказал он Таннеру мягким голосом. И добавил, обращаясь к остальным: — А вы подождите в приемной.
— Мистер Дентон, этот тип опасен, — предупредил человек с обрезом, когда Таннер небрежно развалился в кресле напротив стола.
Окна помещений закрывали стальные шторы, и о ярости разгулявшейся стихии можно было догадываться лишь по доносящимся издалека пулеметным очередям.
— Я знаю.
— По крайней мере, он в наручниках. Оставить вам оружие?
— У меня есть.
— Хорошо. Мы будем снаружи.
Они покинули комнату.
Двое мужчин не сводили друг с друга глаз, пока дверь не закрылась. Потом тот, кого назвали Дентоном, произнес:
— Теперь ваши дела улажены?
Другой пожал плечами.
— И все-таки, как вас действительно зовут? Даже по документам…
— Черт, — сказал Таннер. — Так меня зовут. Я был седьмым ребенком в семье, и когда повитуха показала меня старику и спросила, какое имя он хочет мне дать, тот буркнул: «Черт!» — и ушел. Так меня и записали. Это рассказал мне брат. Я не мог расспросить своего папашу, потому что никогда его не видел. Он сгинул в тот же день.
— Значит, всех семерых воспитала мать?
— Нет. Она померла спустя две недели, и нас приютили родственники.
— Понятно… — проговорил Дентон. — У вас еще есть выбор. Хотите попробовать или нет?
— А кто вы, собственно, такой? — спросил Таннер.
— Министр транспорта государства Калифорния.
— При чем тут это дело?
— Я за него отвечаю. С таким же успехом на моем месте мог быть Главный врач или Начальник почт, но я все-таки лучше прочих знаю техническую сторону. Лучше знаю шансы на успех…
— И каковы они? — поинтересовался Таннер.
Впервые за весь разговор Дентон отвел глаза.
— Да, дело рискованное…
— Точнее, оно еще никому не удавалось, кроме того парня, который принес сообщение. Но он мертв… И после этого вы говорите о шансах на успех?
— Вы думаете, — медленно произнес Дентон, — что это самоубийство. Возможно, вы правы… Мы посылаем три машины с двумя водителями в каждой. Если хотя бы одна из них пробьется достаточно близко, то ее радиомаяк наведет группы из Бостона… Впрочем, вы можете отказаться.
— Ага. И провести остаток жизни в тюрьме.
— Вы убили троих человек. Вас могли казнить.
— Но не казнили, так что к чему зря болтать? Послушайте, мистер, я не желаю подыхать, однако и ваш вариант меня не прельщает.
— Либо вы едете, либо нет. Выбирайте. Но помните — если вы поедете и доберетесь до Бостона, все будет забыто, и вы свободны делать, что хотите. Государство Калифорния даже заплатит за тот мотоцикл, который вы угнали и разбили, не говоря уже об ущербе полицейской машине.
— Большое спасибо…
Ураганный ветер бился и завывал за стенами, и резкие удары о стальные шторы сотрясали комнату.
— Вы очень хороший водитель, — продолжил Дентон немного погодя. — Вам приходилось водить практически все, что способно ездить. Когда вы занимались контрабандой, то делали ежемесячные рейсы в Солт-Лейк-Сити. Даже сегодня очень немногие отважились бы на это.
Таннер улыбнулся каким-то своим мыслям.
— Вы были лучшим водителем на сиэтловском маршруте и единственным человеком, сумевшим доставить почту в Альбукерке. После вас это никому не удавалось… Я хочу лишь сказать, что из всех наших асов у вас лучшие шансы на удачу. Если кто-нибудь и дойдет до цели, то, скорее всего, вы. Вот почему с вами были терпеливы. Но больше мы ждать не можем. Ответ нужен немедленно, и в случае согласия — выезд через час.
Таннер поднял скованные руки и указал на окно.
— В такую погоду?
— Машины смогут выдержать, — ответил Дентон.
— Да вы с ума сошли!
— Пока мы с вами тут болтаем, там умирают люди.
— Парочкой больше, парочкой меньше… Разве нельзя отложить до завтра?
— Нет! Человек пожертвовал своей жизнью, чтобы доставить нам это сообщение! Континент необходимо пересечь как можно быстрее, иначе все лишается смысла. Есть буря или нет, машины должны уйти немедленно! И ваши чувства здесь совершенно не при чем. Итак, я жду ответа.
— Мне необходимо поесть. Я не…
— В машине есть еда. Ну?
— Хорошо, — промолвил Таннер, глядя в темное окно. — Я пройду для вас Долину Проклятий. Однако я не сдвинусь с места, пока не получу кое-какой бумаги.
— Она у меня.
Дентон открыл ящик стола и вынул плотный пакет, из которого извлек лист бумаги с ярким оттиском Большой государственной печати Калифорнии.
Таннер внимательно прочитал текст.
— Здесь говорится, что если я доберусь до Бостона, то получу полное прощение за все преступные действия, совершенные на территории государства Калифорнии…
— Да.
— Входят ли сюда преступления, о которых вам неизвестно, если они вдруг всплывут?
— Там сказано: «все преступные действия».
— Значит, договорились. Снимите эти браслеты и покажите мою машину.
Дентон вернулся на свое место и сел.
— Скажу вам еще кое-что. Если вздумаете где-нибудь по пути отстать… В общем, у других водителей есть приказ на этот случай, и они согласны его выполнить. Приказ открыть огонь. От вас и пепла не останется. Это ясно?
— Еще бы, — ответил Таннер. — Я так понимаю, что обязан оказать им ту же услугу?
— Верно.
— Отлично. Это может быть любопытно.
— Не сомневался, что вам понравится. Но перед тем как снять наручники, я хочу сказать, что я о вас думаю.
— Что ж, если вы желаете тратить время, пока там умирают люди…
— Заткнитесь! Вам на них совершенно наплевать!.. Я только хочу сказать, что, по моему мнению, вы — самое низкое существо, которое я когда-либо встречал. Вы убивали мужчин и насиловали женщин. Вас два раза осудили за торговлю наркотиками и три — за сводничество. Вы пьяница и дегенерат. Не думаю, что вы принимали ванну хоть раз со дня своего рождения. С дружками-головорезами вы терроризировали честных людей, старающихся сплотиться и встать на ноги после войны. Вы крали и грабили, не гнушаясь отнимать самое необходимое. Жаль, что вас не убили, как прочих, во время Большого Рейда. Вы — не человек. В вас нет того, что позволяет людям жить в обществе. Единственное ваше достоинство — если его можно назвать достоинством — заключается в том, что ваши рефлексы немного быстрее, мускулы немного сильнее, зрение немного лучше, чем у большинства из нас, и вы можете проехать сквозь что угодно, если через это вообще можно проехать. Если один раз вы употребите свое единственное достоинство на пользу, а не во вред… Мне это не нравится. Я бы на вас не полагался, потому что вы не из таких людей, на кого можно положиться. Я был бы рад, если бы вы сдохли, и хотя я очень хочу, чтобы кто-нибудь доехал, надеюсь, что это будете не вы. Я ненавижу вас. А теперь идем. Машина ждет.
Дентон поднялся; поднялся и Таннер, глядя на него сверху вниз и скалясь в усмешке.
— Я доеду. Если этот бостонец доехал и помер, то я доеду и останусь жить.
Они подошли к двери.
— Я желаю удачи, — процедил Дентон. — Не ради вас, конечно.
— Конечно, я понимаю.
Дентон открыл дверь.
— Освободите его. Он едет.
Старший полицейский передал обрез тому, кто угощал Таннера сигаретами, и полез в карман за ключами. Отомкнув наручники, он отступил назад и повесил их себе на пояс.
— Я пойду с вами, — сказал Дентон. — Гараж внизу.
Когда они ушли, миссис Фиск достала из сумочки четки и склонила голову. Она молилась за Бостон, она молилась за душу усопшего гонца. Она помолилась даже за Черта Таннера.

3 

Они спустились вниз, и Таннер увидел три машины; и еще увидел пятерых мужчин, сидящих вдоль стены. Одного он узнал.
— Денни, — проговорил Таннер, — подойди сюда.
К нему подошел стройный светловолосый юноша, державший в правой руке шлем.
— Какого дьявола ты здесь ошиваешься? — потребовал ответа Таннер.
— Я второй водитель машины номер три.
— У тебя собственный гараж и нет никаких грязных дел за спиной. Чего ради ты согласился?
— Дентон предложил мне пятьдесят тысяч, — сказал юноша, и Таннер отвел взгляд. — Я хочу жениться, и они бы мне пригодились.
— Я считал, что тебе хватает.
— Да, но я собираюсь купить дом.
— Твоя девушка знает, что ты надумал?
— Нет.
— Послушай, у меня другого выхода нет. А ты можешь не соглашаться…
— Это уже мне решать.
— …поэтому вот что я тебе скажу: поезжай в Пасадену, в то место, где мы играли мальчишками, — помнишь, скалы у больших деревьев?
— Конечно.
— От дерева в центре, с той стороны, где я вырезал свои инициалы, отмерь семь шагов и копай там фута четыре. Ты понял?
— Ну. А что там такое?
— Мое наследство. Найдешь стальной ящик, наверное, весь проржавевший. Внутри, в опилках, запаянная с обеих сторон труба. В ней чуть больше пяти тысяч; купюры чистые.
— Зачем ты мне это говоришь?
— Потому что теперь это твои деньги, — ответил Таннер и ударил его в челюсть.
Денни упал, и он еще трижды ударил его ногой в ребра, прежде чем подоспели полицейские.
— Идиот! — закричал Дентон. — Проклятый, сумасшедший идиот!
— Угу, — ухмыльнулся Таннер. — Но мой брат не поедет по Долине Проклятий, пока я рядом и в состоянии вывести его из игры. Лучше ищите другого водителя — у Денни переломаны ребра. Или дайте мне вести самому.
— Значит, ты поведешь один, — решил Дентон. — Мы не можем больше ждать. В машине есть тонизирующие средства, не дай бог тебе заснуть. Если отстанешь, тебя сожгут. Не забывай.
— Не забуду. И вас не забуду, мистер, если когда-нибудь снова окажусь в этом городе. Не сомневайтесь.
— Тогда садись в машину номер два. Вакцина под задним сиденьем… Двигай, подонок!
Таннер сплюнул на пол и повернулся спиной к Министру транспорта. Несколько полицейских оказывали первую помощь его брату, один побежал за врачом. Пока Дентон разбивал оставшихся четырех водителей на пары, Таннер забрался в машину, завел мотор и стал ждать. В одном из отделений он нашел сигареты, закурил и откинулся на спинку сиденья.
Водители заняли места в бронированных автомобилях. Ожила рация; раздался треск, гул, шорох и, наконец, голос:
— Машина номер один — готовы!
Затем, после паузы, другой голос доложил:
— Машина номер три — готовы!
Таннер взял микрофон, вдавил кнопку сбоку и произнес:
— Готов.
— Пошли!
Машины поднялись по наклонной плоскости, проехали через откатившиеся в сторону стальные двери и вступили в ураган.

4 

Это был кошмар — выбраться из Лос-Анджелеса и доехать до шоссе 91. Вода низвергалась потоками, и камни с футбольный мяч колотили в броню автомобилей. Таннер закурил и включил специальные фары. В инфракрасных лучах он продирался через свирепствующую ночь.
Рация трещала, и много раз ему чудились далекие голоса, но ни разу он не мог разобрать слов.
Машины двигались по шоссе, а когда то кончилось, и шины натужно завздыхали по исковерканной земле, Таннер вышел вперед, а остальные послушно пристроились сзади. Он знал дорогу; они — нет.
Он выбрал старый путь контрабандистов, по которому обычно провозил сласти мормонам. Возможно, кроме него не осталось в живых людей, знавших этот путь.
Начали срываться молнии, и не по одной, а целыми стенами. Машина была изолирована, однако вскоре волосы у него на голове встали дыбом. Один раз вроде бы показалось гигантское чудовище Хила, но Таннер не был уверен и даже не повернулся к пульту управления огнем. Судя по задним экранам, один из автомобилей выпустил ракету, но радиосвязь была потеряна, как только они выехали из гаража.
Навстречу несся разбивающийся о машину поток воды. В небе громыхала артиллерийская канонада. Прямо впереди упал булыжник размером с могильную плиту, и Таннер резко крутанул руль, объезжая его. С севера на юг небеса прорезали яркие багровые вспышки. В их свете он различал множество черных полос, скользящих с запада на восток.
Таннер объехал очаг радиации, не ослабевшей за те четыре года, что он здесь не был. У места, где песок сплавился в стеклянное озеро, Таннер сбавил скорость, остерегаясь скрытых расселин.
Еще трижды на них обрушивались лавины камней, прежде чем небеса раскололись и впустили яркий голубой свет. Темные шторы откатились назад, громыхание затихло. На севере сохранилось бледно-лиловое свечение, и зеленое солнце нырнуло за горизонт.
Таннер вырубил инфра-прожекторы, стянул очки и включил обычные ночные фары.
Что-то большое, похожее на гигантскую летучую мышь, промелькнуло в коридоре света. Через пять минут оно показалось снова, на этот раз гораздо ближе, и Таннер выпустил осветительную ракету. Обрисовалась черная туша футов сорока в поперечнике. Таннер дал две очереди из пулемета, туша провалилась и больше не появлялась.
Для всех людей здесь уже была Долина Проклятий; для Черта Таннера это все еще была автостоянка. Таннер проходил здесь тридцать два раза. Лично для него Долина Проклятий начиналась с того места, которое раньше называлось Колорадо.
Он шел впереди, а они следовали сзади, и ночь вокруг размывалась, как наждак.
Самолеты давно не летали. Ни один аппарат не мог подняться выше двухсот футов — туда, где начинались ветры. Свирепые ветры, опоясывающие земной шар, срывающие вершины гор, гигантские секвойи, развалины зданий; зашвыривающие птиц, летучих мышей и насекомых в мертвую зону; ветры, пронизывающие небеса черными полосами мусора. Эти полосы иногда встречались, сталкивались, сливались, обрушивая на землю тонны месива всякий раз, когда масса их оказывалась слишком большой. Воздушное сообщение абсолютно исключалось, ибо ветры повсюду и никогда не утихали. По крайней мере, на 25-летней памяти Черта Таннера.
Таннер упорно двигался вперед, под углом к заходящему зеленому солнцу. Продолжала падать пыль, небо стало фиолетовым; потом опять багровым, и наступила ночь. И где-то высоко над всем этим чуть заметными пятнышками света замерцали звезды. Через некоторое время поднялась луна, и в сиянии ее полуобрезанного лика ночь была цвета красного вина перед тусклой свечой.
Таннер вытащил сигарету, закурил и стал ругаться — медленно, тихо и бесстрастно.
Они прокладывали путь сквозь нагромождения камней, стали, обломков машин.
Перед Таннером возникло отливающее зеленью туловище с мусорный бак в поперечнике, и он остановил машину. Змея была не менее ста двадцати футов длиной, и только когда вся она проползла, Таннер снял ногу с тормоза и плавно нажал на педаль газа.
Глядя на левосторонний экран, ему показалось, что он видит два огромных светящихся глаза. Одна его рука легла на пульт управления огнем, и Таннер не убрал ее, пока не проехал несколько миль.
Окон в автомобиле не было — только экраны, дающие обзор во всех направлениях, включая небо наверху и землю под машиной. Автомобиль, тридцати двух футов в длину, защищавший водителя от радиации, двигался на восьми колесах с армированными покрышками. Он был оборудован десятью пулеметами пятидесятого калибра и четырьмя гранатометами и, кроме того, нес тридцать бронебойных ракет, которые можно пускать прямо вперед или под углом возвышения до 40 градусов. Со всех четырех сторон и на крыше стояло по пулемету. Как бритва острые «крылья» из закаленной стали — размахом в двенадцать футов, восемнадцати дюймов шириной у основания и сужающиеся в точку — выдвигались из корпуса на высоте двух с половиной футов и, словно ножи, могли рассечь что угодно. Машина была бронирована, оборудована установкой кондиционирования воздуха, несла запасы пищи и санитарные удобства. На левой дверце был укреплен длинноствольный «магнум». Пистолет-автомат сорок пятого калибра и шесть ручных гранат занимали полку над головой водителя.
Но Таннер сохранил и собственное оружие — длинный тонкий кинжал в правом ботинке…
Они находились на территории района, когда-то называемого штатом Невада.
Таннер стянул перчатки и вытер ладони о штаны. Пронзенное сердце, вытатуированное на правой руке, светилось красным в огнях приборной доски. Проходящий сквозь сердце нож отливал синим, и тем же цветом на четырех пальцах, начиная от основания мизинца, по букве на каждом суставе было наколото имя.
Таннер открыл и перерыл два ближайших отделения, но сигар не нашел. Он бросил окурок на пол, раздавил и достал другую сигарету.
На экране переднего обзора показались заросли, и Таннер сбросил скорость. Он попытался выйти на связь, но радио доносило лишь треск статических помех. Он опять сбавил скорость, всмотрелся вперед и вверх, остановился, включил фары на полную яркость и задумался.
Перед ним стояла плотная стена колючего кустарника, высотой до двенадцати футов. Стена тянулась налево и направо, и конца ей не было видно. Насколько она прочная и глубокая, он сказать не мог. Пару лет назад ее не было.
Две другие машины остановились сзади и притушили огни.
Таннер медленно подъехал вплотную к зарослям и включил фронтальный огнемет. Длинный язык пламени рванулся вперед, облизывая кустарник. Он выключил огнемет, подождал и включил снова.
Огонь яростно полез наверх, растекаясь по сторонам. Таннер подал назад и уменьшил яркость экранов. Пожар неистовствовал, расширяясь на сто футов, двести, триста… Перед Таннером в обе стороны текла река огня, и ночь озарилась взметающимися языками пламени.
Он глядел на пылающий пожар, пока ему не почудилось, будто перед ним расплавленный океан. Тогда он полез в холодильник, но пива не обнаружил; достал прохладительный напиток и, посасывая из банки, смотрел на беснующийся огонь. Через десять минут включился кондиционер. Орды черных тварей закрыли передний экран; по бамперу и крыше заскрежетали когти.
Таннер притушил фары, вырубил двигатель и швырнул пустую банку в корзину для мусора. Потом откинул спинку сиденья, устроился поудобнее и закрыл глаза.

5 

Его разбудили гудки. Еще стояла ночь. Судя по часам на приборной панели, он проспал чуть больше трех часов.
Таннер потянулся и сел. Две другие машины подъехали и стояли по бокам. Он дважды нажал на клаксон и завел мотор. Потом зажег передние фары и, натягивая перчатки, стал осматриваться.
С почерневшей почвы все еще вился дымок, и где-то вдали по обеим сторонам мерцало сияние, словно пожар продолжался.
Он потер глаза, почесал нос, затем дал еще один гудок и отжал сцепление. Машина въехала на выгоревшее поле, и экраны сразу заволокло клубами пепла и дыма. Под колесами трещали чьи-то хрупкие останки.
Таннер выпустил осветительную ракету, и в ее ярком холодном свете увидел тянущуюся до горизонта мертвую выжженную равнину.
Он вдавил акселератор, и расположившиеся по флангам и чуть сзади машины разъехались далеко в стороны, чтобы не попасть в черные тучи пепла, поднятые его броневиком. Затрещало радио, раздался слабый голос, но слов было не разобрать.
Он снова нажал на клаксон и еще прибавил скорость.
Через полтора часа пепел впереди кончился, показался чистый песок. Они опять двигались по пустыне. Таннер сориентировался по компасу и взял чуть западнее. Машины номер один и номер три повторили его маневр и с той же скоростью пошли следом. Одной рукой он держал руль, другая была занята бутербродом с солониной.
Когда много часов спустя наступило утро, он принял тонизирующую таблетку и прислушался к завыванию ветра. Справа серебряным расплавленным шаром поднялось солнце, и треть янтарного небосвода затянуло, словно паутиной, тонкими нитями. Пустыня сверкала топазом. Постоянно висящая за спиной бурая пелена пыли, пронизываемая лишь копьями света идущих сзади машин, приобретала розовый оттенок по мере того, как солнце наращивало ярко-красную корону, и тени бежали на запад.
Мимо пронеслась стая гигантских крыс, и далеко впереди Таннер увидел низвергающийся с небес водопад. Он исчез к тому времени, когда машина подъехала к влажному песку, но слева валялась дохлая акула и повсюду были водоросли, водоросли, водоросли…
Таннер залпом выпил бутылку ледяной воды и почувствовал, как она комом легла в желудке. У огромного оранжевого кактуса, формой напоминающего поганку футов пятидесяти в диаметре, сидела пара койотов с высунутыми ярко-алыми языками. Казалось, они смеются.
Таннер нажал кнопку, и кабину наполнили мягкие звуки струнных инструментов. Он выругался, но музыку оставил.
Еще одно озеро расплавленного песка с колоссальной воронкой посередине, которую пришлось объехать.
Небо постепенно бледнело, на смену розовому оттенку пришел синий. Темные линии сохранились; иногда одна из них расширялась в черную реку, текущую на восток. В полдень такая река на одиннадцать минут затмила солнце. Налетела пыльная буря, и Таннер включил радар и фары. Он знал, что где-то впереди расщелина, и, наткнувшись на нее, взял влево и ехал вдоль ее края около двух миль, пока она не сузилась и, наконец, не исчезла. Бурю развеял резкий порыв ветра, и Таннер надел темные очки — блеск солнечного света, отраженного от зеркальной равнины, слепил глаза.
По пути встречались какие-то высокие кварцевые образования. В прошлом он никогда не останавливался, чтобы изучить их повнимательней, и не имел такого желания сейчас.
Опять начался песок — белый, серовато-коричневый и красный. В огромных вздымающихся дюнах там и сям росли кактусы. Небо продолжало менять цвет, пока не стало голубым, как глаза младенца. Таннер тихонько мычал в такт музыке. А потом увидел чудовище.
Эго была гигантская Хила, ядовитая ящерица, громадная, больше автомобиля. Она выскочила из-за затененной гряды и помчалась навстречу. Чешуйчатое тело сверкало на солнце разноцветными красками, темные глаза смотрели вперед не мигая, песчаные струйки срывались с широкого заостренного к концу хвоста.
Таннер не мог использовать ракеты, потому что чудовище было сбоку. Он открыл пулеметный огонь, выдвинул «крылья» и вжал педаль газа в пол. Затем, приблизившись, пустил облако огня. К тому времени стреляли и другие машины.
Хила махнула хвостом и разинула пасть. Фонтаном ударила и потекла на землю кровь. Потом в чудовище попала ракета. Оно повернулось… прыгнуло…
Раздался громкий скрежещущий удар, когда колоссальная безжизненная туша упала на машину номер один.
Таннер развернулся и затормозил. Подбежав к искореженной машине, он, прежде чем приблизиться, сперва выпустил из винтовки шесть пуль в голову чудовища.
Распахнутая дверца висела на нижней петле. Внутри лежали двое; на приборной доске алела кровь.
Подошла пара других водителей; все молча смотрели на машину. Затем тот, кто был поменьше ростом, влез в исковерканный салон, пощупал пульс, прислушался к дыханию.
— Майк мертв, — сообщил он, — а Грег, по-моему, приходит в себя.
У заднего бампера появилось быстро расплывающееся пятно, в воздухе запахло бензином.
Таннер вытащил сигарету, передумал и засунул ее в пачку. Слышно было, как с бульканьем льется на землю горючее из топливных баков.
Человек, стоявший рядом с Таннером, проговорил:
— Никогда не видел ничего подобного. Только на картинках…
— Я видел, — оборвал его Таннер.
В эту минуту из машины выбрался другой водитель, волоча за собой тело.
— С Грегом все в порядке. Просто ударился головой о приборную доску. Возьми его к себе, Черт, тебе нужен напарник.
Таннер пожал плечами, отвернулся и зажег сигарету.
— Здесь, по-моему, курить не… — начал стоявший рядом водитель, и Таннер выпустил ему в лицо клуб дыма.
В Греге, похоже, текла индейская кровь. Скуластый, темноволосый и темноглазый, с густым загаром, ростом он не уступал Таннеру, хотя был полегче. Теперь, когда Грег глотнул свежего воздуха и несколько оправился, осанка его стала прямой, двигался он легко, с кошачьим изяществом.
— Надо похоронить Майка, — сказал тот, который был пониже ростом.
— Жаль терять время, — отозвался его товарищ, — однако…
И тут Таннер швырнул сигарету в темную лужу под машиной и бросился на землю.
Взметнулось пламя, с визгом сорвались ракеты, прочерчивая темные борозды в раскаленном полуденном воздухе. Начали взрываться пулеметные патроны, за ними ручные гранаты, и Таннер зарывался все глубже в песок, закрывая голову и зажимая уши.
Как только все стихло, он потянулся за винтовкой, но они уже надвигались, и Таннер, глядя в дуло пистолета, медленно поднял руки и встал.
— Какого черта ты это сделал? — потребовал человек с пистолетом.
— Теперь его не надо хоронить, — усмехнулся Танкер. — Кремация ничуть не хуже.
— Ты мог всех нас угробить, если бы пулеметы или ракеты были нацелены в нашу сторону!
— Я посмотрел.
— Осколки… А, понимаю! Ну-ка, приятель, подбери свою винтовку… Дулом к земле!.. разряди и положи патроны в карман… Хотел от нас отделаться, да? Чтобы самому улизнуть, как пытался вчера?
— Я этого не говорил.
— Зато это правда. Тебе ведь наплевать, если в Бостоне все загнутся?
— Винтовка разряжена.
— Тогда забирайся в машину и пошел! Учти — я буду сзади.
Таннер направился к своей машине. Он слышал за спиной шум спора, но не думал, что они станут стрелять. Уже открыв дверцу, он увидел краем глаза тень и резко повернулся.
Рядом стоял Грег, высокий и тихий, как призрак.
— Хочешь, я поведу? — бесстрастно предложил он.
— Отдыхай. Я пока в форме. Может быть, позже.
Грег кивнул, обошел машину и, усевшись, сразу откинул спинку сиденья.
Таннер захлопнул дверцу и завел мотор. С гулом ожил кондиционер.
— Перезаряди и положи на место. — Он передал винтовку и патроны, натянул перчатки и добавил: — В холодильнике полно лимонада. И ничего другого.
Напарник снова молча кивнул.
— Что ж, покатили, — пробормотал Таннер, услышав заработавший двигатель машины номер три, и отжал сцепление.

6 

Они ехали молча на протяжении получаса. Потом Грег произнес:
— Это правда, что сказал Марлоу?
— Какой еще Марлоу?
— Который ведет другую машину. Ты пытался убить нас? Ты в самом деле хотел смыться?
Таннер засмеялся.
— Верно. Угодил в точку.
— Почему?
— А почему бы и нет? — помолчав, ответил Таннер. — Я не рвусь умирать. Лично мне хочется отодвинуть это событие как можно дальше.
— Но если мы не дойдем, половина народу на континенте погибнет! — воскликнул Грег.
— Когда вопрос стоит «я или они», то «я» мне как-то ближе.
— Откуда только берутся такие, как ты…
— Тем же образом, что и остальные, — усмехнулся Таннер. — Сперва двое забавляются, а потом кто-то расхлебывает.
— Что они тебе сделали, Черт?
— Ничего. А что они сделали для меня? Тоже ничего! Что я им должен? То же самое.
— Зачем ты избил своего брата?
— Не хочу, чтобы он подох по собственной глупости. Ребра срастутся, а вот смерть — штука непоправимая.
— Я не о том… Разве тебе не наплевать, если он загнется?
— Он хороший парень. Но сейчас зациклился на своей девочке и валяет дурака.
— Ну, а тебе-то что?
— Я же сказал: он мой брат и хороший парень. Он мне по душе.
— То есть?
— О, черт подери! Мы с ним немало повидали, вот и все! Что тебе от меня надо?
— Просто любопытно.
— Отвяжись! Подыщи другую тему, если хочешь говорить, ясно?
— Ясно. Ты здесь уже бывал?
— Да.
— А дальше к востоку?
— Я доезжал до самой Миссисипи.
— Ты знаешь, как перебраться на тот берег?
— Вроде бы. У Сент-Луиса сохранился мост.
— А зачем ты так далеко забирался?
— Хотел посмотреть, что там творится. Я слышал такие истории…
— И на что это похоже?
— На кучу хлама. Сожженные города, огромные воронки, обезумевшие звери, люди…
— Люди? Там есть люди?
— Если можно их так назвать. Все чокнутые. Бродят в каких-то лохмотьях или шкурах, а то и голышом. Швыряли в меня камни, пока я не пристрелил парочку. Только тогда оставили меня в покое.
— Давно это было?
— Лет шесть-семь назад. Я совсем юнцом был.
— И никому не рассказывал?
— Рассказывал. Двум дружкам. Больше меня никто не спрашивал. Мы собирались отправиться туда за девочками, но ребята струхнули.
— А что бы вы с ними сделали?
Таннер пожал плечами.
— Не знаю. Продали бы, наверно.
— Вы там действительно… ну, продавали людей?
Таннер снова пожал плечами.
— Бывало, — бросил он. — До Рейда.
— Как ты ухитрился остаться в живых? Говорят, тогда никто не ушел.
— Я сидел. За бандитизм.
— А чем занимался, когда тебя выпустили?
— Позволил себя перевоспитывать. Мне дали работу — развозить почту.
— А, я слыхал. Правда, только сейчас догадался, что речь шла о тебе. Вроде сначала все складывалось хорошо — ты даже шел на повышение. А потом избил начальника и потерял работу. Как это получилось?
— Он вечно поддевал меня по поводу прошлого, вспоминал мою старую банду с Побережья… Ну и в один прекрасный день я велел ему заткнуться. Он расхохотался, и я жахнул его цепью. Выбил у ублюдка передние зубы.
— Дела…
— Я был у него лучшим водителем. Никто больше не соглашался ходить в Альбукерке, даже сегодня не соглашаются. Разве уж совсем припрет с деньгами.
— Ну, а пока ты ездил, нравилось?
— Да, я люблю водить.
— Тебе, наверное, следовало попросить перевода, когда он стал приставать.
— Знаю. Сейчас бы я, пожалуй, так и сделал. А тогда я был совсем бешеный.
— Если мы дойдем до Бостона и вернемся назад, тебе наверняка удастся получить это место. Ты бы согласился?
— Во-первых, — сказал Таннер, — я не думаю, что мы дойдем. А во-вторых, если нам все-таки повезет, и если там еще есть люди, я вряд ли вернусь обратно.
Грег кивнул.
— Разумно. Ты будешь героем. И никому не известно твое прошлое. Ты сможешь неплохо устроиться.
— К черту героев… — процедил Таннер.
— А я вот вернусь. У меня старуха-мать и орава братьев да сестер, о которых надо заботиться. И девушка.
Небо постепенно бледнело, и Таннер увеличил яркость экранов.
— Расскажи мне про свою мать.
— Она у нас хорошая. Вырастила семерых. А сейчас у нее тяжелый артрит… Днем она работала, но всегда готовила нам еду, а иногда приносила что-нибудь сладкое. Шила одежду, играла с нами, бывало, вспомнит о довоенных временах…
— А твой старик? — после короткого молчания спросил Таннер.
— Он сильно пил, часто сидел без работы. Но никогда не дрался. Погиб, когда мне и двенадцати не было.
— И теперь обо всех заботишься ты?
— Да. Я старший.
— Чем ты занимался?
— Работал на твоем месте. Возил почту в Альбукерке.
— Не шутишь?
— Нет.
— Будь я проклят!.. Горман все еще инспектор?
— Ушел на пенсию в прошлом году, по инвалидности.
— Черт побери, забавно! Послушай, ты там, в Альбукерке, никогда не бывал в баре «У Педро»?
— Бывал.
— У них играла на пианино такая маленькая блондиночка, Маргарет…
— Сейчас ее нет.
— А…
— Теперь вместо нее какой-то парень. Жирный, со здоровенным кольцом на левой руке.
— Как твоя голова? — немного погодя спросил Таннер.
— Вроде бы нормально.
— Сможешь вести?
— Конечно.
— Тогда садись за руль. — Таннер ударил по клаксону и остановил машину. — Иди по компасу миль сто, а потом меня разбудишь. Ясно?
— Хорошо. На что обращать внимание?
— На змей. Наверняка попадется парочка. Ни в коем случае не наезжай на них.
— Понял.
Они поменялись местами. Таннер откинулся на спинку, зажег сигарету и заснул, не выкурив и половины.

7 

Когда Грег разбудил его, стояла ночь. Таннер прокашлялся, отпил глоток ледяной воды и пролез в туалет. Выйдя, он занял место водителя, взглянул на счетчик пути и определился по компасу.
— К утру доберемся до Солт-Лейк-Сити, если повезет. Все нормально?
— Никаких осложнений. Видел парочку змей и держался от них подальше.
Таннер ухмыльнулся и тронул машину.
— Как звали того парня, который принес известие об эпидемии?
— Не то Брейди, не то Бройди…
— Он не болел? Мог ведь занести мор в Л-А…
Грег покачал головой.
— Нет. Его машина была разбита, сам покалечен, ну и облучился. Тело сожгли, машину тоже, и всем, кто с ним имел дело, вкололи дозу Хавкина.
— Это что еще за штука?
— То, что мы везем. Сыворотка Хавкина, единственное средство от этой чумы. Тебе делали какие-нибудь уколы?
— Перед тем, как выпустить… Интересно, где он перебирался через Миссисипи? Не говорил?
— Он вообще ничего не успел сказать. Все стало известно из письма.
— Должно быть, чертовски хороший водитель… Я бы с удовольствием с ним познакомился.
— Я тоже. Жаль, что теперь нельзя связаться с Бостоном по радио, как в старые времена.
— Почему?
— Тогда ему не было бы нужды ехать. Да и мы, между прочим, знали бы, стоит ли спешить. Покойникам сыворотка ни к чему.
— Что правда, то правда… Гляди!
Весь экран закрывали кувыркающиеся в воздухе гигантские летучие мыши.
— Да их здесь тысячи…
— Похоже. Вроде бы больше, чем пару лет назад. В Солт-Лейк-Сити мне рассказывали об их ярости. Настанет день, когда кому-то придется освободить место — им или нам.
— А знаешь, ты напарник не из самых веселых…
Таннер, посмеиваясь, закурил.
— Свари-ка лучше кофе, — сказал он. — А об этих тварях пусть беспокоятся наши дети, если они у нас будут.
Грег залил кофейник водой и поставил на плитку. Через пару минут тот забурлил.
— Что за чертовщина? — проговорил Таннер и нажал на тормоз. Вторая машина тоже затормозила и остановилась в нескольких сотнях ярдах сзади. Таннер включил рацию и взял микрофон.
— Номер три! Вы с таким встречались?
Огромные конические воронки вращались между небом и землей, покачиваясь из стороны в сторону. Их было около пятнадцати, в миле впереди. Они то застывали, словно колонны, то принимались танцевать, ввинчиваясь в землю, всасывая желтую пыль и затмевая собой звезды.
— Я слышал о смерчах, — произнес Грег. — Никогда сам не сталкивался, но по описанию — это они.
Затрещал приемник и донесся приглушенный голос водителя по имени Марлоу:
— Гигантские пыльные дьяволы. Все, что засосет такая штука, выходит в мертвом поясе наверху. Мой партнер их видел. Он советует выбросить якоря и закрепиться.
Таннер не спешил отвечать. Он смотрел. Шло время, и смерчи увеличивались в размере.
— Они приближаются, — наконец сказал он. — Я не собираюсь торчать на месте, словно подсадная утка. Я хочу иметь свободу маневра. Пойду на них.
— По-моему, это ошибка.
— Тебя никто не спрашивает, мистер. Но если б у тебя башка варила, ты бы сделал то же самое.
— Учти — я держу тебя на прицеле, Таннер.
— Ты не станешь стрелять, — ведь я могу быть прав. Кроме того, со мной Грег.
Наступила тишина, прерываемая шумом помех, потом голос произнес:
— Твоя взяла, Черт, иди.
— Я дам осветительную ракету, когда выскочу на ту сторону, — отозвался Таннер. — Как увидите, трогайтесь.
Таннер выключил рацию и посмотрел вперед, на раздувшиеся черные колонны.
— Ну, поехали, — сказал он, включая фары на полную яркость. — Пристегнись, парень.
Машина двинулась.
Покачивающиеся колонны росли на глазах, и теперь слышался резкий звенящий звук, свирепый хор голосов.
Таннер прошел первую в ярдах в трехстах и взял влево, чтобы объехать воронку прямо по ходу. На смену ей выросла другая, и он снова принял влево. Впереди открылся проход, и Таннер устремился меж двух черных как смоль столбов. Уши заложило, руль едва не вырвало из рук. Он резко взял вправо и, набирая скорость, проскочил мимо еще одного столба, который мгновение спустя прошел у него за спиной.
Таннер тяжело выдохнул и повернул налево. Его окружали четыре воронки. Две пообок слились с пронзительным визгом и двинулись прочь. Пересекая его путь, слева направо неслась другая воронка, и он резко затормозил, так что ремень врезался в грудь. Передок машины оторвался от земли, но уже через миг, отпущенный, тяжело упал.
Таннер вдавил педаль газа в пол, проскочил между последними столбами, и все осталось позади.
Он проехал еще с четверть мили, поднялся на небольшой холм, развернулся и остановил машину.
Он пустил осветительную ракету.
Та взмыла в воздух и на полминуты зависла наверху, словно умирающая звезда.
Таннер закурил сигарету и стал ждать.
— Ничего, — произнес он, затушив окурок. — Может быть, они не увидели…
— Надеюсь, — отозвался Грег. — Сколько ты хочешь ждать?
— Давай выпьем кофе.
Пустили еще одну ракету. Прошел час, второй. Столбы начали рассасываться, пока не осталось только три, самых тонких. Вскоре те пошли к востоку и скрылись из вида.
— Давай вернемся, — предложил Грег.
— Хорошо.
Они вернулись.
И ничего не нашли, совершенно ничего, что могло бы поведать о судьбе машины номер три.
На востоке загорелась заря, прежде чем они закончили поиски. Таннер сверился с компасом и повернул на север.
— Когда, по твоему, мы доберемся до Солт-Лейк? — спросил Грег после долгого молчания.
— Может быть, часа через два.
— Ты боялся, проходя эти чертовы штуки?
— Нет. Вот потом…
Грег кивнул.
— Хочешь, я сяду за руль?
— Я все равно не засну. В Солт-Лейк заправимся и перекусим, пока механик проверит машину. Затем найду нужную дорогу, и ты поведешь.
Черные полосы снова стали расширяться. Таннер выругался и прибавил скорость. Две летучие мыши решили рассмотреть машину поближе, и он выпустил в них струю из огнемета. Грег протянул ему чашку кофе.

8 

Когда они въехали в Солт-Лейк-Сити, небо было затянуто синей пеленой. Джон Брейди — так звали юнца из Бостона — побывал здесь всего несколько дней назад, и город ждал. Почти все десять тысяч его жителей высыпали на улицу.
Прежде чем Черт и Грег вылезли из машины, въехав в первый попавшийся гараж, капот автомобиля был поднят, и в двигателе копались три механика.
Грег и Таннер отказались от обеда в столовой — толпы людей бросились к ним с расспросами, едва они показались из гаража. Вместо этот они вернулись к машине и послали кого-то за яйцами, беконом и хлебом.
Потом выехали на улицу и под восторженные возгласы покатили на восток.
— Не взяли пива, — с досадой бросил Таннер. — Проклятье!
Машина ехала вдоль останков того, что некогда звалось Шоссе 40. Таннер уступил место водителя Грегу, а сам растянулся в пассажирском кресле. Небо над ними продолжало чернеть, как за день до того в Л-А.
— Может быть, мы ее перегоним, — сказал Грег.
— Надеюсь.
На севере запульсировало голубое сияние, разлился ослепительный свет. Небо прямо над головой набухло и почернело.
— Жми! — закричал Таннер. — Там впереди горы! Может, успеем проскочить и найдем навес или пещеру!
Но ад обрушился на них раньше. Сперва пошел град, потом артиллерийский обстрел. С неба стали валиться камни, и правый экран потух. Двигатель захлебывался и кашлял под неистовым водно-песчаным потоком.
И все-таки они достигли гор и нашли место в узкой расщелине. Вокруг ревели и надрывались ветры.
Они курили и слушали.
— Нам не пройти, — сказы Грег. — Ты был прав. Я думал, что у нас есть шанс. Но нет. Все против нас, даже погода.
— У нас есть шанс, — сказал Таннер. — Не слишком большой, но есть. До сих пор нам везло, не забывай.
Грег сплюнул.
— Откуда такой оптимизм? Причем от тебя?
— Я просто срывал злость. Я и сейчас зол; но, кроме того, у меня появилось предчувствие. Предчувствие удачи.
Грег рассмеялся.
— К черту удачу. Ты посмотри, что творится!
— Вижу, — спокойно сказал Таннер. — Наша машина рассчитана выдержать это, и она выдерживает. Кроме того, до нас доходят процентов десять всей силы.
— Какая разница? Буря может продолжаться несколько дней.
— Переждем.
— Если ждать долго, то даже эти десять процентов сотрут нас в порошок. Если ждать долго, вообще не надо будет ехать. А попробуй высунуть нос — и нам конец.
— На починку радара уйдет минут пятнадцать-двадцать. Запасные «глаза» есть. Если через шесть часов буря не утихнет, все равно двинемся вперед.
— Кто сказал?
— Я сказал.
— Ты? Но почему? Это ж ты так рвался спасти свою шкуру! А теперь она тебе уже не дорога? Не говоря уже о моей…
Таннер сосредоточенно курил.
— Я много думал, — произнес он и надолго замолчал.
— О чем? — спросил Грег.
— О тех людях в Бостоне… Да, они не сделали мне ничего хорошего. Но, черт побери, я люблю действовать, ну и не прочь узнать, каково быть героем — так, ради любопытства. И Бостон увидеть интересно… Пойми меня правильно: мне вообще-то плевать, да только неохота, чтобы все на Земле было выжженным и исковерканным, и мертвым, как здесь, в Долине. Когда мы потеряли третью машину, я начал думать. Вот и все.
Грег покачал головой.
— Я и не подозревал, что ты философ…
— Я тоже. Просто устал. Расскажи-ка мне о своей семье…
…Через четыре часа, когда буря утихла, когда вместо камней стали летать песчинки, и яростный ливень перешел в моросящий дождь, Таннер починил радар, и они двинулись в путь. Вечером они обошли руины Денвера. Таннер сел за руль и повел машину к месту, некогда известному под названием Канзас.
Он вел всю ночь и утром впервые за мною дней увидел чистое небо. Правая нога давила на газ, в голове неторопливо текли мысли, а рядом тихо посапывал Грег.
Руки сжимали руль, в кармане лежала амнистия, а самим Таннером завладело странное чувство. Сзади клубилась пыль. Небо приобрело розовый цвет, а темные полосы снова сжались. Таннеру вспомнились рассказы о тех днях, когда пришли ракеты; когда было уничтожено все, кроме районов на северо-востоке и юго-западе; о тех днях, когда налетели ветры, растаяли тучи, и небо потеряло голубизну; днях, когда Панамский канал исчез с лица земли, и замолчали радиостанции; когда перестали летать самолеты. Больше всего Таннеру было жаль самолеты. Он всегда мечтал летать — взмывать в воздух и парить высоко-высоко наверху, словно птица… Где-то впереди его помощи ждал город — единственный уцелевший город кроме Лос-Анджелеса, последняя цитадель американской земли. Он, Таннер, может его спасти, если поспеет вовремя…
Вокруг были скалы и песок, к склону горы прижимался старый покосившийся гараж — разбитый, с провалившейся крышей, он напоминал полуразложившийся труп. Таннера стала бить дрожь, и нога непроизвольно усилила нажим на акселератор, хотя педаль и так уж была вжата в пол. Справа впереди поднималась стена черного дыма. Подъехав ближе, он увидел обезглавленную гору. На месте вершины вили гнездо клубящиеся языки пламени. Таннер взял влево, на много-много миль отклоняясь от намеченного пути. Иногда под колесами тряслась земля. Вокруг падал пепел, но дымящийся конус отодвинулся на задний план правостороннего экрана.
Таннер думал о былых днях и о том немногом, что знал о них. Если пробьется, обязательно узнает больше. Его никогда не просили сделать что-то важное, и он надеялся, что впредь не попросят. Однако им завладело чувство, что он может   это сделать. Хочет   сделать. Впереди, сзади, по сторонам простиралась Долина Проклятий — кипящая, дымящаяся, дрожащая, — и если он ее не победит, половина человечества погибнет. И удвоятся шансы, что весь мир скоро станет частью Долины… На побелевших суставах ярко проступила татуировка.
Грег спал, Таннер прищурил глаза и не прикоснулся к тормозу, даже когда увидел оползень. Он проскочил его и шумно выдохнул. Все чувства были обострены до предела, мозг словно превратился в экран, на котором регистрировались мельчайшие детали. Таннер чувствовал колыхание воздуха в машине и упрямое давление педали на ногу. В горле пересохло, но это не имело значения. Он мчался по искалеченным равнинам Канзаса, слившись с машиной в одно целое, и испытывал состояние, похожее на отрешенность и счастье. Проклятый Дентон был прав. Надо доехать.
Таннер остановился на краю глубокой расщелины и повернул к северу. Через тридцать миль расщелина кончилась, и он снова взял курс на юго-восток. Грег что-то бормотал во сне. Солнце стояло в зените, и Таннеру казалось, будто он, бестелесный, парит над бурой землей… Он сжал зубы. Его мысли вернулись к Денни. Наверное, тот сейчас в больнице. Что ж, все лучше, чем сгинуть в Долине. Хоть бы только деньги были на месте… Таннер почувствовал боль — болели шея, плечи. Боль распространилась на руки, и он заметил, что сжимает руль изо всех сил. Он глубоко вздохнул и закурил. Солнце скатывалось ему за спину. Он отпил воды и притушил экран заднего обзора. Потом послышался звук, подобный отдаленному раскату грома, и Таннер немедленно насторожился.
Чудовищное стадо бизонов пересекало его путь. Больше часа огромные, тяжелые животные, склонив головы, бежали перед машиной, взметая копытами землю, и, наконец, откатились к югу. Шум постепенно затих и вскоре совсем исчез. Только гигантское облако пыли осталось висеть и воздухе, и Таннер, включив фары, направил в него автомобиль.
Он выехал к шоссе с неплохо уцелевшим покрытием и резко прибавил скорость. Через некоторое время показался выцветший покосившийся указатель: «ТОПИКА — 110 миль».
Грег зевнул, потянулся, потер кулаками глаза.
— Который час?
Таннер кивнул на часы.
— Утра или вечера?
— Вечера.
— Ну и ну! Выходит, я проспал битых пятнадцать часов!
— Верно.
— Ты, должно быть, совсем выдохся. Весь побелел. Сейчас я тебя заменю.
— Не возражаю.
Грег полез в заднюю часть машины.
Через пять минут они подъехали к окраинам мертвого города. Почти все здания развалились, подвалы были наполнены водой. Через трещины в асфальте лезла трава. Чудом уцелевший телеграфный столб накренился к земле, и свисавшие с него провода походили на черные спагетти. Разбитые витрины, ржавые остовы автомобилей, скелеты, ослепшие светофоры…
Грег, кряхтя, пролез вперед.
— Ну, давай меняться.
— Сперва я хочу отсюда выехать.
Наконец, когда минут через пятнадцать город остался позади, Таннер остановил машину.
— Мы недалеко от Топики. Буди меня в случае чего.
— Кстати, как ты ехал, пока я спал?
— Нормально, — ответил Таннер и закрыл глаза.
Грег вел машину прочь от заката. До Топики он съел три бутерброда с ветчиной и выпил кварту молока.

9 

Таннер проснулся от визга запускаемых ракет. Он машинально потер глаза и тупо уставился вперед.
Вокруг клубились облака каких-то сухих листьев. Летучие мыши, летучие мыши, летучие мыши… Воздух был наполнен летучими мышами. Громадная махина автомобиля заметно тормозилась их черными телами, а слух терзали скрежещущие писклявые звуки.
— Где мы?
— Канзас-Сити. Тут их полно. — Грег выпустил еще одну ракету, прорезавшую огненным следом дикую завывающую орду.
— Побереги ракеты. Давай огнеметами. — Таннер переключил фронтальный пулемет на ручное управление и навел перекрестье прицела на экран. — Одновременно во все стороны. Пять-шесть секунд — потом продолжу я.
Огонь рванулся вперед, расцветая мрачно-оранжевыми лепестками пламени. Когда лепестки опали, Таннер вгляделся в экран и нажал на гашетку. Он вел дулом, а они падали. Обгоревшие тела устилали землю, и к курящимся грудам добавлялись новые.
— Жми! — закричал Таннер, и машина пошла вперед, давя колесами хрустящие тушки.
В холодном сиянии осветительной ракеты казалось, что на них налетают миллионы вампироподобных тварей.
Таннер стрелял, и они падали, как перезрелые яблоки.
Потом он скомандовал:
— Притормози и дай из верхнего огнемета! — и Грег повиновался. — Теперь боковые! Передний и задний!
Повсюду вокруг них горели тела, и они прокладывали путь через стену обугленной плоти.
Таннер пустил вторую осветительную ракету.
Летучие мыши еще были здесь, но уже не опускались так низко. Таннер нацелил пулеметы и ждал, но они больше не нападали стаями; лишь отдельные подлетали ближе, и он сбивал их одиночными выстрелами.
Через десять минут Таннер произнес:
— Слева от нас Миссури. Если идти вдоль берега, то попадем в Сент-Луис.
— Знаю. Думаешь, там тоже будет полно летучих мышей?
— Вероятно. Но если не станем гнать и приедем утром, они нам не помешают. Там подумаем, как перебраться через Миссисипи.
А на экране заднего обзора на фоне бледных звезд темнел город Канзас-Сити, и, облитые светом кровавой луны, над его силуэтом метались летучие мыши.
Через некоторое время Таннер снова заснул. Ему снилось, что он медленно едет на мотоцикле посреди широкой улицы, а на тротуарах стоят люди и приветствуют его восторженными возгласами. Они бросают конфетти, но на него падает мусор, мокрый и вонючий. Тогда он дает газу, но мотоцикл замедляет ход, и теперь они уже кричат на него, осыпают ругательствами. «Харли» начинает захлебываться, но его ноги застыли и не двигаются. Через секунду он упадет. Мотоцикл останавливается и начинает опрокидываться вправо. Таннер падает, на него бросается толпа…
Таннер резко очнулся и увидел утро — яркую монету солнца в центре темно-синей скатерти.
— Вот она, — прошептал Грег. — Миссисипи.
Таннер неожиданно почувствовал голод.
Они освежились и стали искать мост.
— Что-то не видать твоих голых дикарей с копьями, — заметил Грег. — Конечно, мы могли миновать их в темноте — если они еще здесь.
— И слава богу, — сказал Таннер. — Сэкономили патроны.
Показался мост — провисший, темный, за исключением тех мест, где солнце бросало блики на металлические канаты. Машина медленно ехала по улицам, порой приходилось объезжать целые кварталы. За два часа они прошли милю, а к подножью моста попали в полдень.
— Похоже, Брейди проехал здесь, — произнес Грег, глядя на узкий расчищенный проход. — Как, по-твоему, он это сделал?
— Может быть, каким-то образом спихивал мешающие машины вниз.
— А прежде они здесь были?
— Собственно, я тогда к мосту не подъезжал. Я остановился на том холме. — Таннер кивнул на задний экран.
— Что ж, может, и мы пройдем.
Они двинулись вперед на мост и медленно поехали над величественной рекой. Временами мост под ними трещал, стонал, и они чувствовали, как он дышит.
Начало опускаться солнце, а они все шли вперед, задевая бамперами ржавые остовы машин. Миновало три часа, прежде чем колеса коснулись противоположного берега. Грег тяжело вздохнул и чуть дрожащей рукой зажег сигарету.
— Не хочешь немного повести, Черт?
— Давай.
Они поменялись местами. Грег тут же откинулся на спинку и закрыл глаза.
— Боже, я совершенно измочален, — пробормотал он.
Таннер вел машину через руины Восточного Сент-Луиса, спеша выехать из города до наступления темноты. Улицы были захламлены и разбиты. Начал повышаться уровень радиоактивности, но в салоне машины, судя по индикатору, все пока было в норме.
Шли часы. Когда солнце скатилось за спину, Таннер вновь увидел на севере разливающееся голубое сияние. Но небо оставалось чистым — звездное небо, уже без черных полос. Впереди повисла розовая луна. Танкер тихонько включил музыку и взглянул на Грега. Тот крепко спал.
Уровень радиации упорно лез вверх. Таннер увидел на экране кратер и остановился.
Кратер был с полмили в поперечнике. Таннер пустил осветительную ракету, и в ее сиянии рассмотрел окрестности. Подъезды были ровнее справа, и он повернул туда.
Радиация! Очень высокий уровень радиоактивности! Таннер резко вдавил педаль газа и думал, глядя на индикатор: «На что это было похоже, в тот день? В тот день, когда здесь вспыхнуло искусственное солнце, на какое-то время затмило настоящее, а потом медленно потонуло в черном шквале…» Он попытался представить себе это, картина живо возникла перед глазами, и он тут же попытался прогнать ее, но не сумел.
Какой была жизнь раньше, в те дни, когда стоило лишь вскочить на мотоцикл — и кати куда душе угодно? И на голову с небес не лились помои?… Таннера охватило щемящее чувство, будто его обманули. Он испытывал его не в первый раз, но сейчас он ругался злее и дольше, чем обычно.
Объехав, наконец, кратер, Таннер закурил и впервые за долгие месяцы улыбнулся, когда показания индикатора радиоактивности пошли вниз. Через несколько миль показалась трава, а вскоре появились и деревья.
Деревья низкорослые и изогнутые; но чем дальше он бежал от кровавой вакханалии, тем выше и стройнее они становились. Таких деревьев он никогда раньше не видел: по пятьдесят, шестьдесят футов высотой, изящные, серебрящиеся под лунным светом, здесь, на равнинах Иллинойса.
Машина мчалась по твердой широкой дороге, и Таннером завладело желание ехать по ней вечно — до Флориды, штата мхов и торфяных болот, апельсинов и чудесных пляжей; до холодного скалистого мыса Сейбл, где все серое и бурое, где волны разбиваются о маяки, и соленый ветер обжигает лицо, где на надгробных плитах древних кладбищ вырублены стершиеся, но еще различимые надписи; потом вниз по великой Миссисипи, туда, где она разбивается на рукава и выходит в Мексиканский залив — на крошечных его островках пираты зарывали награбленные сокровища; в горы — Покомок, Кэт Скилл, плато Озарк; проехать через леса Шенандоа; оставить машину и поплавать в Чесапикском заливе; посмотреть на большие озера и на то место, где падает вода — на Ниагару… Ехать и ехать по этой дороге, увидеть все, впитать в себя весь мир… Да, может быть, осталась не только Долина Проклятий! Он хотел этого страстно, сжигаемый изнутри жадным огнем.
Таннер рассмеялся — коротко, резко хохотнул, неожиданно почувствовав себя всемогущим.
Музыка играла тихо, даже слишком, грустно, нежно, и он растворился в ней полностью.

10 

К утру Таннер въехал в Индиану. По дороге встречались внешне целые фермы, в которых, вероятно, жили люди. Ему очень хотелось проверить это, но он не смел остановиться. Затем растительность стала хиреть. Исчезла трава; редкие искривленные деревья склонялись над голой землей. Снова возросла радиоактивность. Сохранившийся указатель возвестил о приближении Индианаполиса.
Таннеру пришлось сделать большой крюк и даже вернуться до местности под названием Мартинсвиль, чтобы перебраться на другую сторону Белой Реки. Затем, когда он снова взял курс на восток, неожиданно затрещало и ожило радио. Слабо донесся голос: «Неопознанный автомобиль, немедленно остановитесь!» Таннер включил экраны на полное увеличение и на холме, далеко впереди, увидел мужчину с биноклем и рацией.
Он ехал по более или менее сносному участку дороги со скоростью 46 миль в час и постепенно увеличил скорость до пятидесяти. От толчков на выбоинах проснулся Грег.
Из приемника все настойчивее и громче раздавались команды. Таннер впился взглядом в передний экран. Входя в крутой вираж, он прикоснулся к тормозу, не отвечая на вопрос Грега: «В чем дело?»
Дорогу перегораживал танк и дуло его большого орудия смотрело прямо в лоб.
Таннер среагировал молниеносно.
Пока глаза искали и нашли боковой съезд, правая рука пустила три бронебойные ракеты, с визгом устремившихся вперед, левая рука резко крутанула руль против часовой стрелки, а нога изо всей силы вжала педаль газа.
Он уже съехал на обочину, когда танк харкнул вспышкой, а потом расцвел огненным цветком и исчез в дыму.
Когда они, миновав танк, выскочили на дорогу, начался ружейный огонь. Грег швырнул налево и направо по гранате, а затем ударил из пятидесятимиллиметровых пулеметов. Машина с бешеной скоростью неслась вперед; через полмили Таннер взял микрофон и проговорил: «Прошу прощения, ребята, у меня не работают тормоза».
Ответа не последовало.
Как только они выехали на ровную местность с хорошим обзором во всех направлениях, Таннер остановил машину, и на место водителя сел Грег.
— Как ты думаешь, где они раздобыли танк?
— Кто их знает.
— А зачем хотели остановить нас?
— Они не знали, что мы везем. А может, просто нужен был автомобиль.
— Влепить снаряд — далеко не лучший способ отнять машину.
— Если она не достанется им, то с какой стати оставлять ее нам?
— Ты прямо читаешь их мысли, да?
— Верно.
— Закури.
Таннер с благодарностью взял сигарету.
— Нам пришлось очень трудно…
— Не могу не согласиться.
— А ехать еще далеко…
— Тоже не спорю. Так что давай, покатили.
— Раньше ты говорил, что мы все равно сдохнем.
— Теперь я передумал. Мы доедем.
— После всего того, что было?
— После всего того, что было.
— А что нас ждет впереди? С чем еще нам предстоит столкнуться?
— Не знаю.
— Один раз ты попытался улизнуть. Теперь я тебя понимаю.
— Ты трусишь, Грег?
— Какой толк моей семье от покойника?
— Тогда почему ты согласился?
— Я и не предполагал, на что это будет похоже. Никто не посмеет упрекнуть нас в неудаче. В конце концов, мы сделали все, что могли.
— А как же люди в Бостоне, о которых ты столько говорил?
— Там уже наверняка никого нет в живых.
— А тот парень, Брейди? Он умер, чтобы доставить нам известие.
— Видит бог, я восхищаюсь его подвигом. Но мы потеряли уже четверых и надо ли доводить это число до шести, лишь бы показать всем, что мы не трусы?
— Грег, сейчас нам гораздо ближе до Бостона, чем до Лос-Анджелеса. На обратный путь даже не хватит горючего.
— Можно заправиться в Солт-Лейк-Сити. Да и вообще последнюю сотню миль пройти на мотоциклах.
— А ты меня еще поносил. Удивлялся, откуда берутся такие… Ты спрашивал, что они мне сделали. И я ответил: ничего. Теперь, может быть, я что-нибудь для них сделаю, просто потому, что мне так хочется. Я немало думал.
— Тебе не приходится кормить семью. А мне надо беспокоиться не только о себе.
— Ты очень красиво оправдываешься, когда хочешь смалодушничать. Ты говоришь: «Я не боюсь, но у меня есть мать, сестры и братья и еще одна крошка, от которой я без ума. Только поэтому я иду на попятный…»
— Именно так! Я не понимаю тебя, Черт, я совершенно тебя не понимаю! Ты же сам подал мне эту идею!
— Ну, так отдавай ее назад — и поехали!
Таннер увидел, как рука Грега тянется к револьверу на дверце, швырнул сигарету ему в лицо и еще успел ударить его один раз в живот — слабый удар левой рукой, но ничего больше из этого положения он сделать не мог.
Грег бросился на Таннера и вдавил его в кресло. Пальцы царапали лицо, подбираясь к глазам. Таннер судорожным движением ухватил голову Грега и изо всех сил оттолкнул. Грег ударился о приборную доску и обмяк.
Таннер для верности еще дважды ударил его головой о доску и перебрался за руль. Успокаивая дыхание, он изучил экраны — ничего угрожающего.
Он достал моток веревки и связал руки Грега за спиной, потом обмотал веревкой лодыжки и, наконец, прикрутил его к спинке сиденья.
Через два часа Грег начал стонать, и Таннер включил музыку погромче. Пейзаж снова изменился: появились зеленые поля, яблони с еще незрелыми плодами, белые домики и бурые сараи, покачивающаяся на ветру кукуруза с уже заметными коричневыми кисточками, маленькая колокольня с голубой кровлей…
Полосы наверху расширились, но само небо не потемнело, как обычно перед бурей. У Дейтоновской Пропасти Таннер повернул на север и двинулся вдоль бездонного обрыва, притормаживая лишь для того, чтобы объехать расщелины и провалы. Снова повысилась радиация. Густой желтый пар струился из-под земли и обволакивал машину липучим сернистым облаком, пока порыв ветра не рассеивал ядовитый туман. В один из таких моментов Таннер непроизвольно нажал на тормоз; машина дернулась и замерла, а Грег опять застонал. Несколько секунд Таннер не мог оторвать глаз от того, что ему открылось, а потом медленно двинулся вперед. «Люди, — подумал он, — опять люди…» Над Пропастью качался пожелтевший распятый скелет, ухмыляясь оскаленным ртом.
Когда Таннер выехал из тумана, небо было темным. Он даже не сразу понял, что пелена рассеялась. На объезд Дейтона ушло четыре часа, и теперь, когда он снова устремился на восток по поросшей вереском прерии, солнце уже садилось, тщетно пытаясь вырваться из-за черной реки.
Таннер догадывался, чего следует ожидать. Он включил фары и стал осматриваться в поисках убежища. На холме неподалеку стояла покосившаяся конюшня без дверей. Таннер осторожно загнал туда машину и увидел покрытые плесенью стены и скелет лошади.
Он вырубил двигатель, потушил фары и стал ждать.
Скоро снаружи родился завывающий звук, заглушивший периодические стоны и бормотание Грега. Потом донесся другой звук — не тяжелый и резкий, как обычно в Лос-Анджелесе, а мягкий, настойчивый, почти мурлыкающий.
Ничто не угрожало, уровень радиации был невысок и Таннер вылез из машины, не надевая защитный костюм. Он немного размялся, подошел к проему и выглянул наружу.
Солнцу все-таки удалось выглянуть из черной завесы, и его косые лучи освещали падающие сверху серые капли.
Это был дождь. Таннер никогда в жизни не видел простого чистого дождя… Он стоял и смотрел.
Дождь падал непривычно тихо, чуть шелестя. Потекли ручейки, появились лужи. В лицо ударил резкий порыв влажного ветра, и Таннер непроизвольно слизнул холодные капельки. Он подобрал щепку и бросил ее в лужу у ног, щепка упала с легким всплеском и поплыла. Из-под крыши раздавалось птичье щебетанье, в воздухе разливался сладковатый запах гниющей соломы. В тени справа виднелась ржавая молотилка. Сверху, покачиваясь, проплыло перышко, и Таннер подставил ладонь, — легкое, темное, пушистое… Никогда раньше не обращал он внимания на такую чепуху. Таннер отпустил перышко, и его тут же подхватил ветер.
В такую погоду можно было ехать, но сил не оставалось. Таннер нашел бочонок, сел и снова закурил. Пока все шло нормально, и его мысли занимали последние стадии поездки. Грегу доверять теперь нельзя. Надо заехать так далеко, чтобы обратного пути не было. Тогда они станут необходимыми друг другу, и Грега можно будет освободить. Если он не окончательно лишился ума… Кто знает, какие неожиданности приготовила им Долина? Хорошо уже, если бури отныне будут не такими яростными.
Он сидел еще очень долго и холодный влажный ветер обдувал его лицо. Через некоторое время дождь утих, и Таннер вернулся в машину, отметив дурной признак — Грег оставался без сознания.
Таннер проглотил тонизирующую таблетку и, держа руль одной рукой, сжевал бутерброд. Тихо падал дождь. Он шел по всему Огайо, и небо застилали тучи. У Парсберга машина пересекла границу Западной Вирджинии, и Таннер взял немного севернее. Серый день перешел в темную ночь, а он продолжал ехать.
Летучие мыши не доставляли больше хлопот, но встречались кратеры, и тогда снова подскакивала радиоактивность. Где-то за машиной увязалась стая огромных диких собак. Они лаяли и выли, бежали вдоль дороги, пытаясь ухватить зубами шины, и, наконец, отстали. Гора слева с громовыми раскатами стала извергать клубы светлого дыма. Земля дрожала, падал пепел. От внезапно налетающих шквалов воды двигатель трижды захлебывался и глох. Таннер запускал его и упорно вел машину вперед. Жижа под колесами чавкала и хлюпала. Потом он выбрался на сухую возвышенность, и там какие-то люди обстреляли его из винтовок, стараясь перекрыть дорогу. Он ответил пулеметным огнем, швырнул гранату и проскочил мимо. Когда на небо взобралась тусклая луна, на машину стали пикировать крупные черные птицы, но вскоре и они отстали.
Таннер вел, пока снова не навалилась усталость. Тогда он поел и принял еще одну таблетку. Если бы только Грег очнулся, его можно было бы развязать и посадить за руль.
Таннер то и дело подергивал золотое кольцо в левом ухе, покусывал бороду и нервно чесался; дважды останавливал машину и лез в туалет. Когда он проезжал по очередному мертвому городу, опять заморосило, словно опустилась пелена — холодная, мерцающая… Таннер остановился посреди дороги, едва не наехав на то, что принял сперва за полосы в небе. Очень уж неожиданно они появились…
Это была паутина. Нити толщиной с руку были натянуты между двумя зданиями с обеих сторон улицы.
Таннер включил фронтальный огнемет. Когда пламя потухло, он увидел бесформенное создание, спускающееся откуда-то сверху.
Гигантский паук величиной с человека спешил проверить свои сети.
Таннер нацелил пусковую установку и пронзил его одной раскаленной добела ракетой. Тот повис в паутине, но еще подергивался.
Таннер снова включил огнемет, добрых десять секунд поливал все огнем и устремился вперед, стараясь забыть стоящую перед глазами картину.
Далеко справа дымилась гора, но пепла почти не было. Таннер сварил и выпил чашку кофе, на полной скорости мчась навстречу утру.

11 

Он застрял в грязи, где-то в восточной Пенсильвании, и ругался на чем свет стоит. Солнце поднялось к зениту. Грег был очень бледен. Таннер закрыл воспаленные глаза и откинулся на спинку. Сил не оставалось.
Он заснул.
Его разбудил стук в дверцу машины. Руки сами собой потянулись к пульту управления огнем и кнопке выпуска крыльев, а глаза обшарили экраны.
Таннер увидел пожилого мужчину и двух молодых парней. Они были вооружены, но стояли перед левым крылом. Их можно было перерезать пополам в одно мгновение.
Таннер включил наружные динамики и микрофон.
— Чего вы хотите? — спросил он надтреснутым голосом.
— Застряли? — окликнул его пожилой мужчина.
— Вроде того.
— У меня есть упряжка мулов. Может, вытащат. Но раньше завтрашнего утра их сюда не пригнать.
— Отлично! — сказал Таннер.
— Откуда вы?
— Из Лос-Анджелеса.
Они удивленно зашептались.
— Далеко ж вы забрались, мистер.
— Будто я не знаю… Послушайте, если вы серьезно насчет мулов, это просто здорово. Положение чрезвычайное.
— А что стряслось?
— Слыхали о Бостоне?
— Ну.
— Там мор, гибнут люди. Я везу лекарство, которое может их спасти.
Они снова зашептались.
— Мы поможем вам. Пойдете с нами?
— Куда? И кто вы такие?
— Меня зовут Самуэль Поттер, а это мои сыновья — Родерик и Калибан. Наша ферма в милях шести отсюда.
— Не подумайте, что я вам не доверяю, — сказал Таннер. — Просто я вообще никому не доверяю. В меня слишком часто палили, не хочется лишний раз рисковать.
— Вы ведь наверняка можете стрелять изнутри?
— Да.
— Выходит, нам рискованно даже разговаривать с вами. И все же вам надо помочь. Мы многого лишимся, если бостонские торговцы перестанут приезжать в Олбани.
— Подождите, — проговорил Таннер и вышел из машины.
Пожилой мужчина первым протянул руку, и Танкер пожал руки ему и его сыновьям.
— У вас есть доктор?
— В поселке — милях в тридцати к северу.
— Мой напарник ранен. — Таннер махнул в сторону машины.
Сэм шагнул вперед и заглянул внутрь.
— А чего он повязан, как сноп?
— Спятил. Пришлось его стукнуть. На всякий случай и связать. Но теперь ему совсем худо.
— Мы смастерим носилки, и ребята отнесут его домой, а там пошлем кого-нибудь за доком. Вы и сами не бог весть как выглядите. Спорю, что не откажетесь побриться, принять ванну и лечь в чистую постель.
— Паршиво я себя чувствую, — признался Танкер. — Давайте поскорее с этими носилками, не то понадобятся еще одни.
Он привалился к бамперу и курил, пока сыновья Поттера рубили и очищали от веток тонкие деревца. Волнами накатывалась дурнота, веки налились свинцом. Ноги были словно ватные, шея гудела. Сигарета выскользнула из пальцев, и он откинулся на радиатор.
Потом кто-то потряс его за плечо.
— Все, — сказал Поттер. — Мы развязали вашего друга и уложили на носилки. Будете запирать машину?
Таннер кивнул и едва не упал, но все же запер дверцы и побрел к группке ожидающих людей. Они двинулись в путь. Таннер сперва пошатывался, но потом втянулся и шагал автоматически. Самуэль Поттер шел впереди и ни на минуту не умолкал — может быть, для того, чтобы Таннер не заснул на ходу.
— Идти недалеко, сынок. Как, ты сказал, твое имя?
— Черт, — пробормотал Таннер.
— Не понял?
— Черт. Мое имя. Черт Таннер.
Сэм Поттер хохотнул.
— Славное имечко! Если ничего не имеешь против, я представлю тебя жене и младшему, как «мистер Таннер». А?
— Валяйте… — выдавил Таннер, с чавканьем вытаскивая ногу из трясины.
— Да, уж как нам плохо будет без этих торговцев из Бостона. Надеюсь, ты поспеешь вовремя. Они привозят товары в Олбани, и дважды в год устраивают ярмарку — весной и осенью. У них есть все, что нам нужно: иголки, нитки, перец, посуда, семена, оружие… ну все! А на ярмарках просто здорово! Да в здешних краях тебе всякий поможет.
Они поднялись на возвышенность, там было суше.
— Отсюда, значит, уже нетрудно до Бостона добраться?
— Не скажи. Но я подсоблю с картой и растолкую, что к чему.
— Карта у меня есть, — отозвался Таннер и спросил, кивнув на показавшуюся вдали ферму: — Ваша?
— Она. Уже совсем рядом. И идти теперь легче будет… Обопрись на мое плечо, если устал.
— Ничего, обойдусь. Наглотался таблеток, чтоб не спать, а теперь навалилось… Совсем невмоготу.
— Скоро отоспишься. А там пройдемся по твоей карте, я тебе покажу дорогу.
— Хорошо… — пробормотал Таннер. В глазах потемнело; он положил руку на плечо Сэма и пошатнулся.
Через целую вечность из тумана появился дом, затем дверь. Дверь распахнулась. Таннер почувствовал, что падает, и все поглотила тьма.

12 

Сон. Темнота, отдаленные голоса, снова темнота. Он лежал на чем-то мягком. Потом повернулся на другой бок и провалился во тьму.
Когда, наконец, он очнулся и открыл глаза, в комнате было светло. Солнечные лучи врывались через окно и падали на лоскутное одеяло, которым он был накрыт. Таннер с кряхтеньем потянулся, яростно поскреб бороду и огляделся: сине-красные коврики ручной вязки на дощатом полу, кухонный шкаф с белой эмалированной мойкой (кое-где эмаль отлетела, и там чернели пятна), зеркало на стене и качалка возле окна, маленький столик с придвинутым стулом у другой стены. На столе книги, бумага, чернила и ручка; над ним — выцветшая картинка с водопадом.
Таннер сел и обнаружил, что спал голый. Одежды нигде не было видно.
Пока он раздумывал, звать кого-нибудь или нет, открылась дверь, и вошел Сэм. Через руку была перекинута одежда Таннера, чистая и аккуратно выглаженная. В другой руке он держал его ботинки, и те сияли, как лунный свет на дожде.
— Услыхал, как ты ворочаешься, — сказал Поттер. — Полегчало?
— Сравненья нет, спасибо.
— Мы приготовили ванну. Добавишь бадейку горячей и мойся, сколько душе угодно. Сейчас ребята принесут мыло и полотенце.
Таннер прикусил губу, но, не желая показаться хозяину неблагодарным, кивнул и выдавил улыбку.
— Отлично.
— …А там на полке бритва и ножницы.
Он опять кивнул. Сэм положил одежду на качалку, рядом поставил ботинки и вышел из комнаты.
Вскоре Родерик и Калибан внесли лохань, поставили ее на старые мешки.
— Как вы себя чувствуете? — спросил один из них. (Таннер не знал, кто именно. Они оба были похожи на долговязые пугала с белоснежными зубами).
— Отлично, — ответил он.
— Должно быть, есть хотите? Вы спали весь день, ночь и все утро.
— Что с моим напарником? — спросил Таннер.
Другой парень покачал головой.
— Плохо ему, никак в себя не придет. Скоро будет док. Наш младший пошел за ним вчера вечером.
Они повернулись, собираясь уходить, и первый добавил:
— Как помоетесь, ма приготовит вам поесть. А мы той порой попробуем вытащить машину. Пока будете заправляться, отец расскажет вам о дорогах.
— Спасибо.
— Доброго вам утра.
Дверь за ними закрылась.
Таннер поднялся, подошел к зеркалу и придирчиво себя оглядел.
— Ну хорошо, только один раз… — пробормотал он.
Он вымыл лицо, подровнял бороду и подрезал волосы. А затем, скрипя зубами, опустился в лохань, намылился и стал тереться мочалкой. Вода почернела. Он с плеском вылез, вытерся и оделся.
Таннер улыбнулся незнакомому темноглазому отражению в зеркале и закурил. Потом расчесал волосы. «Черт подери! Да я красавец!» — хохотнул он и вышел на кухню.
Сэм сидел за столом с чашкой кофе, а его невысокая полная жена в длинной серой юбке суетилась у плиты. Она обернулась, показав круглое краснощекое лицо. Каштановые с проседью волосы были собраны и тугой пучок.
— Доброе утро, — сказала она с улыбкой.
— Доброе утро, — отозвался Таннер. — Боюсь, что я насвинячил в той комнате.
— Ничего, — махнул Сэм. — Давай садись, будем тебя кормить. Ребята сказали о твоем друге?
Таннер кивнул.
Когда женщина поставила перед Таннером чашку кофе, Сэм произнес:
— Мою жену звать Сюзан.
Таннер опять кивнул.
— Я тут карту твою взял… Она у тебя из куртки торчала. И вот у двери револьвер висит. Я на досуге мозгами пораскинул и думаю, что лучше всего тебе доехать до Олбани, а там по старому шоссе номер девять, оно неплохо сохранилось. — Поттер разложил карту и стал показывать. — Это тебе не пикник, конечно, но самый верный и быстрый путь…
— Завтрак! — объявила жена и отодвинула карту, чтобы поставить огромную тарелку с яичницей и беконом. Тут же на столе оказались масло, джем и варенье, и Таннер набросился на еду, запивая ее кофе и слушая Сэма.
Сэм рассказывал о бандах мотоциклистов, хозяйничающих между Бостоном и Олбани. Они накладывали руку на все, что могли, и поэтому торговцы возили товары целыми караванами, с охраной. «Но с такой машиной тебе нечего бояться, да?» — спросил он, и Таннер ответил: «Надеюсь», — не переставая жевать. Однако ему не давала покоя мысль: а не похожи ли они на его старую шайку? Только бы не это…
Послышался шум, дверь распахнулась, и на кухню влетел мальчишка лет десяти или двенадцати. За ним вошел мужчина с черным чемоданом.
— Вот и мы! Вот и мы! — закричал мальчишка. Сэм встал и пожал мужчине руку, и Таннер рассудил, что ему тоже следует так поступить. Он вытер свою руку и сжал руку доктора.
— Мой напарник вроде как свихнулся. Бросился на меня ни с того ни с сего. Я его оттолкнул, и он стукнулся головой о приборную доску.
Доктору было лет пятьдесят. С изборожденного морщинами лица смотрели усталые глаза.
— Я вас провожу к нему, — сказал Сэм, и они вышли через дверь на другом конце кухни.
Таннер снова сел и положил в рот последний кусочек жареного хлеба. Сюзан подлила ему кофе, и он благодарно кивнул.
— Меня зовут Джерри, — заявил мальчуган, усаживаясь на освобожденный отцом стул. — А ваше имя правда Черт?
— Тихо ты! — прикрикнула мать.
— Боюсь, что правда, — ответил Таннер.
— …И вы ехали через всю Долину?
— Ага.
— Ну и как?
— Плохо.
— А чего вы видели?
— Летучих мышей. Здоровых, как эта кухня, а то и побольше. Их там полно, на той стороне Миссисипи.
— Что вы с ними делали?
— Стрелял. Жег. Давил.
— А что еще видели?
— Чудовищ Хила — размером с амбар. Пыльных Дьяволов — это такие бешеные венки из ветра, они засосали одну машину. Огненные горы. Непроходимые заросли. Ехал сквозь бури. Ехал по таким местам, где земля как стекло. Или где земля тряслась. Ехал вокруг больших радиоактивных кратеров.
— Вот бы мне так однажды!
— Может, придется и тебе однажды.
Таннер закончил есть и закурил сигарету.
— Отличный завтрак, — сказал он. — Давно так не ел. Спасибо.
Сюзан улыбнулась.
— Джерри, не приставай к человеку.
— Не волнуйтесь, миссис. Все хорошо.
— А что это у вас за кольцо на руке? — спросил Джерри. — Вроде змеи.
— Так и есть, — сказал Таннер. — Чистое серебро с красными стеклянными глазами. Оно досталось мне в одном местечке под названием Тихуана. На, держи.
— Я его не могу взять, — выдавил мальчик и посмотрел на мать молящими глазами; та покачала головой. Таннер заметил это и сказал:
— Твои родители помогли мне, позвали доктора к моему товарищу, дали мне постель и накормили. Я уверен, что они не будут возражать, если я в знак благодарности подарю тебе кольцо.
Джерри снова посмотрел на мать. Таннер кивнул, и тогда она тоже кивнула.
Джерри присвистнул, вскочил и надел кольцо на палец.
— Велико… — огорченно пожаловался он.
— Сейчас мы его немного сожмем. Эти спиральные кольца можно подогнать.
Таннер сжал кольцо и дал мальчугану примерить. Оно все равно оказалась большим; тогда он сжал его снова, и оно подошло.
Джерри надел кольцо и хотел выбежать из кухни.
— Подожди! — окликнула женщина. — Что надо сказать?
Он обернулся и крикнул:
— Спасибо, Черт!
— Мистер Таннер, — поправила мать.
— Мистер Таннер, — повторил мальчик и с грохотом выскочил за дверь.
— Вы очень добры, — произнесла женщина.
Таннер пожал плечами.
Он проглотил кофе и затушил окурок, и она дала ему новую чашку, и он закурил еще одну сигарету. Через некоторое время из комнаты вышли Сэм и доктор, и тут Таннер вдруг подумал, где же эта семья провела ночь. Сюзан налила им всем кофе, и они сели за стол.
— У вашего товарища сотрясение мозга, — сообщил доктор. — Без рентгена я не могу сказать, насколько серьезно его положение, а рентгена у меня нет. Все же перевозить его не советую.
— Как долго? — спросил Таннер.
— Может быть, несколько дней, может быть, две недели. Я оставил кое-какие лекарства и все объяснил Сэму. Сэм говорит, что в Бостоне эпидемия, и вам надо спешить. Мой совет: езжайте один. Оставьте его у Поттеров. Пусть окрепнет и потом отправится с ними на весеннюю ярмарку в Олбани, а оттуда и до Бостона доберется.
— Хорошо, — подумав, решил Таннер. — Раз иного пути нет…
Они молча пили кофе.

13 

Таннер посмотрел на вытащенный автомобиль, проговорил:
— Что ж, пожалуй, поеду, — и кивнул Поттерам. — Спасибо.
Он открыл дверцу, сел за руль и завел мотор. Затем дважды ударил по клаксону и медленно отжал сцепление. На заднем экране махали вслед трое мужчин. Таннер стиснул зубы и яростно надавил на акселератор. Фигурки прыгнули назад и скрылись из виду.
Бурая земля поросла густой травой. Небо было нежно-розового цвета, и яркое солнце окрашивало день в серебристый оттенок.
Местность казалась совсем незатронутой тем хаосом, который породил остальную часть Долины. Таннер несся вперед и слушал музыку. Дважды он обгонял грузовики и приветственно сигналил. Один раз ему ответили.
Таннер ехал весь день и добрую часть ночи, прежде чем, наконец, не достиг Олбани. Улицы были погружены во тьму, и только в отдельных зданиях светились огоньки. Он остановил машину перед мерцающей вывеской «БАР И ГРИЛЬ» и зашел внутрь.
В маленьком душном помещении царил полумрак. Из джук-бокса в углу раздавалась приглушенная музыка — совершенно незнакомые Таннеру мелодии. Пол был присыпан опилками.
Он сел за стойку и запихнул «магнум» поглубже за пояс. Потом снял куртку и бросил ее на соседний табурет. Подошедшему мужчине в белом переднике он сказал:
— Одну маленькую, пива и бутерброд с ветчиной.
Мужчина наклонил лысую голову и поставил перед Таннером стаканчик, который тут же наполнил, а затем налил из крана полную кружку.
Таннер опрокинул стаканчик и стал потягивать пиво. Бармен толкнул к нему тарелку с бутербродом, царапнул что-то на зеленом листке бумаги и подсунул его под тарелку.
Таннер откусил бутерброд и запил пивом. Среди толпы шумящих, как в любом другом баре, где он бывал, людей Таннер остановил свое внимание на пожилом мужчине с дружелюбным лицом.
— Что нового из Бостона?
Подбородок мужчины дернулся.
— Ничего. Похоже, что к концу недели закроются все наши магазины.
— Какой сегодня день?
— Вторник.
Таннер прикончил бутерброд и за пивом выкурил сигарету. Взглянул на счет, где была выведена сумма «0,85», кинул на стойку доллар и собрался уходить.
Он сделал два шага, когда его окликнул бармен:
— Эй, мистер!
Таннер повернулся.
— Ну?
— Ты кого хочешь одурачить?
— Не понимаю.
— Не понимаешь?! — Бармен потряс долларом. — А это что?
Таннер взял бумажку и повертел перед глазами.
— Вроде все нормально. Чего тебе не нравится?
— Это не деньги.
— Мои деньги не годятся?
— Вот именно. В жизни не видывал таких денег!
— Ну так разуй глаза! Прочитай, что там напечатано внизу.
В комнате стало тихо. К ним подошел мужчина и протянул руку.
— Дай-ка я взгляну, Билл.
Бармен передал ему бумажку. Глаза подошедшего расширились.
— Выданы Национальным Банком Калифорнии…
— Здесь они недействительны, — заявил бармен.
— Лучших у меня нет. — Таннер пожал плечами.
— Этой бумажкой можешь подтереться! Бостонские деньги у тебя есть?
— Никогда не был в Бостоне.
— А как же ты сюда попал?
— Приехал.
— Нечего дурака валять, парень. Ты где это украл?
— Возьмете деньги или нет? — спросил Таннер.
— И не подумаю! — отрезал бармен.
— Тогда катитесь к черту, — бросил Таннер и пошел к двери.
Он услышал за спиной быстрые шаги и резко повернулся. Перед ним стоял мужчина, который рассматривал деньги, и его правая рука была вытянута вперед.
В своей правой руке Таннер держал перекинутую через плечо куртку. Он изо всех сил рванул ее вниз. Край куртки ударил мужчину по макушке, и тот упал.
В комнате раздались крики. Несколько человек вскочили на ноги и бросились к нему. Таннер вытащил из-за пояса револьвер и криво улыбнулся.
— Тихо, ребята, — процедил он, и они остановились. — Вы, может, и не поверите, если я скажу вам, что в Бостоне мор, но это правда. А может, и поверите… Не знаю. Уж наверняка вы не поверите, что я еду туда через весь континент от самого Лос-Анджелеса и везу в машине сыворотку Хавкина. Но и это чистая правда. Отнесите этот доллар в бостонский банк, и там вам его разменяют. Теперь дальше… Мне пора двигать, и не вздумайте меня останавливать. Если сомневаетесь в моих словах, посмотрите, на чем я уеду. Вот все, что я хотел вам сказать.
Он пятился до самой машины, завел двигатель и с ревом сорвался с места.
На заднем экране появились высыпавшие из бара люди. Таннер засмеялся и смело посмотрел в лицо мертвой луны.

14 

Олбани — Бостон. Пара сотен миль. Самый тяжелый участок пути пройден. Ужасы Долины Проклятий большей частью остались позади. Ночь. Она простиралась вокруг, обняв машину нежными темными крыльями. Звезды, казалось, сияли ярче. Словно сама природа шептала ласково и ободряюще: «Все будет хорошо».
Он проезжал между холмов. Шоссе змеилось среди деревьев и высокой травы. Навстречу ехал грузовик, и Таннер притушил фары; водитель грузовика сделал то же самое.
Около полуночи он выехал на развилку, и тут оказался в перекрестии слепящих огней, вспыхнувших одновременно с двух сторон. Около шестидесяти прожекторов поливали его светом слева и справа.
Таннер вжал акселератор и услышал, как где-то сзади взревели моторы. Он узнал этот звук.
Мотоциклисты. Они выскочили на дорогу и помчались следом.
Они явно не знали, за кем гонятся. Таннер мог открыть огонь из пулеметов. Он мог затормозить и сжечь их из огнемета. Или закидать гранатами. И все же не сделал ничего подобного.
Это он мог сидеть на головном мотоцикле — самозабвенно мчаться впереди своих людей, не думая ни о чем, кроме преследования… Таннером завладела какая-то странная грусть, тоска, и он отвел руку от пульта управления огнем.
Сперва попытался уйти.
Мотор ревел на полной мощности, и все-таки от мотоциклистов было не оторваться.
Когда они начали стрелять, он понял, что придется ответить. Шальная пуля могла попасть в бензобак или пробить шину.
Первые выстрелы, безусловно, просто предупреждение. Но рисковать нельзя. Если б только они знали…
Динамик!
Таннер стукнул по кнопке и схватил микрофон.
— Эй, котятки, кроме лекарств для Бостона у меня ничего нет. Лучше отстаньте от меня подобру-поздорову!
Немедленно последовал выстрел, и тогда он открыл огонь из пулеметов. Одни падали, но другие продолжали стрелять. Тогда он стал кидать гранаты. Огонь утих, но не прекратился.
Поэтому Таннер ударил по тормозам и повернул огнеметы. Пятнадцать секунд.
И наступила тишина.
Когда воздух очистился, он посмотрел на экраны.
Они валялись по всей дороге. Рядом с перевернутыми разбитыми мотоциклами дымились тела. Некоторые были еще на ногах и держали винтовки. Таннер перестрелял их по одному.
Он собрался отъезжать, когда заметил, что кто-то поднялся, сделал несколько шагов и снова упал.
Его рука застыла на рычаге передач.
Это была девушка.
Он раздумывал секунд пять, потом выпрыгнул из машины и побежал к ней.
Одна фигурка закопошилась и приподнялась на локте. Таннер дважды выстрелил и продолжал бежать, сжимая револьвер в руке.
Девушка ползла к мужчине с простреленным лицом. Вокруг Таннера на дороге валялись тела — неподвижные и подергивающиеся. Кровь и почерневшая кожа в алом сиянии стоп-сигналов машины, стоны, завывания и вонь обгоревшего мяса.
Когда Таннер подбежал к девушке, она стала проклинать его слабым голосом. В глазах ее стояли слезы.
Все вокруг были мертвы или умирали, поэтому Таннер схватил девушку на руки и понес к машине. Он откинул спинку и опустил ее на пассажирское сиденье, убрав оружие подальше. Потом завел мотор и двинулся вперед. Задний экран показал, как две фигуры вскарабкались на ноги и тут же рухнули.
Это была высокая девушка с длинными грязными волосами. У нее был сильный подбородок и широкий рот. Под глазами синели круги. Правая сторона лица покраснела, словно от ожога. Левая штанина была порвана и пропиталась кровью. Таннер пришел к выводу, что ее задело из огнемета, и она упала с мотоцикла.
— Очухалась? — спросил Таннер, когда судорожные всхлипывания немного стихли.
— А тебе что? — резко ответила он, прижимая руку к щеке.
Таннер пожал плечами.
— Так…
— Ты убил почти всех наших.
— А что бы они сделали со мной?
— От тебя бы и мокрого места не осталось, если бы не твоя поганая машина.
— Она не моя, — миролюбиво ответил Таннер. — Вообще-то, она принадлежит государству Калифорния.
— Эта штука не могла приехать из Калифорнии.
— Черта с два, я сам ее привел.
Девушка выпрямилась и стала растирать ногу.
Таннер закурил.
— Дашь мне сигарету?
Он протянул ей зажженную и закурил другую. Когда он передавал ей сигарету, она заметила татуировку.
— Что это?
— Мое имя.
— Черт?
— Черт.
— Откуда такое?
— От моего старика.
Они молча курили. Потом она заговорила:
— Зачем ты поехал в Долину?
— Потому что меня бы не выпустили.
— Откуда?
— Из места, где на окнах решетки. Я сидел.
— И тебя отпустили? Почему?
— Из-за эпидемии. Я везу сыворотку Хавкина.
— Ты Черт Таннер?
— А?
— Твоя фамилия — Таннер, да?
— Допустим. Откуда ты знаешь?
— Я слышала о тебе. Все думали, что ты погиб во время Большого Рейда.
— Ошибались…
— На что это было похоже?
— Понятия не имею. Я уже носил полосатый костюм. Потому и жив остался.
— Зачем ты меня подобрал?
— Не хотел смотреть, как загибается девушка.
— Спасибо. У тебя найдется поесть?
— Еда там. — Он показал на холодильник. — Как тебя звать?
— Корни. А полностью — Корнелия.
— Хорошо, Корни. Когда поешь, расскажешь мне о дороге впереди.
Она с жадностью набросилась на еду.
— Здесь куча всяких банд. Так что приготовься.
— Готов, — отозвался Таннер.
— Эти экраны показывают во всех направлениях?
— Угу.
— Дороги тут, в общем, нормальные. Скоро будет одна большая воронка, а за ней пара маленьких вулканов.
— Понял.
— Больше беспокоиться не о чем, кроме «Регентов», «Дьяволов», «Королей» и «Любовников».
Таннер кивнул.
— Много у них народу?
— Точно не знаю, но больше всех у «Королей». Сотни две.
— Твои как звались?
— «Жеребцы».
— Что теперь собираешься делать?
— Что скажешь.
— Хорошо, Корни. Я высажу тебя, где захочешь. А можешь поехать со мной в город.
— Решай, Черт. Куда ты, туда и я.
Голос у нее был низкий, и хрипловатый, слова она произносила медленно, с ленцой. Штаны из грубой материи не скрывали длинных ног и тяжелых тугих бедер. Таннер облизал губы и перевел взгляд на экран. Подержать ее немного?…
Внезапно дорога стала мокрой. На ней появились сотни рыб, и каждую секунду падали новые. Вверху раздавались оглушительные раскаты. На севере разлилось голубое сияние.
Машина оказалась в воде. Поток бил в капот и крышу, тушил экраны. Небо вновь почернело и родило тоскливый, душераздирающий вой. Вскоре ливень ослаб, но завывания продолжались. Через пятнадцать минут они перешли в рев.
Девушка смотрела на экраны, изредка бросая взгляды на Таннера.
— Что ты собираешься делать? — наконец спросила она.
— Уйти, если смогу.
— Впереди, насколько видно, тьма. Вряд ли тебе это удастся.
— Я тоже так думаю, но что остается?
— Укрыться.
— Если знаешь где — покажи.
— Есть одно местечко — мост, под который можно заехать.
— Годится. Свистни, когда его заметишь.
Она стянула ботинки и потерла ноги. Таннер предложил ей сигарету.
— Эй, Корни, я сейчас сообразил — справа от тебя аптечка. Да, эта. Там наверняка найдется какая-нибудь мазь. Лицо-то горит, наверное…
Корни достала тюбик, выдавила немного мази, втерла в кожу щек. Она чуть улыбнулась и положила тюбик на место.
— Ну, полегче?
— Да, спасибо.
Стали падать камни, голубое сияние ширилось. Небо просветлело и запульсировало.
— Что-то в последнее время бури участились.
— Я слышала, будто ветры успокаиваются, — мол, небо очищает себя.
— Хорошо бы, — заметил Таннер.
— Тогда мы увидим его таким, как оно выглядело раньше — синим и с облаками. Знаешь, что такое облака? Такие беловатые рыхлые штуки, которые плавают в небе. От них, кроме дождя, ничего не бывает.
— Да, знаю.
— Видел их когда-нибудь в Л-А?
— Нет.
Поднялся туман, и Таннер был вынужден снизить скорость. По краям извивающихся как змеи темных полос появились желтые подтеки. По машине загромыхал камнепад.
— Нам каюк, — прошептала Корни.
— Черта с два. Этот гроб рассчитан еще не на такое… Что там впереди?
— Мост! — воскликнула она, подавшись вперед. — Вот он! Сворачивай с дороги налево и спускайся вниз, там пересохшая река.
Начали срываться молнии; загорелось дерево. Вместе с низвергающимися потоками воды продолжала падать рыба.
Машина медленно сползла по жиже. Достигнув русла реки, Таннер повернул направо и въехал под мост. Полыхали молнии, в небе кружили калейдоскопические вихри, и постоянно гремело. Мост гудел от ударов камней.
— Здесь мы в безопасности, — сказал Таннер и вырубил двигатель.
— Дверцы заперты?
— Они запираются автоматически.
Таннер выключил фары и зажег внутренний свет.
— Хотел бы я угостить тебя чем-нибудь покрепче…
— Ничего, я с удовольствием выпью кофе.
— Сейчас сделаем.
Он сполоснул кофейник, наполнил его водой и поставил греться.
Они сидели и курили, а вокруг бушевала непогода.
— Знаешь, приятно так сидеть в тепле и уюте, словно крыса в норе, в то время как снаружи творится черт знает что. Только послушай, как молотит! А нам плевать.
— Ну, — согласилась она. — Чем ты думаешь заняться, когда доберешься до Бостона?
— Понятия не имею… Может, найду работу, поднакоплю деньжат и открою гараж.
— Здорово. Сам, наверное, будешь много ездить?
— Спрашиваешь. В городе-то, конечно, банд нет?
— Нет, все по дорогам.
— Так я и думал. Может быть, наберу свою. — Он потянулся к ней и крепко сжал ее руку.
— Я смогу угостить тебя кое-чем покрепче.
Она достала из правого кармана фляжку, отвинтила колпачок и протянула Таннеру.
— Держи.
Он сделал глоток, поперхнулся и на секунду застыл.
— Блеск! Ты — женщина с большими скрытыми способностями. И все такое. Спасибо.
— Ерунда…
Корни тоже сделала глоток и поставила флягу между ними.
Таннер прикурил две сигареты и протянул одну девушке.
— Я бы хотела ехать с тобой до самого конца. Мои все полегли, и мне больше не с кем гонять. А ты там станешь большим человеком. Может, оставишь меня при себе, хоть на время?
— Посмотрим… А какая ты?
— Что надо! Могу даже растереть плечи, если они у тебя ноют.
— Еще как ноют.
— Так я и думала. Нагнись.
Он наклонился к ней, и она начала массировать его плечи. Руки у нее были твердые и сильные.
— У тебя здорово получается.
— Спасибо.
Таннер выпрямился, прогнулся назад. Затем подхватил фляжку и снова приложился. Корни чуть пригубила.
Вокруг них словно бесновались адские фурии, но мост стойко держал оборону. Таннер погасил свет.
— Давай! — сказал он и притянул девушку к себе.
Она не сопротивлялась, и он нащупал пряжку ремня. Потом наступила очередь пуговиц. Через некоторое время Таннер разложил сиденье.
— Ты не прогонишь меня потом? — спросила она.
— Нет.
— Я помогу тебе. Я сделаю все, что ты скажешь, чтобы добраться до Бостона.
— Отлично.
— В конце концов, нам без Бостона жизни нет.
— Еще бы.
Потом слова стали не нужны.
Таннер разлепил глаза. Наступило утро, буря утихла. Корнелия не проснулась, даже когда он слазил в задний отсек, завел двигатель, и повел машину по густо поросшему зеленью склону холма.
Небо опять просветлело; дорога усеяна хламом. Таннер вел на бледное солнце, и, наконец, Корнелия зашевелилась.
— О-о-ох, — протянула она.
— Вот-вот, — согласился Таннер.
Неожиданно дневной свет померк и сверху образовалась гигантская черная полоса, прорезавшая небо прямой автострадой.
Они медленно ехали по лесистой долине. Накрапывал дождь. Девушка вернулась из заднего отсека и занималась завтраком, когда Таннер разглядел сзади точку, почти слившуюся с горизонтом. Он дал полное увеличение и попытался уйти от того, что увидел. Корнелия подняла взгляд.
Мотоциклы, мотоциклы, мотоциклы.
— Твои люди?
— Нет. Моих больше не осталось.
— Паршиво, — пробормотал Таннер и вжал акселератор в пол. Он надеялся только на бурю.
Машина с визгом вошла в поворот и начала подниматься на очередной холм. Мотоциклы приближались. Таннер убрал увеличение, но экраны все равно не могли скрыть числа преследователей.
— Наверное, «Короли», — сказала Корни. — Только у них столько народу.
— Паршиво.
— Для них или для нас?
— Для них и для нас.
Она улыбнулась.
— Я бы хотела посмотреть, как ты орудуешь этой штукой.
— Похоже, тебе представится такая возможность. Они гонят как бешеные.
Дождь утих, но туман густел. Таннер видел фары в четверти мили сзади и насчитал от сотни до полутораста мотоциклов.
— Далеко до Бостона?
— Миль девяносто.
— Плохо, что они преследуют нас, а не мчатся навстречу, — проговорил Таннер и навел на задний экран перекрестье прицела.
— Это что? — поинтересовалась Корнелия.
— Крест. Я собираюсь их распять.
Она улыбнулась и порывисто сжала его руку.
— Можно мне помочь? Ненавижу этих ублюдков!
— Чуть погодя, — отозвался Таннер. — Чуть погодя, уверен.
Он потянулся назад, достал шесть ручных гранат, повесил их на свой широкий черный пояс и засунул туда же револьвер. Девушке он протянул винтовку.
— Умеешь обращаться?
— Да, — немедленно ответила она.
— Хорошо.
Таннер не отрывал взгляда от пляшущих на экране огней.
— Какого черта тянет эта буря?! — пробормотал он, когда огни сместились ближе, и в тумане стали вырисовываться очертания.
Когда они приблизились на сотню ярдов, Таннер швырнул первую гранату. Она взмыла в сером воздухе и через пять секунд взорвалась с грохотом и вспышкой. Огни непосредственно сзади остались, и Таннер начал бить из пулеметов, водя прицелом из стороны в сторону. Затем он пустил еще одну гранату.
— Ты их остановил?
— На время. Огни еще видны, но уже подальше.
Через несколько минут они достигли вершины холма, места, где туман разошелся, и сверху появилось темное небо. Потом они вновь устремились вниз, и справа поднялась стена из камня, глины и грязи. Спускаясь, Таннер изучал ее внимательным взглядом.
Когда дорога выровнялась, и машина въехала на самую низкую точку, он включил фары на полную яркость и стал выискивать участок, где стена отодвигалась подальше.
Сзади выплеснулось море надвигающихся огней.
Таннер нашел достаточно широкое место, развернулся так резко, что его занесло, и встал лицом к преследователям. Теперь стена была слева.
Он поднял ракеты, пустил одну, поднял на пять градусов, пустил две, поднял еще на пять градусов и пустил три. Потом сбросил на пятнадцать градусов вниз и дал еще одну.
Туман вспыхнул, раздался грохот катящихся камней. Земля задрожала — начался обвал. Таннер вывернул руль вправо, отводя машину назад, и пустил две ракеты прямо перед собой. Теперь с туманом смешалась пыль; почва продолжала трястись.
Он развернулся и вновь поехал вперед.
— Надеюсь, это их остановит…
Он зажег две сигареты и протянул одну Корнелии.
Через пять минут они поднялись на пригорок. Налетевший ветер разогнал туман, и тогда сзади появились огни.
Полезла вверх радиоактивность. Таннер внимательно осмотрелся и заметил вдали кратер.
— Вот он, — раздался голос девушки. — Здесь с дороги надо сходить. Держись правее.
— Понял.
Сзади послышались выстрелы — первые за весь день. Он навел прицел, но стрелять не стал. Расстояние было слишком велико.
— Ты проредил их вдвое, — сказала Корнелия. — Даже больше. И все же это крепкие ребята.
— Вижу…
Машина вспарывала туман. Таннер пересчитал оставшиеся гранаты. Гранаты кончались…
Он свернул направо, когда автомобиль запрыгал на выбоинах в бетоне. Радиоактивность повышалась. Кратер был примерно в тысяче ярдов левее.
Дождь шел все сильнее. Сзади из мглы выплыли огни. Таннер прицелился в самый яркий и выстрелил. Огонь потух. Навел еще на один и снова выстрелил. И тот потух.
— Еще парочка, — заметил Таннер. Однако теперь сзади послышались выстрелы.
Он взялся за правосторонние пулеметы, и на экране появилось перекрестье прицела. Когда там выросли три мотоциклиста, пытающихся обойти его с фланга, он открыл огонь и уложил их. Сзади опять поднялась стрельба, но он не отвечал, переведя все внимание на дорогу.
— Их двадцать девять, — сообщила Корни.
Таннер на бешеной скорости вел машину среди булыжников и сосредоточенно курил.
Через пять минут его обошли с флангов. Он не стрелял, экономя патроны и подпуская их ближе. И лишь когда они почти сомкнулись, он навел пулеметы и обстрелял каждый огонь в пределах досягаемости, одновременно вжимая акселератор.
— Уложил шестерых, — сказала Корнелия, но Таннер слушал доносящуюся стрельбу.
Он швырнул назад гранату, а когда попытался бросить вторую, замок только клацнул.
Теперь он стрелял лишь по отдельным целям и когда был совершенно уверен. Вскоре впереди показалась дорога.
— Держись параллельно, — посоветовала Корнелия. — Тут укатано. По дороге нельзя ехать еще с милю.
Пули рикошетировали от бронированного корпуса машины. Таннер не отвечал. Он несся вдоль зарослей кустарника и деревьев, полураскрытых в цепком тумане, а дождь все усиливался.
Когда они выскочили на шоссе, он бросил взгляд на огни и спросил:
— Сколько теперь?
— Около двадцати. Как у нас дела?
— Меня беспокоят шины. Если попадет пуля, они не выдержат. И еще шальной выстрел может разбить «глаз». А кроме этого нам бояться нечего. Даже если они остановят машину, нас еще надо извлечь.
Мотоциклисты приблизились. Были видны оранжевые вспышки, и доносились звуки выстрелов.
— Держись! — процедил Таннер и ударил по тормозам. Автомобиль завертелся и пошел юзом по мокрому асфальту.
Огни внезапно оказались совсем рядом, и Таннер пустил назад струю пламени. Мотоциклисты шарахнулись в стороны, и он врубил боковые огнеметы.
Потом он снял ногу с тормоза и вдавил акселератор, не задерживаясь, чтобы оценить свою работу.
Машина рванулась вперед, и Таннер услышал смех Корнелии.
— О боже, как ты их кладешь! Ты кладешь всю их проклятую банду!
— Невелика радость, — процедил он. — Огни есть?
— Нет. — Затем через несколько секунд: — Три. — Потом: — Семь. — И, наконец: — Тринадцать.
Таннер сжал зубы.
— Проклятье. Кончается…
— Что кончается?
— Все: удача, топливо, патроны… Пожалуй, тебе лучше было остаться там, где я тебя подобрал.
— Нет, — отрезала она. — Я с тобой. До конца.
— Значит, ты чокнутая, — сказал Таннер. — Я еще цел. Когда меня ранят, будет совсем другая музыка.
— Ну что ж, — произнесла она. — Увидишь, как я запою.
Он протянул руку и сжал ее бедро.
— Хорошо, Корни. Держись, мы еще повоюем.
Таннер потянулся за сигаретой, обнаружил, что пачка пуста, и выругался. Она открыла свежую пачку и прикурила ему сигарету.
Туман стал рассеиваться. К тому времени, как он докурил, видимость улучшилась. Ясно различались прижавшиеся к мотоциклам фигурки. Они ехали следом, но догнать не пытались.
— Если они просто хотят составить нам компанию, я не возражаю, — заметил Таннер.
Но потом раздались выстрелы, и послышался свист вырывающегося из шины воздуха. Он сбавил скорость и открыл огонь. Несколько мотоциклистов упали.
Сзади опять стали стрелять. Полетела вторая шина. Таннер притормозил, развернулся так, что машину занесло, и, встав лицом к противнику, выпустил одну за другой все оставшиеся ракеты. Потом стал поливать их из лобовых пулеметов, пока мотоциклисты не рассыпались по сторонам. Тогда он открыл огонь слева. Затем справа.
Патроны в правосторонних пулеметах кончились, и он вновь стал бить слева. Потом бросил оставшиеся гранаты.
Теперь стреляли только из пяти мест — трое слева и двое справа — откуда-то из-за деревьев, растущих вдоль дороги. Вокруг валялись тела и разбитые мотоциклы; некоторые еще дымились. Асфальт был разворочен и исковеркан.
Таннер развернул машину и медленно поехал на шести колесах.
— Мы безоружны, Корни.
— Что ж, им пришлось еще хуже.
— Да…
На заднем экране показались пять выехавших на дорогу мотоциклистов. Они держались на порядочном расстоянии, но не отставали.
Таннер попробовал войти в связь по рации, но ответа не получил. Он резко остановился — мотоциклисты тоже остановились, далеко-далеко позади.
— По крайней мере, они нас боятся. Считают, что у нас есть зубы.
— Есть, — уверенно сказала она.
— Да, но не те, что они думают.
— Еще получше.
— Приятно иметь дело с оптимистом, — проговорил Таннер и медленно тронулся с места.
Мотоциклисты двинулись вслед, держась в отдалении. Таннер следил за ними по экранам и сдавленно выругался.
Через некоторое время они стали приближаться. Двигатель ревел на полной мощности, но пять мотоциклистов нагоняли.
Подъехав вплотную, они стали стрелять. Несколько пуль отрикошетило, а потом Таннер услышал, как полетела еще одна шина.
Он снова остановился; мотоциклисты держались сзади, вне досягаемости огнеметов. Таннер чертыхнулся и поехал дальше. Машину водило из стороны в сторону и кренило вправо. На обочине стоял врезавшийся в дерево грузовик — все стекла разбиты, колеса сняты, на водительском месте скрючился над рулем скелет… Вокруг скользили клочья тумана. Солнце померкло; темная полоса в небе расширилась и начала извергать дождь с пылью и мелкими камнями. «Хорошо, — подумал Таннер, когда в крышу забарабанило. — Хоть бы посильнее». И его желание исполнилось. Земля задрожала, северный небосклон озарился голубым сиянием. В грохоте выделился рев, и с оглушающим треском справа упал валун.
— Надеюсь, следующий свалится на наших дружков.
Впереди показалось оранжевое свечение. Подсознательно Таннер заметил его еще пару минут назад, но только сейчас обратил внимание.
— Вулкан! — воскликнула Корни. — Значит, нам осталось миль семьдесят, не больше.
Теперь трудно было сказать, продолжалась ли стрельба. Раздающаяся со всех сторон канонада могла заглушить любые выстрелы, а падающий гравий был похлеще рикошетирующих пуль. Пять фар упорно держались сзади.
Таннер достал «магнум», а из бокового кармашка — коробку патронов к нему, и протянул девушке.
— Держи. Патроны в карман.
Вдруг от пяти огней сзади осталось четыре, а остальные сбавили скорость, потускнели.
— Надеюсь, несчастный случай, — вслух подумал Таннер.
Показалась гора — усеченный конус, истекающий огнем. Они покинули дорогу и съехали влево, на хорошо наезженную колею. Пока они объезжали вулкан — на это ушло минут двадцать — появились их преследователи и стали медленно приближаться.
Таннер вернулся на дорогу и погнал по дрожащей земле. В небе блуждали зеленые огни; вокруг падали тяжелые бесформенные глыбы. Машину вело в сторону, она с трудом поддавалась управлению; скорость не поднималась выше сорока миль в час. Из радио доносился только треск.
Таннер миновал крутой поворот, остановился, потушил весь свет, вытащил чеку из гранаты и стал ждать.
Когда на экране появились огни, он распахнул дверцу, выпрыгнул и швырнул гранату сквозь завесу дождя.
Он был за рулем и вел машину прежде, чем раздался взрыв, и на экране возникла вспышка.
Девушка истерически рассмеялась.
— Ты накрыл их, Черт! Ты их накрыл!
Таннер приложился к фляге, и Корни допила то, что осталось. Они закурили.
По разбитой скользкой дороге машина поднялась на пригорок и покатила вниз. Чем дальше они спускались, тем гуще становился туман.
Из мглы возник свет, и Таннер приготовил огнеметы. Однако это был просто грузовик, мирно ехавший навстречу.
В следующие полчаса им повстречались еще два.
Снова заполыхали молнии, и начали падать камни размером с кулак. Таннер свернул с дороги и въехал в рощу, под кроны высоких деревьев. Небо совершенно потемнело, стало черным как смоль, потеряв даже голубоватое свечение.
Они ждали три часа, но буря не утихала. Один за другим погасли четыре обзорных экрана, а пятый показывал только мрак под колесами. Последнее, что увидел Таннер, было колоссальное расщепленное дерево с надломанной макушкой. Оно раскачивалась из стороны в сторону, готовое вот-вот упасть. Несколько раз что-то с ужасающим треском разбивалось над их головами, и машина тяжело содрогалась. Крыша в трех местах глубоко прогнулась. Освещение потускнело, затем опять вспыхнуло. Из радио теперь не раздавалось даже шума.
— Плохо дело, — проговорил Таннер.
— Да.
— У нас есть один шанс, если переживем бурю.
— Какой?
— В багажнике два мотоцикла.
Они откинули сиденья, курили и ждали. Через некоторое время погас свет.
Ураган бушевал весь день и половину ночи. Они заснули внутри искалеченной машины, и та их защитила. Когда немного стихло, Таннер приоткрыл дверцу и выглянул наружу.
— Подождем до утра, — сказал он.
Корнелия взяла его за руку, и они опять заснули.

15 

На рассвете Таннер прошлепал по грязи через нападавшие ветки, камни и дохлую рыбу, открыл багажник и снял с креплений мотоциклы. Он проверил их и залил баки горючим.
Потом пролез в машину и снял заднее сиденье, под которым лежал наглухо завинченный алюминиевый ящик — его груз. Таннер подхватил его и отнес к своему мотоциклу.
— Здесь лекарство? — спросила Корни.
Он кивнул.
— Уж не знаю, как оно хранится, может, даже охлаждается, но ящик не очень тяжелый, его можно поставить на мотоцикл сзади. Возьми в одном из отделений ремни, и где-то там бумага, моя амнистия. Большой плотный конверт.
Она все достала и помогла укрепить ящик на мотоцикле.
— Придется ехать медленно, — сказал Таннер, когда они выкатили машины на дорогу.
Он закинул за плечо винтовку, натянул перчатки и завел мотор. Она сделала то же самое, и они бок о бок поехали по шоссе.
Примерно через час навстречу прошли две автомашины. Сидевшие сзади дети прильнули к окнам и проводили мотоциклистов долгими взглядами. У водителя второй машины под мышкой висела кобура.
В розовом небе за решеткой угрожающе-мрачных полос поднималось серебряное солнце. Оно было тусклым, но Таннер все равно надвинул на глаза защитные очки. У подножия холмов лежал туман, воздух был влажным и прохладным.
Дорога стала заметно лучше. Таннер ехал, погрузившись в мысли о Бостоне.
Около полудня сквозь шум моторов донесся выстрел. Сперва Таннер решил, что ему послышалось, но выстрел повторился. Корни вскрикнула, свернула с дороги и врезалась в булыжник. Таннер инстинктивно пригнул голову, резко затормозил, съехал на обочину, прислонил мотоцикл к дереву и бросился на землю.
Он стянул с правой руки перчатку и сполз в канаву. Оттуда была видна Корни. Она лежала без движения, и на ее груди была кровь.
Стреляли откуда-то из-за холма, и ему показалось, что он заметил ружейный ствол. Таннер снял с плеча винтовку, выстрелил и сразу же отполз влево. Ответная пуля взметнула пыль у его головы, и он, извиваясь как червяк, прополз футов пятнадцать к груде камней. Там, свернувшись калачиком, Таннер выдернул чеку, вспрыгнул на ноги и швырнул гранату. Он упал на землю одновременно с выстрелом и приготовил вторую гранату. Грохот, вспышка; вокруг стали падать комья грязи… Таннер вскочил, бросил вторую гранату и побежал вперед, держа винтовку наготове.
Это было лишним. От стрелявшего остались только лохмотья одежды. Таннер вернулся к Корнелии.
Она не дышала, и сердце не билось, и он понял, что это значит.
Он руками разрыл глубже канаву, из которой отстреливался, опустил туда тело, закидал грязью и вкатил на могилу ее мотоцикл. Он достал нож и на передке машины выцарапал: «Ее звали Корнелия. Я не знаю, сколько ей лет, откуда она родом и как ее фамилия, но она была подругой Черта Таннера, и я ее любил».
Потом завел свой мотоцикл и поехал. До Бостона оставалось около тридцати миль.

16 

Через некоторое время сзади послышался шум мотора. С боковой грунтовой дороги на шоссе выскочил «Харли», и уйти от него с таким грузом было невозможно. Таннер не увеличил скорость и позволил себя догнать.
Вскоре с ним поравнялся высокий худой мужчина с огненно-рыжей бородой. Он улыбнулся, снял с руля правую руку и махнул в сторону обочины.
Таннер затормозил и остановился.
— Куда спешишь, парень? — спросил рыжебородый.
— В Бостон.
— Что у тебя в ящике?
— Так, средства всякие.
— Травка? — Брови мужчины полезли вверх, и губы вновь растянулись в улыбке.
— Средства от болезни в Бостоне.
В руке рыжебородого появился пистолет.
— Слазь с мотоцикла.
Таннер повиновался. Рыжебородый поднял руку, и из кустов на обочине вышел человек.
— Откати машину этого типа дальше по шоссе ярдов на двести и поставь посередине. Потом вернись на место.
— В чем дело? — спросил Таннер.
— Как тебя звать? — будто не слыша, потребовал рыжебородый.
— Черт. Черт Таннер.
— Катись ты к черту!
Таннер пожал плечами, стянул правую перчатку и показал кулак.
— Не верю, — сказал рыжебородый, глядя на татуировку.
— Как знаешь…
— Заткнись! — взревел рыжебородый и снова поднял левую руку. В зарослях кустарника появилось какое-то движение. Человек двадцать или тридцать выкатили свои мотоциклы и выстроились по обоим сторонам долги.
— Меня зовут Большой Брат, — заявил рыжебородый.
— Рад познакомиться.
— Знаешь, что тебе сейчас надо делать?
— Могу догадаться.
— Пойдешь к своему мотоциклу и попробуешь его забрать.
Таннер улыбнулся.
— Это будет трудно?
— Плевое дело! Только сперва отдай винтовку. — Большой Брат поднял руку, и вдоль дороги один за другим затарахтели мотоциклы. — Шагай.
— Ты думаешь, я псих?
— Нет. Давай винтовку и топай.
Снимая винтовку с плеча, Таннер продолжил движение и ударил под рыжую бороду. Потом бросил винтовку, сорвал с пояса гранату, выдернул чеку и швырнул ее влево. Она не успела еще взорваться, как он выхватил вторую и бросил направо. К тому времени мотоциклисты начали двигаться вперед, к нему.
Таннер упал и выставил перед собой винтовку. Одновременно раздался первый взрыв. Когда раздался второй, Таннер уже стрелял.
Он уложил троих, затем поднялся и стал пятиться, стреляя с бедра. Патроны кончились, перезаряжать было некогда. Таннер трижды успел выстрелить из револьвера, прежде чем его свалили ударом цепи по голове.
Он очнулся от рева моторов. Вокруг кружили два мотоциклиста; одним из них был Большой Брат. На дороге валялись тела. Едва Таннер поднялся, как его сшибли колесом. Он пополз вправо и застонал от боли — по пальцам проехали шины, а затем последовал удар цепью по рукам.
Но он заметил камень и поджидал, пока мотоциклист вновь приблизится. Тогда он вскарабкался на ноги и швырнул свое тело на подъехавшего врага. Схваченный камень в правой руке поднялся и опустился, один раз. При этом Таннера протащило по дороге, а когда он упал, на него наехал второй мотоцикл.
Бок пронзила невыносимая боль, словно разом сломались все кости. И все же, превозмогая застилавшую глаза пелену, Таннер протянул руку и ухватился за подпорку мотоцикла. Его проволокло футов десять, прежде чем он вытащил из ботинка кинжал. Он ударил вверх, и тонкий лист металла поддался. Потом его пальцы разжались, он упал на бетон и почувствовал запах бензина. Рука нырнула в карман куртки и извлекла зажигалку.
В двадцати футах впереди Большой Брат разворачивался, из пробитого бензобака на дорогу текло горючее.
Таннер приготовил зажигалку — с колпачком в виде черепа и крылышками по бокам. Палец крутанул колесико, посыпались искры, и загорелся фитиль. Таннер поднес его к луже бензина, и вспыхнувшее пламя прочертило на бетоне огненный след.
Большой Брат уже закончил разворот и, принявшись к рулю, мчался на Таннера, когда увидел, что произошло. Его глаза расширились, и ухмылка мгновенно слетела с лица. Он попытался спрыгнуть с мотоцикла, но было уже поздно.
Бензобак под ним взорвался, и Большой Брат рухнул на землю с куском железа в голове.
Таннера захлестнул огонь, он слабо забил руками, пытаясь погасить языки пламени. Тело было в крови, члены сковала смертельная усталость. Он увидел свой мотоцикл, невредимо стоящий дальше на дороге, и пополз.
Добравшись до мотоцикла, Таннер перекинул тело через сиденье и лежал, свесившись, минут десять, не в силах пошевелиться. Дважды его вырвало.
Через час он сумел оседлать мотоцикл, но не проехал и полумили, как навалились дурнота и головокружение.
Таннер съехал с дороги и последним усилием закатил мотоцикл в кусты. Затем, пошатываясь, упал на землю, и все погрузилось во тьму.

17 

Первое, что он увидел, очнувшись, была высохшая корка крови на боку. Левая рука распухла и посинела. Пальцы на ней раздулись и окостенели. Когда Таннер попытался их согнуть, то чуть не закричал от дикой боли. Голова раскалывалась, во рту стоял привкус бензина. Борода обгорела, правый глаз затек и почти не открывался. Таннер был таким усталым и разбитым, что долгое время лежал без движения, не в силах шевельнуться.
— Корни… — пробормотал он, и затем: — Черт подери!..
В памяти вдруг всплыло все, что произошло, и перед глазами живо встали яркие картины.
Таннер задрожал, и не только от сырого тумана. Влага пропитала брезентовые штаны, ноги замерзли. Тьма стояла кромешная. Вдали послышался шум подходящей машины.
Таннер с трудом перевернулся на живот и положил голову на локоть. Мысленно он вернулся в свою тюремную камеру — теперь она казалась почти раем. Потом он подумал о Денни — ему, должно быть, сейчас тоже плохо. Таннер скривился от боли. «У меня у самого, наверное, сломана пара ребер». И еще он подумал о чудовищных тварях юго-запада и о темноглазом Греге… Его мысли вернулись к Лос-Анджелесу и к побережью, к старой банде, к Большому Рейду. Все, с этим покончено навсегда… Потом мимо него прошла Корни, и на груди ее была кровь. Таннер яростно зажевал бороду и крепко сжал веки. Они могли бы вместе добраться до Бостона… Сколько еще осталось?
Он вскарабкался на колени и пополз вперед, пока не почувствовал перед собой что-то твердое. Дерево. Таннер сел, привалился к нему спиной, и дрожащей рукой полез в карман куртки. Из смятой пачки он вытащил сигарету, разгладил и вспомнил, что зажигалка осталась где-то на дороге. Таннер ощупал карманы и нашел отсыревший коробок. Третья спичка зажглась. Он глубоко затянулся и неожиданно задрожал от озноба. Его захлестнула волна лихорадки. Он судорожно закашлялся, расстегивая воротник, и почувствовал во рту вкус крови.
Все его оружие исчезло, кроме непосильно тяжелой гранаты на поясе.
Наверху во тьме раздалось громыхание. После шестой затяжки сигарета выскользнула из пальцев и зашипела на влажном мхе. Голова Таннера упала на грудь, и все исчезло.
Наверное, была буря. Он не помнил. Он очнулся, лежа на правом боку спиной к дереву. Ветер унес туман, и в небе светило розовое полуденное солнце. Издалека доносилось щебетанье птиц. Таннер выдавил ругательство и почувствовал, как пересохло горло. Внезапно страшно захотелось пить. Он подполз к мутной луже и утолил жажду.
Немного отдохнув, он поднялся на ноги, добрел до спрятанного мотоцикла и там дрожащими руками закурил сигарету.
Часы были разбиты, и Таннер понятия не имел, сколько сейчас времени. Когда он тронулся в путь, солнце уже скатывалось к горизонту. В ушах свистел ветер, как бы ограждая от непрошеных мыслей. Сзади к багажнику был надежно привязан груз. Таннеру представилось, как кто-то открывает ящик и находит груду разбитых ампул… Он попеременно хохотал и ругался.
Попадались встречные машины, но ни одна не ехала к городу. Дорога была в отличном состоянии. По сторонам стояли дома, но Таннер не останавливался. Больше он вообще не собирался останавливаться — если не остановят…
Солнце спустилось еще ниже, и небо потемнело. Судя по дорожному указателю, до Бостона оставалось 18 миль. Через десять минут Таннер зажег фару.
Затем он поднялся на пригорок и, перед тем как начать спуск, немного притормозил.
Далеко внизу сияли огни, и чуть слышно раздавался мерный колокольный звон. Бьющий в лицо ветер донес знакомый привкус морской соли.
Солнца скрылось за холмом, и Таннер ехал в бесконечной тени. Высоко в небе, меж двух черных полос, появилась звездочка… Теперь огни мерцали и по сторонам, дома стояли теснее и придвинулись ближе к шоссе.
Он почти уже на месте. К кому обратиться в городе? В Лос-Анджелесе ему этого не сказали.
Таннер потряс головой, пытаясь разогнать туман.
Улица была тиха и безлюдна. Он нажал на клаксон, и между зданий раскатилось гулкое эхо. В доме слева светился огонь.
Таннер остановился, перешел улицу и заколотил в дверь. Один телефонный звонок — и дело сделано. Изнутри не раздавалось ни звука. Он толкнул дверь и обнаружил, что она заперта.
Может быть, тут все умерли? Может быть, уже вообще не осталось живых?… Придется вламываться. Таннер сходил к мотоциклу за отверткой и вернулся к двери.
Выстрел и звук двигателя он услышал одновременно.
Таннер быстро повернулся и стал спиной к стене, сжав в руке гранату.
— Стой! — раздалось из мегафона на подъехавшей машине. — Стреляем без предупреждения!
Таннер покорно поднял руки на уровень головы.
В машине были двое полицейских, и тот, кто сидел на месте пассажира, нацеливал в живот Таннера револьвер.
— Ты арестован, — объявил он.
Водитель вылез из машины, обогнул ее спереди и медленно приблизился, позвякивая наручниками.
— Ну-ка, давай ручки…
И Таннер протянул ему чеку от гранаты.
Полицейский тупо уставился на нее, и в его глазах вспыхнул ужас.
— У него бомба!
Таннер криво усмехнулся.
— Заткнитесь и слушайте. Или стреляйте, и тогда вместе отправимся на тот свет. Мне надо добраться до телефона. Ящик на багажнике мотоцикла полон сыворотки Хавкина. Я привез ее из Лос-Анджелеса.
— По Долине на мотоцикле?!
— Моя машина сдохла на полпути от Олбани, как и те ребята, которые хотели меня остановить. А теперь заберите лекарство и доставьте его куда следует.
— Как вы себя чувствуете, мистер?
— Мне нездоровится. — Таннер выдавил ухмылку. — Пока держусь, но рука устала.
Он вытащил из куртки письмо и передал его полицейскому с наручниками.
— Моя амнистия. Выдана Калифорнией на прошлой неделе.
Полицейский открыл конверт и вытащил бумагу.
— Похоже на правду, — произнес он. — Выходит, Брейди доехал…
— Брейди мертв, — оборвал его Таннер. — Послушайте, мне плохо. Сделайте что-нибудь!
— О боже, держите эту штуку крепко! Садитесь в машину. Сейчас, мы только снимем ящик — это одна минута! Потом подскочим к реке, и вы бросите гранату. А пока держите ее изо всех сил!
Они отвязали ящик с лекарством и поставили на заднее сиденье. Правое переднее стекло опустили, и Таннер сел рядом с водителем, высунув руку наружу. Взревела сирена.
Боль постепенно распространялась по всей руке до плеча. Как было бы приятно разжать пальцы…
— Где вы тут держите свою поганую реку?
— Еще чуть-чуть, осталось совсем немного.
— Поспешите… — выдавил Таннер.
— Заедем на мост — и бросайте как можно дальше.
— Проклятье, у меня нет сил…
— Жми, Джерри!
— Я жму, кретин, но мы не на крыльях!
— Мне дурно… Я, кажется, вырубаюсь…
Машина внеслась на мост и с диким скрежетом остановилась. Таннер не успел открыть дверцу, как оба полицейских уже были около него. Он пошатнулся, и они подхватили его, подвели к ограждению.
— По-моему, я не…
Он выпрямился, отвел руку назад и швырнул гранату. Далеко внизу раздался взрыв, и вода забурлила.
Полицейские вздохнули, а Таннер хрипло рассмеялся.
— Со мной все в порядке. Я вас просто подкалывал.
— Ах ты!..
Потом он упал, и в свете фонарей они увидели, как разлилась по его лицу мертвенная бледность.

18 

Весной, в день открытия памятника Черту Таннеру, когда заметили, что на постаменте выцарапаны непристойные слова, никто не догадался спросить у очевидного виновника, зачем он это сделал. А на следующий день было уже поздно, потому что он исчез из Бостона, не оставив своего адреса. Одну из украденных в тот день машин в городе никогда больше не видели.
Бронзового Таннера на бронзовом «Харли» почистили и вновь спрятали под покрывалом, дабы сохранить для грядущих поколений. Но ветер, врывающийся на городскую площадь, все так же наносит грязь, и небеса выливают на него нечистоты.